Письма 1816-1825 г.г (Бестужев-Марлинский) — ДО

А. А. Бестужев до 14 декабря 1825 г.

Материалы, публикуемые здесь, а также в статье Г. В. Прохорова, извлекаются из архива братьев Бестужевых, хранящегося в Пушкинском Доме, в собрании «Русской Старины», под №№ 5569, 5571—5592, 5698 и 5724. Архив этот был получен М. И. Семевским в 1860—1870-х годах от последних представителей семьи Бестужевых — Михаила Александровича и Елены Александровны. В письмах и документах его ярко и полно отражается жизнь этого замечательного, высококультурного гнезда декабристов, с конца ХѴІП до второй половины XIX века: личные и семейные отношения, литературная и общественная деятельность, ссылка и трагическая судьба пяти братьев, всех более или менее пострадавших после 14 декабря. Этот богатый материал был частично использован М. И. Семевским. Напечатать весь архив целиком пока не представляется возможным. В настоящем сборнике из этого архива публикуются лишь некоторые материалы, относящиеся к жизни и творчеству того из братьев Бестужевых, кто оставил наиболее яркий след по себе, не столько, как деятель Тайного Общества — таким он никогда и нс был — сколько как писатель и человек — Александра (Марлииского). Из этих материалов выбраны цельные, законченные группы документов, характеризующие два момента его личной и общественной биографии: его молодые годы и жизнь до 14 декабря.

Семилетие, предшествовавшее катастрофе 14 декабря, было для Александра Бестужева временем творческого роста и созревания, формирования его умственной и нравственной личности, временем блестящих успехов в области литературы и быстрого возвышения по служебной и общественной лестнице.

Еще в 1819 году его первое журнальное предприятие — журнал «Зимцерла» — провалилось, потому что цензурный комитет нашел, что будущий издатель слишком молод, его печатные статьи «не отличаются ни чистотою слога, ни правильностью языка» и, наконец, в его программе замечено «въ десяти не болѣе строкахъ три ошибки противъ правописанія, что доказываетъ по меньшей мѣрѣ невнимательность и небрежность Бестужева»… А через 6 лет, в 1825 году, этот «полуграмотный драгун» был уже известнейшим литератором, издателем самого популярного, ценимого и влиятельного альманаха, автором прославленных повестей и ежегодных критических обзоров, ожидавшихся с нетерпением и возбуждавших напряженную полемику; был другом и знакомцем всех известнейших литераторов своего времени, деятельным членом литературных обществ, прозаиком, на которого Пушкин возлагал надежды, как на будущего создателя русского романа; из безвестного, неродовитого и очень небогатого гвардейского офицера стал любимым, блестящим адъютантом герцога Александра Виртембергского, брата вдовствующей императрицы, — адъютантом, которому открывались уже двери высшего петервургского общества; был, наконец — между прочим, отдавая дань распространенным вольнолюбивым идеям, горячему темпераменту, врожденному честолюбию и тесной дружбе с таким человеком, как Рылеев, — был видным, хотя и не деятельным членом Северного Тайного Общества.

Все, казалось, ему улыбалось: широкая жизненная дорога была перед ним открыта, и он шел по ней уверенно, жадно ловя впечатления и радости жизни… День 14-го декабря разрушил его надежды и бросил в каземат Петропавловской крепости. Жизнь кончилась — время остановилось. Наступила пора испытаний и горького раздумья. Из крепости он вышел, хотя и не потерявший воли и жажды жизни, но изменившимся, иным человеком — и в тяжелой борьбе с окружающим гнетом, в горьком сознании безнадежно-сломленной и придушенной жизни, прожил остальные 13 лет.

Жизнь его после 1826 года нам довольно известна. Но подготовительный, первый период его биографии слабо освещен до сих пор в литературе. Мы сочли, поэтому, нужным выбрать весь материал, к нему относящийся, в виде писем и дневников, как бы мало-значительны ни казались многие их подробности, касающиеся частного, семейного или служебного быта.

Публикуемый материал распадается на несколько групп. В него входят письма Александра Бестужева и письма к нему брата Николая, записки Александра о поездке в Москву в 1823 году и дневник 1824 года. Большая часть писем Александра адресованы к матери, брату Николаю и сестрам; два письма — к С. В. Савицкой, соседке Бестужевых по имению. По содержанию, из 26 писем Александра почти половина (№№ 2—4, 16—18, 22—28) относятся к Петербургской жизни Бестужева — сперва начинающего литератора и простого гвардейского офицера, потом адъютанта герцога Виртембергского и известнейшего писателя; в них, кроме чисто-личных сообщений, вопросов, рассказов и пожеланий нежного сына и любящего брата, много известий литературных, светских и даже иногда общественно-политических; много упоминаний о литературных и светских знакомых, о работе по изданию «Полярной Звѣзды» и проч. — Письма с 5 по 15-е относятся к тому времени, когда, после известного «возмущения» старого Семеновского полка, вся гвардия, в виде наказания и для укрощения строптивого духа, была выведена в поход, весною 1821 года, в западные губернии, на квартиры и на маневры. Из этого похода Бестужев вернулся в Петербург лишь весною 1822 года. Относящиеся к этому же времени письма его к Ф. В. Булгарину были уже напечатаны на страницах «Русской Старины». Печатаемые ныне служат к ним дополнением — более интимного и личного характера, но тем не менее интересным для характеристики среды офицеров и польских помещиков. — Два письма 1824 года посвящены описанию служебной командировки Бестужева в Ригу и дают живой очерк города, его общества и курорта на взморьи. Наконец, одно письмо рассказывает о поездке Бестужева в Москву, в мае 1825 года. Последнее же, 28-е письмо, написано перед самым выступлением 14-го декабря, под впечатлением известия о смерти Александра I и присяги Константину. Оно было опубликовано М. И. Семевским, вместе со снимком одной страницы, но с некоторыми цензурными пропусками, и для полноты воспроизводится здесь.

Особый интерес представляют дневники Александра Бестужева 1823 и 1824 годов. Первый из них — поденное описание поездки в Москву в конце зимы 1823 года, сделанное для памяти, на нескольких листках бумаги. Некоторая часть листков, повидимому, утрачена, но невозможно определить, что именно, так как датировка почти всюду отсутствует. Исходя из датированных записей и из поддающихся датировке записанных фактов, можно определить, что Бестужев пробыл в Москве с 19 февраля по 12 марта включительно, причем датированы 23, 24 февраля, 8, 9, 11 марта; записаны 18 дней, и 4-х дней, таким образом, не хватает. Записи кратки, перечисляют сплошь почти имена и факты: у кого был, с кем виделся, куда ездил, что делал, о чем говорил; сделаны наспех, часто в течение дня, в промежутке двух визитов — но дают живую и полную картину. Они перемежаются с заметками о виденных памятниках и о том, что из достопримечательностей нужно осмотреть; иные из этих заметок введены автором в самый текст дневника, выдержки из других мы даем в примечаниях. — Читая дневник, нельзя не поразиться разносторонности, широте и серьезности интересов Бестужева, и обширности круга его знакомых. Светские отношения, визиты, приемы и балы играют здесь немалую роль — но несравненно меньшую, чем историко-археологические, литературные и обще-научные интересы. Бестужев приехал в Москву, чтобы многое посмотреть и многому научиться — и не терял даром времени. Его патриотические, овеянные романтическою идеализациею, симпатий к русской старине, не имевшие опоры в европейском и служилом Петербурге, здесь, в древней столице, нашли себе широкое применение и обильную пищу — Кремль, соборы, Патриаршая ризница, Троице-Сергиевская лавра, — вся Московская старина, — Университет, Архив Коллегии Иностранных Дел — вот предметы его любопытства и изучения; перед осмотром составляются подробные конспекты того, что нужно видеть; во время и после осмотра — беглые заметки о виденном — о зданиях и связанных с ними исторических событиях, о старинных рукописях и предметах — и не только перечни, но и наблюдения палеографические и исторические — плоды бесед с Калайдовичем, Каченовским и Малиновским. — Знакомства и беседы чисто-литературные занимают не менее важное место в этом, насыщенном содержанием, трех-недельном пребывании в Москве; Бестужев бывает у виднейших Московских литературных деятелей, присутствует в заседании Общества Любителей Российской Словесности — и всюду отмечает споры и собеседования на литературные темы, затягивающиеся далеко за-полночь. — Но не только в истории и в поэзии его интересы: на второй день прибытия он слушает, в заседании Общества испытателей природы, доклады ученых-естественников на специальные темы, а в Университете осматривает все кабинеты. — В светском кругу, наконец, он знакомится с самыми замечательными и типичными фигурами Москвы — и попутно, мимоходом, набрасывает целую рецензию об итальянском театре… Поистине удивительно все это, особенно в 26-летнем Петербургском адъютанте из лейб-драгунских поручиков. Но этот лейб-драгун был уже признанным литератором, издателем только что перед тем выпущенного и в три дня разошедшегося нашумевшего альманаха «Полярная Звѣзда» — он был сам восходящим светилом русской словесности, тогда еще бедной и неокрепшей. И Московские литераторы знали, кого они принимают, и оказывали ему почетный прием. Через две недели после отъезда Бестужева скептический и суровый М. Т. Каченовский писал Ф. В. Булгарину о том, что «А. А. Бестужевъ прелюбезный человѣкъ» и что «наши зажиточные литераторы давали для него праздники»… А князь П. А. Вяземский, сблизившийся с Бестужевым во время его пребывания в Москве, советовал ему передать печатно свои впечатления: «Не пугайтесь затрудненіями и разскажите намъ свою поѣздку въ матушку-Москву. За однѣ личности будутъ въ правѣ сердиться; ихъ, вѣрно, у васъ и не будетъ; а отъ неосновательнаго сердца дураковъ нигдѣ и никакъ не упасешься… Преданія старины; 1812 годъ, который все еще не преломленъ нашими писателями,… русская литература, долго имѣвшая Москву столицею своею и колыбелью, вопреки мнѣнію Булгарина въ обозрѣніи своемъ; нѣкоторыя лица, господствовавшія въ. ней: Новиковъ, Херасковъ и другіе живые покойники; вліяніе Москвы на Россію, пагубное и цѣлебное; цѣлебное въ отношеніи образованности, которая разлилась на губерніи отъ насъ, а не отъ васъ; пагубное потому, что праздность, разсѣянность, глупая роскошь, роговая музыка, крѣпостные виртуозы и въ школѣ палокъ воспитанные актеры, однимъ словомъ, нелѣпое бригадирство съ причетомъ своимъ отъ насъ заразило Россію: все это вставиться можетъ въ раму вашу»… Эти отзывы, а всего более — широкая программа, начертанная Вяземским, ясно показывают значение поездки в Москву для Бестужева и отношение к нему литературных кругов Москвы.

Второй из дневников — иного значения. Он обнимает — с большими, правда, пробелами — весь 1824 год и представляет собою ряд ежедневных заметок на пустых листках памятной книжки, изданной Главным Штабом. Заметки эти — о том, что делал, где был, с кем виделся А. А. Бестужев — характеризуют его будничную, служебную и личную жизнь; иногда — но очень редко — сухая запись событий дополняется лирическими восклицаниями или шутливыми и сатирическими замечаниями, — но чаще они излагаются лишь очень кратко и строго-фактически. Первые месяцы заполнены изо дня в день и с большою подробностью, потом записи становятся реже, в конце года целые месяцы пусты. Дневник отражает полностью жизнь Бестужева. Дежурства у герцога Виртембергского, служебные поездки и поручения, бивачная жизнь при осмотре строющихся дорог — чередуются с перечислением визитов к светским знакомым, обедов и вечеров у литературных, служебных и иных приятелей, собраний Вольного Общества Любителей Российской Словесности, иногда — выездов на балы в большой свет Петербургский. На страницах памятной книжки мелькает множество имен, самых разнообразных. Блестящий адъютант отдает много времени свету, много времени и светским красавицам. Имена их, скрытые инициалами, являются там и сям, сопровождаемые лирическими тирадами или краткими отметками об «amourette»: «наука страсти нежной» была хорошо известна Бестужеву — известна была и ее обратная сторона; разочарование в светской жизни, скука и пустота ее отмечаются не раз в дневнике — и в этом отношении Бестужев может быть причислен к многочисленным прототипам героя Пушкинского романа. Но были у Бестужева иные черты, резко отличающие его от Онегина: сильная воля, большое честолюбие, живые литературные и общественные интересы. По утрам, перед началом светского дня7 он берет уроки английского языка, упорно им занимается, вскоре может читать Вальтер-Скотта, Шекспира и Байрона, печатает в журналах ряд переводов с английского на серьезные общественные темы; он отдает свободное время чтению и литературному творчеству, общению с литераторами и с лучшими из своих современников — деятелями Тайного Общества; в служебных поездках он знакомится с Россией и с народом и самую службу понимает, невидимому, достаточно серьезно и ревностно, критически относясь и к герцогу, своему начальнику, и к окружающим его лицам… Принятие Бестужева в Тайное Общество, происшедшее, через посредство Рылеева, в начале этого года, ничем, конечно, не отражено в дневнике: одним из условий вступления в Общество было — воздержание от какой бы то ни было переписки или записей о нем; но имена будущих декабристов мелькают нередко. Не говоря о ближайшем друге его — Рылееве, упоминаются Батеньков, Митьков, Торсон, Оболенский, Пущин, Оржицкий, бр. Мухановы… Имена опального Адама Мицкевича и его друзей, проводивших с Бестужевым вечер под новый 1825-й год, замыкают собою эту любопытную хронику пред-декабрьского Петербурга.

Как введение к письмам А. А. Бестужева, мы помещаем письмо к нему — вернее, длинное послание — его старшего брата Николая. Старший в семье (р. 1791), офицер флота в то время, как другие братья были почти детьми, Николай заменял им заботливого и любящего отца — а Александр платил ему за это восторженным чувством, доходившим до благоговения и сохранившимся на всю жизнь — стоит только вспомнить отзыв его о Николае, данный в ответах Следственной Комиссии, и упоминания в позднейших письмах. Письмо, печатаемое здесь, прекрасно характеризует их обоих — старшего, уравновешенного и спокойного, с твердой волей и широким взглядом на жизнь; младшего, горячего, порывистого и нетерпеливого, тщеславного и самолюбивого, с желанием первенствовать и покорять жизнь, еще не зная жизни. Оно написано тогда, когда Александр, сменив и бросив одно за другим горное, артиллерийское и морское дело, вступил юнкером лейб-гвардии в Драгунский полк и ждал с нетерпением производства в офицеры.

Н. Измайлов.

1 Н. А. Бестужев А. А. Бестужеву.1

1 Примечания к письмам см. в конце статьи.

Сентября 29 дня [1816 — 1817 г.].

Любезной братъ!

Напрасно ты сомнѣвался когда либо въ моей искренности предъ тобою; но причина малой довѣренности или лучше сказать повѣренности можетъ быть изъяснена такъ: Обстоятельства кои приходятъ тревожить или радовать пасъ въ жизни сей столь многообразны, что надобно имѣть необходимо подлѣ себя человѣка которой бы нѣкоторымъ образомъ есть ли не былъ непосредственнымъ оныхъ наблюдателемъ, по крайней мѣрѣ ходъ оныхъ былъ бы ему извѣстенъ. Такой человѣкъ можетъ быть повѣреннымъ; но и отъ сего укрываются подробности; послѣдствіе коихъ только, даетъ справедливое и точное понятіе и разсужденіе о поступкахъ довѣряющей особы; какимъ я;е бы теперь образомъ могъ я быть къ тебѣ довѣренъ, когда мы видимся можно сказать въ годъ одинъ разъ, и въ сей разъ едва имѣемъ время сказать другъ другу здравствуй или прощай? — разсуди самъ, тѣмъ болѣе что искренность моя не послужитъ ни къ чему ни для меня ни для тебя. — Раскажи я тебѣ случай бывшій со мною: ты не будучи предваренъ ни чемъ, совершенно; — приметъ оной какъ анекдотъ, по дѣйствію и по впечатлѣнію всякихъ вообще обстоятельствъ на посторонняго человѣка; надобно необходимо долгимъ слѣдствіемъ одинакой жизни, одинаково мыслить чтобы быть совершеннымъ участникомъ довѣряемыхъ обстоятельствъ. Но совсѣмъ симъ ты не можешь упрекнуть меня въ неискренности: сколько разъ ты слыхалъ отъ меня всё что только я могъ о себѣ сказать; то что зналъ ты зналъ бы только и тотъ къ коему я имѣлъ бы наивеличайшую довѣренность, и сіе то самое доказываетъ что ты принималъ оное какъ постороннія впечатлѣнія не почитая меня искреннимъ, тогда какъ вся искренность въ семъ заключалась. — Теперь я тебѣ буду говорить яснѣе: мы всѣ представляемъ дружбу, искренность и всѣ прилежащія къ ней качества нѣкими особенными чувствіями; до тѣхъ поръ пока не извѣдаемъ собственною опытностію, полагаемъ что присутствіе друга, разговоры съ нимъ должны имѣть нѣчто особенное, что сердце наше трогается необходимо всѣмъ до него относящимся; но на дѣлѣ оное не такъ бываетъ: ты по неопытности воображалъ что дабы повѣрить тебѣ тайну надлежало бы намъ съ тобою спрятаться, говорить тайкомъ, заставить тебя клясться и такъ далѣе; но я извѣдавъ болѣе нежели ты не дѣлалъ сихъ пустяковъ а ты видя что ошибся въ своемъ ожиданіи ни какъ не полагалъ важнаго въ томъ что я тебѣ сказывать безъ обиняковъ. — Ты ожидалъ впечатлѣнія и обманулся, думалъ видѣть дружбу въ картинномъ видѣ, не нашелъ ее таковою и обманулся въ другой разъ, не почитая оную таковою какова она есть въ самомъ дѣлѣ. — Любовь только подходитъ немного и то съ начала къ тому идеалу которой мы создаемъ изъ книгъ въ нашемъ воображеніи.

Но я знаю что ты хочешь забрать меня въ переписку: скажу тебѣ напередъ что лишняго въ семъ случаѣ не дождешся. — Писать много не охотникъ, а — есть-ли и пишу то право больше дѣльное нежели острое, дѣльное же не займетъ и осьмушки.

Какъ ты ни говори, даже какъ ни увѣряй, что ты уже научился мыслить здраво, я тебѣ не повѣрю пока ты не будешь въ кругу дѣйствій большаго свѣта ибо единая опытность доставляетъ намъ разсудокъ, а не пылкое умозрѣніе, въ коемъ острота замѣняетъ мѣсто здраваго смысла; скажу тебѣ больше: пока не узнаешь женьщинъ, не будешь имѣть яснаго понятія о вещахъ: обращеніе съ ними внушаетъ намъ ту разборчивость и приличіе которыя не могутъ быть замѣнены никакою логикою на свѣтѣ, но которые вмѣстѣ съ оною составляютъ полный курсъ моральнаго образованія. — Не подивись моимъ рѣчамъ, я прежде самъ думалъ также какъ ты, а теперь нашелъ что обращеніе съ мущинами есть чистая Геометрія а обращеніе съ женьщинами хитрая Алгебра посредствомъ коей самыя хитрѣйшія задачи разрѣшаются тогда какъ единой геометріи недостаточно безъ приложенія Аналитики.

Хочешь ли я тебѣ докажу справедливость словъ моихъ: докажу что ты привыкъ думать но не обдумывать, двѣ вещи совершенно различныя. Первая свойственна стихотворцамъ, а вторая намъ прозаикамъ ибо мы живемъ прозою въ семъ мірѣ: однѣ только мечты наши стихотворенія, всё же видимое есть проза. — Ты говоришь что ждешь чину но что оной игрушка, философствуешь надъ сею мыслію прекрасно, и въ ту же минуту уговариваешь искать славы въ новомъ свѣтѣ. — Что это такое? Ботфорта н шлагбаумъ?.. Естьли гы ищешь денегъ: военному неприлично быть корыстолюбивымъ; естьли славы, наемники никогда оной не получаютъ. — Совѣтуешь мнѣ бросить Кронштатъ, и идти дѣлать дѣла ибо говоришь въ 24 года люди дѣла дѣлаютъ: согласенъ; но для чего же ты самъ съ сими прекрасными совѣтами до сихъ поръ не офицеръ, для чего не богатъ и для чего до сихъ поръ тебя случай не сыскалъ? не понимаю? — а думаю потомуже почему я до сихъ поръ я Кронштатѣ, до сихъ поръ малозначущь, и до сихъ поръ ничего важнаго предпринять не могу.

Спасибо за совѣтъ о брагѣ: дѣйствительно ты говоришь, правду; но добрая воля дѣлаетъ болѣе, нежели принужденіе, и потому я совѣтовалъ самъ, читалъ ему твое письмо, а дальнѣйшее оставляю на его произволъ; ибо другъ мой, ты знаешь каковы всѣ Бестужевы, каковъ ты самъ, они принужденія не любятъ. — Ты полагаешь причиною тому что я его не заставилъ ранѣе, мои пустые связи которые меня не стоютъ; благодарю покорно за предпочтеніе передъ всѣми людьми изъ коихъ каждый въ свою очередь имѣетъ связи и въ нихъ находитъ свое удовольствіе. Другъ мой, узнаешь что не должно возвышая одного думать мало о другихъ; человѣкъ рожденъ быть въ обществѣ: уединивъ себя онъ будетъ столь же мало походить на человѣка какъ и Полетаевъ съ которымъ ты мнѣ здѣлалъ честь сравненіемъ, какъ и Полетаевъ говорю я которой дѣлаетъ противное, бросаясь на цѣлой свѣтъ. — Не знаю, былъ ли бы я теперь въ Петербургѣ тѣмъ что я есть теперь, т.-е. офицеромъ на щету начальства, что ты, думаю, повѣришь въ службѣ многое значитъ; а самъ, думаю, простирается и не на одинъ Кронштатъ; осужденъ же будучи судьбою или чемъ ты хочешь назови, служить во флотѣ, я необходимо долженъ служить такъ какъ должно; или ты полагаешь что принявъ намѣреніе, когда либо оставить службу я уже не долженъ заботиться о томъ каково будутъ думать обо мнѣ во весь остатокъ времени естьли я пренебрегу службою. Нѣтъ для сего надобно служить, покуда должно, надобно имѣть связи, и имъ то обязанъ я болѣе вѣроятно, нежели предполагаемымъ тобою во мнѣ мнимымъ достоинствамъ. Въ самомъ дѣлѣ что болѣе здѣлаетъ меня извѣстнымъ гдѣ бы то ни было, какъ не оныя? —

Я говорилъ объ одномъ родѣ связей, какъ будто тебя не понимая, но я вижу куда ты мѣтишь своею матеріею; и потому естьли ты думаешь что связи иного рода возобладали мною, то положимъ, что ты угадалъ, знаешь или слышалъ, мнѣ надлежитъ здѣлать тебѣ вопросъ чемъ ты меня щитаешь, бездѣльникомъ или честнымъ человѣкомъ? — Естьли бездѣльникомъ, то ты правъ, ибо онаго не должны останавливать ни какія связи относящіяся на щетъ его сердца, склонностей, душевного расположенія; онъ имѣетъ въ виду одну только цѣль: собственное возвышеніе; остальные обстоятельства, не должны быть для, него иначе какъ вещами посторонними коими онъ пользуется, для того что оные ему представляются, пли достигаетъ ихъ потому что оные могутъ ему быть полезны; но никто его не свяжетъ, ни что для него нс важно, онъ жертвуетъ всѣмъ для своего эгоизма, и онъ будетъ правъ вмѣстѣ съ тобою ибо мы тогда только цѣнимъ чужія чувства, когда въ насъ оныя заключаются; подобно тому, какъ чувствуешь живо нещастіе другого испытавъ самъ подобное.

Прежде сего вопроса надлежало бы тебя предварить, что человѣкъ созданъ необходимо для того чтобъ испытать различные случаи, въ различное время своей жизни; вѣрь, что тотъ кто упустилъ первые случаи молодости рано или поздно узнаетъ оные, но только съ большею жестокостію нежели въ свое время; есть время для шалостей, есть время для важнѣйшихъ связей, время славы и почестей, наконецъ время скупости или жадности къ деньгамъ и тотъ кто проходитъ сіе поприще назначенное ему судьбою, не измѣняя ни должности своей, ни важнейшимъ обязанностямъ, не заслуживаетъ никакового нареканія. Обратимся же опять къ своему вопросу: естьли ты почитаешь меня честнымъ человѣкомъ, то положивъ что у меня есть связи (ибо есть оные или нѣтъ мнѣ все равно отвѣчать) я тебѣ отвѣчаю: честной человѣкъ идучи по пути жизни, покоряется необходимости сужденной человѣку: любитъ и любитъ искренно. Не основывая своихъ домогательствъ на безчестныхъ правилахъ искать единого удовлетворенія нс заботясь о слѣдствіяхъ и оставя то что связь сія дѣлаетъ его въ свое время щастливѣйшимъ человѣкомъ, онъ полагаетъ оную нужною для сердца, потому что безъ оной человѣкъ сиротѣетъ такъ сказать въ мірѣ, что въ оной чувства его самыя благороднѣйшія образуются и находятъ пищу, что самыя его способности возвышаются, серще удобряется, самая душа пріемлетъ лучшее направленіе. Я могу тебе сказать опытомъ, сколь действуетъ связь сія на все наши способности; даже думаю что въ оной есть нѣчто Божественное, ибо сколь часто я видѣлъ людей не — знавшихъ Бога и обратившихся къ нему потому только что оные полюбили; наконецъ скажу что честный человѣкъ уважая связь свою, уважая предметъ оной, уважаетъ самъ себя. — Скажи же теперь, нападая на мои связи, не обижаешь ли ты меня, не поражаешь ли ты меня въ самое чувствительное мѣсто, нападая симъ самымъ на мою нравственность?.. Знаю, что для тебя покажется странно, читать сіи строки; но еще скажу что до тѣхъ поръ оные тебѣ будутъ непонятны пока не испытаешь самъ собою всѣхъ пружинъ оживляющихъ собою кругъ дѣйствій большаго свѣта; до тѣхъ поръ я не требую чтобы ты извинялся предо мною, ибо требовать сего теперь, было бы, требовать не возможнаго. — Не думай чтобы я хоть крошечку на тебя сердился, но мнѣ надобно же отвѣчать, надобно же показать тебѣ что ты не совсѣмъ то умѣешь обсуживать вещи. — Знаю, что любовь братская заставила тебя говорить такимъ образомъ, знаю что тебѣ жалко меня видѣть бездѣйственнаго; но утѣшся, я слѣдую очень доброй системѣ: извлекать изо всего пользу чтобы мнѣ ни встрѣчалось доброе или злое, и есть ли судьба на долго оставитъ меня въ семъ кругу бездействія, то по крайней мѣрѣ будь увѣренъ любезный что братъ твой, образуетъ сердце свое и характеръ, и естьли не будетъ Героемъ, фениксомъ, то будетъ человѣкомъ.

Мнѣ чрезвычайно пріятно что ты началъ хоть такимъ образомъ переписку; сердиться не для чего за то что всѣ люди не одинаково мыслятъ; я тебѣ здѣлалъ маленькій эскизъ своего образа мыслей; онъ самой смирной, въ немъ нѣтъ скачковъ за то нѣтъ опасности сломить себѣ шею о перваго встрѣчнаго, что какъ я замѣчаю, и какъ пишетъ сестра начало гнѣздиться въ твоемъ образѣ мышленія.

Въ самомъ дѣлѣ, образъ мыслей, нравы товарищей, даже родъ службы, необходимо дѣйствуютъ на нашъ характеръ, нечувствительно перемѣняя направленіе нашихъ мыслей, склонностей, обычаевъ и словомъ сказать перемѣняютъ совершенно человѣка а особливо въ такія мягкія лѣта какъ твои. — Я не потому говорю такъ чтобы ты имѣлъ мягкій характеръ, съ которымъ можно все дѣлать изъ человѣка оной имѣющаго; но не менѣе того люди съ самымъ твердымъ характеромъ уже получившіе основаніе, здаются на примѣры живущихъ съ ними. — Такъ напримѣръ, ты начинаешь уже думать о дуеляхъ, полагаешь истинную честь въ томъ чтобы задирать другихъ или чтобы другіе тебя задирали, думаешь что почтеніе къ тебѣ не иначе можетъ утвердиться какъ только на забіячествѣ. — Я такъ думаю, что здравый разсудокъ необходимо долженъ нами руководствовать во всѣхъ случаяхъ, что не родъ службы намъ образуетъ оной, но что разсудокъ управлять долженъ службою нашею? Оный долженъ быть мѣрою, коею измѣряемъ всѣ дѣянія наши. — Возьми ты свою мѣру въ настоящемъ положеніи твоего разсудка и прикладывай оную къ различнымъ отраслямъ общежитейскихъ состояній и службы; увидишь что мѣра твоя ни к}гды не придется кромѣ твоей службы въ коей что называется: министерство, доведено до высочайшей степени. Нынѣшній militaire, руководствуется слѣдующими правилами: не имѣя способовъ превзойти другихъ достойными качествами и снискать отличіе должнымъ благоразуміемъ, онъ преклоняетъ на свою сторону вниманіе подобнаго ему общества, славою отважнаго или лучше сказать неуступчиваго человѣка; съ нимъ нельзя скоротиться ибо онъ боиться выставить слабую свою сторону, малѣйшее приближеніе онъ щитаетъ обидою, ибо въ самомъ дѣлѣ такому человѣку обидно естьли видятъ вблизи его недостатки; въ такомъ случаѣ онъ лучше любитъ блестѣть на балахъ и вахтпарадахъ нежели показываться въ мирныхъ и дружескихъ обществахъ, ибо въ первомъ случаѣ онъ показывается мгновенно, а въ другомъ подвергается должайшему испытанію; не имѣвъ случая ни на минуту остановиться въ разсѣяной жизни своей, онъ не уважаетъ ничемъ, что могло бы и остановить его; не уважая онъ щитаетъ оное даже не нужнымъ;, привыкши такъ думать, полагаетъ что мысли его справедливы, и такимъ образомъ основываетъ и присваиваетъ себѣ особенной образъ мыслей; безпрестанное же послѣдованіе однихъ и тѣхъ же идей составляютъ и образуютъ характеръ, и военной человѣкъ нынѣшняго свѣта тѣмъ отличнѣе бываетъ чемъ безсовѣстнѣе.

Всякой человѣкъ, прежде нежели здѣлается военнымъ бываетъ человѣкомъ; оставя военную службу долженъ также быть человѣкомъ, слѣдовательно, права и поступки каждаго должны вездѣ быть одинаковы, сколько бы разъ онъ ни перемѣнялъ свое состояніе; но чтобы симъ поступкамъ быть одинаковыми надлежитъ управлять ими по правиламъ вообще для человѣка принятымъ, а не по тѣмъ коими нѣкая часть только людей управляется; общія же правила не иначе какъ въ обществъ избранномъ пріобрѣтаются. — Ты не щитай обществомъ собраніе двадцати или тридцати молодыхъ вѣтренниковъ изъ коихъ каждый поступаетъ по своимъ законамъ; каждый изъ нихъ рано или поздно узнаетъ свои ошибки и вѣроятно исправитъ ихъ; но не лучше ли исправить ихъ какъ можно ранѣе? —

Гдѣ-жь теперь, какъ не въ обществѣ искать своего назначенія, какъ не въ обществѣ учиться мыслить и поступать, какъ не въ немъ усовершенствовать себя, ибо я увѣренъ что лучшій общественный человѣкъ, будетъ лучшимъ офицеромъ; тогда какъ усумнюсь, будетъ ли лучшій офицеръ хорошимъ общественнымъ человѣкомъ; для сего нужны связи, а не визитное Знакомство; для сего не нужно волочиться, какъ думаешь ты дѣлаю я, а нужны твердость и постоянство во всякомъ случаѣ ибо даже постоянное дурачество для меня кажется лучше нежели вѣтренный умъ не умѣющій остановиться ни на единой вещи и тѣмъ самымъ извлечь для себя пользу-

Наконецъ дошелъ я до того что мнѣ сказать хотѣлось: именно, какимъ бы образомъ могъ я съ тобою быть искрененъ, когда образъ мыслей нашихъ столь различенъ; когда то что для меня дорого и свято, для тебя кажется навозною кучею? ты спрашиваешь, не ужели не достанетъ у меня силы согнать муху съ носу? — а слыхалъ ли ты когда-нибудь о сумасшедшемъ который чрезвычайно плѣнялся ангельскимъ пѣніемъ, слышимомъ только въ его воображеніи и который будучи вылѣченъ здѣлался нещастливъ лишившись пріятнаго своего сумасшествія? ^сть ли ты хочешь вся наша жизнь составлена изъ заблужденій, но лишивъ ихъ человѣка, здѣлаешь изъ него суроваго и дикаго звѣря ибо заблужденія сіи естьли не превышаютъ здраваго разсудка дѣлаютъ человѣка щастливымъ. —

Прощай, продолжай совѣтовать мнѣ, только будь разборчивѣе въ мысляхъ, а я что могу скажу; оное не то значитъ чтобы ты остерегался мнѣ что либо говорить; а то чтобы въ собственныхъ своихъ мысляхъ наблюдалъ побольше порядку и связи; тѣмъ болѣе что ты можешь здѣлать оное приложивъ только не много старанія; равно какъ и то что можешь приобрѣсть уваженіе поступками своими не прибѣгая къ помощи кулака или пули. — Сіи доказательства тамъ только должны дѣйствовать, гдѣ умъ не забираетъ.

Твой Николай.

2. А. А. Бестужев — С. В. Савицкой.

[1817—1819 г.?]

Милостивая Государыня Софья Васильевна!

Не нахожу словъ дабы благодарить Васъ за приписку къ Островскому отшельнику. Это напоминаетъ ему вѣрность предковъ нашихъ въ исполненіи обѣщаній, которыя какъ видно по близости мѣсту гдѣ она царствовала досталась вамъ въ наслѣдство: «кто слову измѣнитъ, тому да будетъ стыдно» говаривали они, и вѣрили другъ другу. Теперь только вы оправдываете современниковъ. Вѣсна кажется уѣхала вмѣстѣ съ вами — холодъ оковалъ землю, но ни снѣжинки не порхнуло еще на нее изъ облаковъ, и мы среди зимы катаемся на дрожкахъ. — Дѣвицы жалуются что имъ не во что лить воска, и негдѣ полоть снѣгу: — впротчемъ и вы подвержены такому же нещастію? — Чтожь до меня, то я бы желалъ прихода лѣта — тогда Софья Васильевна л бондировалъ бы всю Ладогу балладами и идиліями — но теперь

Какъ жаль, что вѣютъ здѣсь Бореи — не Зефиры

Что не цвѣтутъ цвѣты,

И словомъ: вѣшнихъ дней не видно красоты!

А то бы волю давъ струнамъ пернатой лиры

(въ простонарѣчіи гусиное перо)

На крыльяхъ юныя мечты,

Я бъ могъ представить васъ, среди полей, кусточковъ,

Гуляющу въ тѣни лѣсовъ

Задумавшуюся при шумѣ ручейковъ

При говорѣ листочковъ

При пѣньи птицъ лѣсныхъ;

И даже вспомнивши тираду изъ Мойны

Вздыхающею — (для картины)

Или въ душѣ съ мечтой съ М-мъ Жанлисъ въ рукѣ

Спѣшите къ Волхову рѣкѣ

То съ пѣснями по ней катаясь въ челнокѣ

То на удѣ и гибкой и дрожащей

Прельстившись чешуей блѣстящей

Влеченіе бьющихся невинныхъ рыбъ изъ волнъ,

То къ старой Ладогѣ стремите утлый чолнъ

И тамъ съ высотъ уже осиротѣлыхъ башенъ

Раздробленныхъ вѣковъ стопой,

На всѣ окрестности бросаете взоръ свой,

Воспоминаете сколь Игорь въ нихъ былъ страшенъ,

Какъ славою сей градъ гремелъ!..

А нынѣ? тамъ, гдѣ мечь о камень точилъ воитель

Гдѣ щитъ войну звучалъ, звѣнели тулы стрѣлъ

Смиренная стоитъ отшельниковъ обитель!

Плющемъ каменья поросли

Упали стѣны и бойницы

И кролики живутъ героевъ средь столицы.

Вы мыслите «такъ все проходитъ на земли!..»

И въ гости на кадриль спѣшите. —

Потомъ я могъ представить Васъ

На берегу крутомъ, где Волховъ волны рьяны

Катитъ черезъ порогъ, черезъ бугры пещаны

Стрѣлой лѣтя отъ глазъ

Я вижу мысленно на сопкѣ вы сидите

На западъ пламенный глядите,

Любуетесь, когда среди пурпурныхъ тучь

Играетъ отразясь послѣдній солнца лучь;

Какъ съ твѣрди мраки льются,

Какъ по холмамъ туманы вьются.

…Вы погрузились въ морѣ думъ;

Вотъ слышится плескъ волнъ, дубравы тихой шумъ

И вѣтровъ хладныхъ завыванье

И подъ курганами подземное стѣнанье.

По чувствамъ трепетъ пробѣжалъ.

Цѣпями призракъ зазвучалъ

О ужасъ! близко… Не пугайтесь…

Не бойтесь мертвецовъ, — съ живыми забавляйтесь,

Въ кругу своихъ

Знакомыхъ и родныхъ.

Объ ужасахъ лишь въ снахъ видайте

Лишь въ жмуркахъ въ мрачности блуждайте.

И стихотворному повѣря не всѣму

Благодарите, вновь зиму,

Котора въ теплыя васъ комнаты загнавши

Вкругъ игръ и радости собравши

Съ сестрами братьями заставила вѣсть дни,

Въ священной отческой сени!

А то бы силою, обильно рифмъ теченья,

И лѣтняго воображенья

Я можетъ быть заставилъ васъ,

Парить изъ Ладоги — по вѣтру на Кавказъ!

Но видъ природы въ Декабрѣ месяцѣ не можетъ воспламенить и поэта — поэта говорю, а я не поэтъ! одно живое воображеніе не даетъ еще права на это имя. — Мнѣ кажется, я вижу теперь все ваше семейство, усѣвшись вкругъ чайного столика, вижу почтеннаго батюшку вашего любующагося дѣтьми, и дѣтей восхищенныхъ его любовію, вашу заботливую матушку путеводительницею юности вашей — вашихъ сестрицъ, братьевъ рѣзвящихся, спорящихъ, разсуждающихъ. — Кажется слышу смѣхъ — даже кажется будто сижу вместѣ съ вами. Тамъ какой то гость разсказываетъ были и небылицы, тамъ Николай дѣлаеть на него коментаріи, тамъ вы вспоминаете вслухъ о Петербургскихъ клубахъ и веселостяхъ и не жалѣете о нихъ. Старшая сестрица наряжаетъ Валеру въ какой нибудь святочный нарядъ, Пульхерія В. разсказываетъ о четырехъ лѣтней своей Олимпіадѣ, которая для ней дороже всѣхъ Греческихъ и Римскихъ вмѣстѣ. Самоваръ кипитъ, трубки дымятся, расказы льются, смѣхъ потрясаетъ чашки, шумъ глушитъ уши, но радуетъ сердце — и время лѣтитъ быстрѣе молніи, скорѣе московскихъ курьеровъ. Но еще все ли я высказалъ? посѣщенія пріемы, игры, танцы, катанья, гулянья и проч. и пр. занимаютъ васъ я думаю не менѣе пріятно во все время праздниковъ.