Версия 2 — ДО

Братья Кривцовы.

Дворянская хроника, по неизданнымъ матеріаламъ.

VII 1).

1) См. «Современникъ», кн. VII, VIII и IX.

Человѣкъ можетъ годы жить безъ перемѣнъ, точно забытый судьбою, и самъ онъ тогда склоненъ забыть о ней, какъ будто нынѣшняя его участь сложилась естественно, не по волѣ, а скорѣе попустительствомъ рока. На дѣлѣ же его жизнь и въ эти годы — только инертное движеніе по пути, куда въ послѣдній разъ поставила его судьба, — и на этомъ пути, въ однообразіи дѣлъ и обстоятельствъ, онъ непрерывно мѣняется внутренно, зрѣя для новаго служенія: въ урочный день судьба болѣе или менѣе рѣзкимъ толчкомъ передвинетъ его на новое мѣсто, для котораго онъ внутренно созрѣлъ. Все это въ порядкѣ вещей; но вотъ что странно: есть какъ-бы круговая порука въ семьяхъ. Случается, цѣлая семья долгое время стоитъ неподвижно — и затѣмъ вдругъ не одинъ только членъ ея, но нѣсколько сразу перемѣщаются, словно судьба, захлопотавшись, наконецъ взглянула въ эту сторону и тогда спѣшитъ уже за одинъ разъ очистить накопившіеся долги всей семьи. Такъ нерѣдко одинъ за другимъ умираютъ два-три члена семьи; между тѣмъ каждый изъ нихъ исполнялъ свой особенный кругъ.

Нѣчто въ этомъ родѣ случилось съ братьями Кривцовыми весною 1827 года: почти одновременно, на протяженіи немногихъ недѣль, пути всѣхъ трехъ братьевъ круто повернули и опредѣлились на всю остальную ихъ жизнь. Въ тѣ самые дни, когда одинъ изъ пяти возковъ, составлявшихъ партію, увозилъ Сергѣя, въ ножныхъ кандалахъ, съ жандармомъ о-бокъ, изъ родной страны въ Сибирь, а Павелъ комфортабельно спѣшилъ на мѣсто своея новой службы въ полуденную Италію, — въ родныхъ палестинахъ обрѣла преждевременный конецъ служебная карьера Николая Ивановича.

Четыре года назадъ, въ апрѣлѣ 1823 года, онъ былъ назначенъ, какъ сказано, тульскимъ гражданскимъ губернаторомъ. Пріѣхалъ онъ въ Тулу въ іюнѣ, а въ февралѣ слѣдующаго года онъ уже выѣзжалъ изъ нея со всѣми домочадцами и со своей англійской обстановкой, заклейменный выговоромъ Сената и сопровождаемый злорадными напутствіями тульскихъ дворянъ. Приблизительно такая же исторія повторилась съ нимъ затѣмъ въ Воронежѣ, потомъ и въ Нижнемъ, — всюду его дѣятельность, кончалась катастрофой, и послѣдняя катастрофа подвела его подъ судъ и осужденіе.

Въ натурѣ Кривцова было что-то нестерпимо-обидное для людей. Именно, оскорбительно было самое его отношеніе къ жизни, этотъ безпощадный деспотизмъ, съ которымъ онъ стремился все живое подчинить своему идеалу геометрической правильности. Жизнь ирраціональна, и равнять ее по ранжиру, вгонять въ какую-либо схему — безнадежное дѣло; секретъ власти заключается въ томъ, чтобы въ каждую минуту находить мудрую середину между требованіями осуществляемой схемы и правами ирраціональной дѣйствительности, прежде всего, разумѣется, — правомъ каждой индивидуальной воли на свободное проявленіе. Для этого первое условіе — умѣть чувствовать чужую волю во всей ея органической сложности и во всей ея законной косности; второе — умѣть бережно обходиться съ нею, т. е. обладать талантомъ самообузданія. Кривцовъ, какъ и родственный ему по духу Николай I, былъ совсѣмъ лишенъ и этой способности чувствовать, и этого умѣнья щадить ирраціональное въ жизни и въ людяхъ. Онъ былъ совершенно запертъ для міра. Движенія собственной воли онъ ощущалъ въ себѣ необычайно сильно, возникшее желаніе овладѣвало имъ безудержно, — онъ долженъ былъ его осуществить; а чужой воли онъ просто не ощущалъ, какъ если бы ея и не было въ людяхъ, такъ что всякое проявленіе чужой воли, направленное вразрѣзъ его замыслу, казалось ему незаконнымъ, умышленнымъ, достойнымъ презрѣнія. И такъ какъ міръ былъ для него не тѣмъ, что онъ есть, не міромъ косныхъ и почти непроницаемыхъ реальностей, а міромъ безвольныхъ тѣней, то мысль его въ этомъ безвоздушномъ пространствѣ безпрепятственно возводила стройныя схемы, и воля упрямо старалась подогнать жизнь подъ нихъ. Вотъ почему и онъ, и Николай I больше всего на свѣтѣ любили правильность, ясность, порядокъ, ибо чѣмъ «свободнѣе» мысль, т. е. чѣмъ меньше она считается съ дѣйствительностью, тѣмъ болѣе она склонна принимать за совершенство вообще — формальные признаки своего совершенства: ясность и послѣдовательность.

А жить въ мірѣ замкнутымъ отъ міра есть грѣхъ непрощаемый, безусловный. Міръ все терпитъ въ человѣкѣ — пороки и преступленія, глупость и бездарность; одного онъ не можетъ простить: метафизическаго отщепенства. Въ природѣ и въ человѣческомъ обществѣ все индивидуально; умѣй почувствовать свойства каждой индивидуальности, умѣй душою понять ея права, — и ты легко найдешь въ ней рычаги, тебѣ сподручные, и она сама, пощаженная въ своихъ важнѣйшихъ, хотя бы и призрачныхъ нуждахъ, охотно предастся твоему руководительству. Но если ты не чувствуешь ея, ты ничего и не разглядишь въ ней; тогда ты будешь слѣпо дергать и теребить людей, и къ дѣлу ихъ не пристроишь, но возненавидятъ они тебя какъ злѣйшаго своего врага, хотя бы ты въ мысляхъ своихъ былъ пламенно озабоченъ ихъ благомъ. Люди, подобные Кривцову, трояко несчастны: роковое одиночество, врожденное, глухое, непоправимое, снѣдаетъ ихъ внутренно, а извнѣ ихъ обдаетъ и подтачиваетъ холодъ, если не ненависть, людскихъ взглядовъ, словъ и обращеній; и ничего имъ въ жизни не удается, потому что всякое человѣческое дѣло дѣлается при помощи людей, а они до жалости бездарны въ улавливаніи и использованіи человѣческихъ душъ. Всѣ эти три кары несъ Кривцовъ, какъ несъ ихъ и его царственный тезка. Есть мрачное величіе въ образѣ такихъ людей. И нерѣдко бываетъ (это случилось, какъ мы увидимъ дальше, и съ Кривцовымъ), что нѣжная женская душа, какъ-разъ — по контрасту — изъ тѣхъ, которыя нѣжно и глубоко, страстно отдаются такому человѣку и до послѣдняго дыханія, исходя любовью, бьется у ногъ каменнаго кумира. Эти люди сильны и несчастны, притомъ несчастны не по своей винѣ: вѣдь они такими рождаются; и женское сердце, быть можетъ съ содроганіемъ подчинившись обаянію ихъ силы, потомъ такъ крѣпко привязывается къ нимъ жалостью, что часто уже и смерть владыки безсильна освободить рабу.

Надежный свидѣтель, Сабуровъ, разсказываетъ о дѣятельности Кривцова въ Тулѣ: «Губернія, по тогдашнему обычаю, была распущена. Онъ завелъ порядокъ и правильность, но перессорился съ дворянствомъ, и тогда же проявились въ полной мѣрѣ строптивость, самовластіе и непреклонность его характера, не постигавшаго никакого сопротивленія, ни уклоненія. Эти недостатки его энергической и сильной природы усиливались необыкновенною раздражительностью, которая вовлекала его иногда въ неосторожности и непріятности». Это позднее воспоминаніе вполнѣ подтверждается немногими современными свидѣтельствами, какія сохранились. До Вяземскаго уже въ августѣ доходили слухи, что Кривцовъ «воюетъ» въ Тулѣ, а въ началѣ декабря, проведя у Кривцовыхъ въ Тулѣ нѣсколько дней, онъ сообщаетъ А. И. Тургеневу: «Кривцовъ воюетъ въ хвостъ и въ голову; дѣлами занимается усердно, почти не выходитъ изъ своего кабинета; будетъ-ли успѣхъ — Богъ знаетъ, но худо то, что онъ, кажется, не умѣетъ водиться съ людьми. По сію пору его сердечно ненавидятъ; англоманія его, поздніе обѣды, орѣхи за дессертомъ — все это не переваривается тульскими желудками». Эти чуждыя манеры, или вѣрнѣе, оскорбительная надменность, сквозившая изъ-за нихъ, могли играть свою роль, но, конечно, не за англоманію ненавидѣли Кривцова и здѣсь, и потомъ въ Воронежѣ и Нижнемъ.

Когда бы не эта фатальная ненависть, которою онъ всюду насыщалъ воздухъ вокругъ себя, грѣхъ, случившійся съ нимъ въ Тулѣ, какъ и позднѣйшіе его грѣхи, вѣроятно, сошли бы ему съ рукъ. Ему ничего не прощали, потому что онъ весь былъ оскорбленіе; но и то надо сказать, что грѣхи эти были въ немъ не случайностями, какія легко прощаются человѣку, а органически исходили изъ самой его натуры. Та прирожденная ему неспособность чувствовать чужое «я» должна была въ обыденной жизни сказываться элементарнымъ неуваженіемъ къ чужой личности; а отсюда — при извѣстной вспыльчивости, при-несдержанности барскаго нрава — было недалеко до самоуправства и кулачной расправы съ подчиненными. Это именно случилось съ нимъ въ третій мѣсяцъ его губернаторства, случилось, вѣроятно, не впервые, но на этотъ разъ привело къ скандалу.

Такъ какъ это дѣло восходило на разсмотрѣніе Комитета Министровъ, то въ журналахъ Комитета сохранилось подробное изложеніе его; отсюда и заимствованы нижеслѣдующія свѣдѣнія.

Въ концѣ августа 1823 года въ предѣлахъ Тульской губерніи со дня на день ждали проѣзда государя: онъ долженъ былъ чрезъ Тулу прослѣдовать въ Орелъ, гдѣ были назначены маневры войскамъ 1-ой арміи. 27-го августа Кривцовъ, спѣшно объѣзжая путь царскаго маршрута, прибылъ вечеромъ на Сергіевскую станцію и, не выходя изъ коляски, потребовалъ чрезъ сопровождавшаго его крапивенскаго исправника лошадей перваго нумера, или, какъ мы сказали бы теперь, перваго класса. Между тѣмъ эти лошади предназначались для путешествія государя, подъ собственный его экипажъ, а такъ какъ онѣ къ тому-же недавно вернулись съ другой станціи и стояли на корму, то смотритель станціи, Никольскій, распорядился вывести губернатору лошадей второго нумера. Узнавъ объ этомъ, Кривцовъ разсвирѣпѣлъ, не позволилъ запрягать этихъ лошадей, а когда по его приказанію Никольскій предсталъ предъ его коляской, — накинулся на него съ яростной бранью, какъ-де смѣетъ не давать ему лошадей перваго нумера, и приказалъ подать палокъ и бить Никольскаго, что и было исполнено однимъ изъ ямщиковъ, Парамоновымъ; Никольскій подъ палками не протестовалъ, а только просилъ помилованія.

Но, видно, обида была очень тяжка: смотритель рѣшилъ жаловаться. Весьма вѣроятно, что онъ и раньше бывалъ битъ; писалъ же Пушкинъ немного лѣтъ спустя о станціонныхъ смотрителяхъ: «Что такое станціонный смотритель? Сущій мученикъ четырнадцатаго класса, огражденный своимъ чиномъ токмо отъ побоевъ, и т о не всегда (ссылаюсь на совѣсть моихъ читателей)». Но одно дѣло пощечина, данная сгоряча или подъ пьяную руку проѣзжимъ, который, можетъ быть, въ слѣдующую минуту добродушно потреплетъ обиженнаго смотрителя по плечу или предложитъ ему водки изъ своего погребца, другое дѣло — безпощадная требовательность Кривцова и битье палками рукой ямщика.

Никольскій подалъ двѣ жалобы: генералъ-губернатору Рязанской, Тульской, Орловской и др. губерній Балашеву, которому былъ подчиненъ Кривцовъ, и своему непосредственному начальству, московскому почтъ-директору. Началось слѣдствіе; опросъ свидѣтелей, произведенный на мѣстѣ чиновникомъ генералъ-губернатора, д. с. с. Кавелинымъ, при чиновникѣ почтоваго вѣдомства, вполнѣ подтвердилъ содержаніе жалобы. Нѣкоторые изъ свидѣтелей утверждали, что Никольскій былъ выпивши, другіе отрицали это; производившій экзекуцію Парамоновъ показалъ, что смотритель былъ трезвъ, и что дано ему было не болѣе десяти ударовъ слегка. Но самъ Никольскій, испугавшись-ли поднятаго имъ шума, или подъ соотвѣтственнымъ воздѣйствіемъ со стороны Кривцова, поспѣшилъ взять свою жалобу назадъ: онъ подалъ слѣдователямъ прошеніе, въ которомъ изъяснялъ, что «признавая причиненное ему оскорбленіе происшедшимъ отъ недоразумѣнія и отъ поспѣшности Губернатора единственно по усердію своему осмотрѣть всѣ станціи и дороги въ ихъ исправности для Высочайшаго путешествія», онъ «оставляетъ совершенно свою претензію и просить болѣе нигдѣ и никогда не будетъ».

Тѣмъ не менѣе дѣлу былъ, разумѣется, все-таки данъ законный ходъ. Запрошенный генералъ-губернаторомъ объ обстоятельствахъ происшествія, Кривцовъ по существу ничего не отвѣчалъ; онъ только отозвался, не отрицая самаго факта, что онъ съ своей стороны прощаетъ Никольскаго за грубости, ему сдѣланныя, «и затѣмъ не находитъ никакихъ побудительныхъ причинъ къ дальнѣйшему объясненію». Грубая надменность этого отвѣта повидимому немало повредила Кривцову во мнѣніи его судей.

Данныя слѣдствія Балашовъ препроводилъ управляющему министерствомъ внутреннихъ дѣлъ, и одновременно сюда-же поступили отъ Главноначальствующаго надъ Почтовымъ департаментомъ бумаги по сему дѣлу, полученныя имъ отъ московскаго почтъ-директора. Въ концѣ ноября управляющій мин. вн. д. представилъ все дѣло въ Комитетъ Министровъ со своимъ заключеніемъ, гдѣ, по соображеніи всѣхъ обстоятельствъ, предлагалъ испросить высочайшее повелѣніе Сенату сдѣлать губернатору Кривцову за самоуправство строжайшій выговоръ, съ подтвержденіемъ, чтобы впредь отъ таковыхъ противозаконныхъ и противныхъ обязанностямъ начальника губерніи поступковъ удержался подъ опасеніемъ неминуемой отвѣтственности по всей строгости законовъ, — и о томъ публиковать повсемѣстно указами. Комитетъ, обсудивъ дѣло въ засѣданіи 4 декабря, постановилъ принять только первую изъ двухъ мѣръ, предложенныхъ министромъ внутреннихъ дѣлъ, именно сдѣлать Кривцову чрезъ Сенатъ строжайшій выговоръ, причемъ изъяснить ему въ сенатскомъ указѣ: 1) что онъ и не долженъ былъ требовать лошадей, приготовленныхъ подъ экипажъ государя, 2) что его отзывъ, что онъ прощаетъ смотрителя, неприличенъ, и 3) что въ случаѣ повторенія имъ подобныхъ противозаконныхъ поступковъ онъ неминуемо будетъ подвергнутъ отвѣтственности по всей строгости законовъ. Предложеніе же министра объ оглашеніи этого приговора Комитетъ отвергъ, справедливо указавъ, что «опубликованный» губернаторъ уже не долженъ бы быть оставляемъ въ званіи губернатора. Зато Комитетъ предложилъ Сенату сообщить приговоръ Главноначальствующему надъ Почтовымъ Департаментомъ, «дабы почтовому начальству извѣстно было о таковоімъ рѣшеніи сего дѣла, и дабы помянутому смотрителю не было поставлено ни въ какое предосужденіе происшествіе, съ нимъ случившееся, или не лишился бы онъ чрезъ то своего мѣста».

Журналъ Комитета Министровъ былъ высочайше утвержденъ въ первыхъ числахъ января 1824 года, а 26-го февраля состоялся приказъ о переводѣ Кривцова -губернаторомъ-же въ Воронежъ. Такъ некрасиво и быстро кончилось его первое воеводство.

Слухъ о происшествіи съ Никольскимъ распространился въ Москвѣ еще задолго до слѣдствія и суда. А. Я. Булгаковъ уже 10 сентября сообщалъ этотъ слухъ брату — и вдобавокъ другой — что Кривцовъ уже отставленъ. Булгаковъ не вѣрилъ, чтобы Кривцовъ могъ побить кого-либо, а Вяземскій, ближе знавшій Кривцова, кажется, легко повѣрилъ; 1 октября онъ писалъ Тургеневу, тоже сообщая слухъ о преданіи Кривцова суду и отставкѣ его: «Правда-ли, что онъ побилъ смотрителя, то-есть, офиціальная-ли это правда?». Позже онъ не разъ дразнилъ Кривцова палочной расправой. «Твоя палка должна быть у меня въ Остафьеівѣ, да и къ тому же не жалѣю о томъ, что не могу тотчасъ ее прислать. Ты, пожалуй, кого-нибудь поколотилъ бы ею, и эти удары пали бы на мою совѣсть». — «Палка твоя въ Остафьевѣ. Да что тебѣ въ палкахъ? Мало что-ли каталъ ты въ Тулѣ? Сдѣлай милость, усмирись». Когда дѣло разгорѣлось, Кривцовъ повидимому пытался потушить его чрезъ посредство вліятельныхъ друзей; такъ, онъ въ ноябрѣ или декабрѣ 1823 года писалъ Карамзину, прося его замолвить о немъ Балашеву, находившемуся тогда въ Петербургѣ.

Итакъ — Воронежъ. Тульская исторія безъ сомнѣнія ничему не научила Кривцова. Онъ, вѣроятно, думалъ про себя: «глупцы! не умѣютъ цѣнить дѣльныхъ людей; изъ-за пустяковъ поднимаютъ шумъ и мѣшаютъ работать на пользу отечества». Онъ считалъ себя истиннымъ патріотомъ и замѣчательнымъ администраторомъ, а петербургскихъ чиновниковъ и сановниковъ презиралъ какъ тунеядцевъ-карьеристовъ. Чтобы въ этомъ дѣлѣ была какая-нибудь существенность, это ему и на умъ не могло придти. Ну, побили смотрителя — велика важность! добро бы изувѣчили, а то вѣдь остался цѣлъ и невредимъ.

Въ Воронежѣ устроились роскошно, опять, разумѣется, на англійскій манеръ; въ средствахъ недостатка не было: Кривцовъ получалъ, какъ мы знаемъ, аренду, около 12.000 рублей, тысячъ 12 жалованья, да своего дохода имѣлъ, по словамъ Сабурова, тысячъ 40. Въ домѣ все было прочно, изящно, комфортабельно, порядокъ во всемъ педантическій. Какъ губернаторъ, Кривцовъ безъ сомнѣнія обладалъ нѣкоторыми рѣдкими достоинствами: онъ былъ неподкупно-честенъ, дѣятеленъ, настойчивъ, европейски образованъ. Въ Воронежѣ блестяще проявились его стоительныя способности, — а у него была страсть строить. Онъ сразу предпринялъ цѣлый рядъ общеполезныхъ сооруженій и съ невиданной въ тѣ времена энергіей быстро и успѣшно осуществлялъ свои затѣи; но такъ какъ онъ оставался тѣмъ же человѣкомъ, что въ Тулѣ, то въ отношеніяхъ съ людьми онъ неминуемо и скоро долженъ былъ нарваться на крупную непріятность. На этотъ разъ дѣло разразилось неслыханнымъ скандаломъ. Кто бы могъ подумать? онъ сумѣлъ въ 1825 году вызвать чиновничью революцію въ городѣ Воронежѣ. Онъ былъ изъ тѣхъ людей, которые раздражаютъ самымъ звукомъ своего голоса, а когда бранятъ, и даже по праву, — человѣкъ не слышитъ ихъ правды, а слышитъ только острые уколы ихъ отравленныхъ словъ, вонзающихся въ душу, и мгновенно пьянѣетъ неукротимой ненавистью къ глазамъ, въ которые онъ смотритъ, къ цѣпочкѣ часовъ, ко всему этому человѣку, оставленному Богомъ. Такъ мирные совѣтники воронежскаго губернскаго правленія въ одинъ часъ превратились въ рьяныхъ крамольниковъ и пошли на проломъ, очертя голову.

Это событіе, въ условіяхъ времени и мѣста, гдѣ оно разыгралось, было столь необычно, столь противоестественно, что, читая подробное изложеніе его въ протоколахъ Комитета Министровъ, почти не вѣришь своимъ глазамъ. Это не Воронежъ, не Губернское Правленіе, не 1825 годъ: это исторія одного изъ обычныхъ столкновеній провинціальнаго парламента съ королевскимъ интендантомъ гдѣ-нибудь въ Греноблѣ или Безансонѣ, въ 1741 или 1788 году. Генералъ-губернаторъ Балашевъ, сообщая о случившемся царю чрезъ нѣсколько дней, такъ и начиналъ свой всеподданнѣйшій рапортъ: «Въ видѣ необыкновеннаго происшествія долгомъ моимъ считаю всеподданнѣйше донести Вашему Императорскому Величеству слѣдующее».

Дѣло началось еще до назначенія Кривцова въ Воронежъ. Въ 1823 году помѣщикъ Воронежской губерніи, отставной полковникъ Захаровъ, подалъ царю жалобу на разбои и смертоубійства, якобы въ теченіе 19 лѣтъ чинимые ему крестьянами статской совѣтницы Вишневской. Государь приказалъ произвести разслѣдованіе. Назначенные мѣстнымъ начальствомъ слѣдователи — губернскій предводитель дворянства и губернскій казенныхъ дѣлъ стряпчій — установили, что навѣты жалобщика ложны, и открывъ сверхъ того разные противозаконные поступки Захарова, постановили отдать его подъ присмотръ, а надъ имѣніемъ его учредили опеку. По докладу о томъ государю объявлена была 27 августа 1824 года высочайшая воля, чтобы тяжбы Захарова съ Вишневской и еще другой сосѣдней помѣщицей объ имѣніи были снова разсмотрѣны — въ Сенатѣ, когда дойдетъ до него производимое по доносамъ Захарова изслѣдованіе. Опираясь на эту высочайшую резолюцію, Захаровъ весною 1825 года вошелъ въ Воронежское Губернское Правленіе съ ходатайствомъ о снятіи опеки съ его имѣнія, а въ то же время противная сторона подала прошеніе, въ которомъ доказывала необходимость сохранить опеку въ видахъ цѣлости имущества. Въ Губернскомъ Правленіи возникло разногласіе. Кривцовъ, въ качествѣ губернатора предсѣдательствовавшій въ Правленіи, пригласилъ къ себѣ на домъ двухъ совѣтниковъ Правленія, Базилевскаго и Кандаурова, для окончательнаго обсужденія дѣла. Что было здѣсь рѣшено, — объ этомъ и шелъ позднѣе споръ. Кривцовъ на слѣдствіи изображалъ происшедшее такъ: онъ полагалъ, что сейчасъ не можетъ быть и рѣчи о /снятіи опеки съ имѣнія Захарова; необходимо прежде всего командировать кого-нибудь для разслѣдованія на мѣстѣ обстоятельствъ, изложенныхъ въ прошеніи Вишневской и др., и только затѣмъ, на основаніи полученныхъ такимъ путемъ свѣдѣній, приступить къ разсмотрѣнію вопроса о снятіи опеки, но и тогда ни подъ какимъ видомъ не. приводить въ исполненіе резолюціи Губернскаго Правленія безъ вѣдома высшаго начальства, потому что о наложеніи опеки было въ. свое время доведено до высочайшаго свѣдѣнія. Послѣ долгаго совѣщанія, въ которомъ Кандауровъ и Базилевскій силились склонить его на снятіе опеки безъ представленія о томъ высшему начальству (они утверждали, что къ наложенію опеки съ самаго начала не было законныхъ основаній), они наконецъ, казалось, уступили его мнѣнію, и Базилевскій тутъ же составилъ проектъ резолюціи въ этомъ смыслѣ; онъ, Кривцовъ, выправилъ текстъ проекта собственной рукой, и отдалъ его совѣтникамъ съ тѣмъ, чтобы они, проведя эту резолюцію чрезъ Правленіе, внесли ее въ журналъ. 15-го мая и былъ составленъ соотвѣтствующій журналъ, а 9-го іюня онъ вдругъ узналъ, что опека съ имѣнія Захарова снята, и какъ-разъ на основаніи журнала 15-го мая; справившись въ журналѣ, онъ убѣдился, что совершонъ подлогъ: въ журналѣ была записана резолюція, противоположная той, которую онъ передалъ Базилевскому, именно — резолюція о снятіи опеки.

Такъ утверждалъ на слѣдствіи Кривцовъ. Напротивъ, совѣтники утверждали, что занесенная въ журналъ резолюція есть буквально-точная копія бумаги, составленной тогда въ кабинетѣ губернатора.

По дѣлу трудно установить, былъ ли подлогъ со стороны совѣтниковъ. Не подлежитъ сомнѣнію, что Кривцовъ не могъ запамятовать столь опредѣленнаго рѣшенія: это противорѣчило бы всему складу его характера; еще менѣе того онъ былъ способенъ сознательно утверждать ложь. Съ другой стороны, дѣло оказалось при разслѣдованіи довольно мутнымъ. Начать съ того, что самая резолюція, занесенная въ бѣловой журналъ, т. е. получавшая законную силу, противорѣчила себѣ и погашала свои мотивы. Она гласила въ своей первой части: наложить запрещеніе (на имѣніе Захарова), а въ образѣ управленія взять въ присмотръ губернскаго начальства; а во второй части было сказано: «которое (т. е. имѣніе) за симъ распоряженіемъ изъ-подъ учрежденной слѣдователями опеки освободи, предоставить въ образѣ хозяйственнаго управленія собственному самого уже Захарова распоряженію». Этимъ, разумѣется, нисколько не обезпечивалась сохранность имѣнія, такъ какъ при неизбѣжно-номинальномъ присмотрѣ властей Захаровъ, остававшійся хозяиномъ имѣнія, могъ исподволь разорить его въ конецъ. Далѣе, подозрительна обстановка, при которой писался бѣлый журналъ. Когда три недѣли спустя Кривцовъ, обнаруживъ «подлогъ», потребовалъ черновой проектъ резолюціи, составленный въ его кабинетѣ, — оказалось, что та бумага уже уничтожена. На слѣдствіи совѣтники показали, что губернаторъ, утвердивъ проектъ резолюціи, приказалъ занести ее въ журналъ какъ можно секретнѣе, по той причинѣ, что этою же резолюціей предполагалось между прочимъ отправить чиновника для разслѣдованія по вновь поступившимъ на Захарова жалобамъ; въ виду этого секретарь Ананьевскій, получивъ о томъ распоряженіе отъ Базилевскаго, заставилъ канцеляриста Грекова писать бѣлый журналъ въ присутственной комнатѣ на своемъ столѣ, а по окончаніи переписки отдалъ черновую резолюцію за ненадобностью Кандаурову, который тутъ же въ присутствіи уничтожилъ ее.

Журналъ 15 мая былъ подписанъ членами Губернскаго Правленія, потомъ Кривцовымъ, и 28 мая утвержденъ губернскимъ прокуроромъ. На слѣдствіи Кривцовъ объяснилъ, что подписалъ журналъ, не читая, такъ какъ зналъ его содержаніе и полагался на подпись Базилевскаго, который расписался первымъ. Потомъ было послано генералъ-губернатору соотвѣтственное представленіе, также подписанное Кривцовымъ, и затѣмъ резолюція приведена въ исполненіе посредствомъ разсылки куда слѣдовало указовъ, т. е. опека съ имѣнія Захарова была снята.

Шумъ начался 9 іюня, когда губернскій прокуроръ въ донесеніи на имя генералъ-губернатора заявилъ протестъ противъ постановленія Губернскаго Правленія. Въ тотъ же день Кривцовъ письменно потребовалъ отъ Правленія, немедленно, не выходя изъ присутствія, доставить ему черновой проектъ резолюціи 15 мая. Въ отвѣтъ ему было сообщено, что черновая уничтожена; тогда онъ приказалъ назначить на 7 часовъ вечера въ тотъ же день присутствіе Правленія. Здѣсь онъ, въ запальчивости и раздраженіи, яростно поносилъ членовъ Правленія: что онъ обманутъ ими самымъ безчестнымъ образомъ въ составленіи журнала 15 мая о снятіи опеки, что онъ подписалъ тотъ журналъ по плутовскому подлогу, что теперь не можетъ уже имѣть къ нимъ ни довѣрія, ни уваженія, и что завтра же нарядитъ надъ ними слѣдствіе.

Когда губернаторъ ушелъ, члены Правленія, возмущенные его рѣчами, постановили занести все случившееся въ журналъ и о нанесенномъ имъ оскорбленіи сообщить генералъ-губернатору эстафетою, а также довести до свѣдѣнія вице-губернатора, какъ первенствующаго по губернаторѣ лица, что въ виду заявленія губернатора, коимъ онъ признавалъ ихъ отнынѣ лишенными его довѣрія, они не могутъ ручаться за правильный ходъ дѣлъ въ Правленіи, вслѣдствіе чего и просятъ его, вице-губернатора, принять въ семъ смыслѣ по его благоусмотрѣнію законныя мѣры. Всѣ эти постановленія были революціонными актами; желая придать имъ хоть видъ законности, Правленіе рѣшило немедленно сообщить ихъ губернскому прокурору, для чего секретарь Ананьевскій тутъ же, въ 11 часовъ вечера, отправился къ нему на домъ съ просьбою явиться тотчасъ въ присутствіе. Но прокуроръ отказался явиться сейчасъ, сказавъ; что явится завтра. Когда Ананьевскій вернулся съ этимъ отвѣтомъ, Правленіе рѣшило безъ прокурора исполнить свои постановленія и дополнительно извѣстить генералъ-губернатора объ отказѣ прокурора явиться въ его присутствіе.

Таковъ былъ первый актъ этой губернской революціи. Когда позднѣе, на слѣдствіи, совѣтниковъ спросили, какъ они осмѣлились, въ тяжкое нарушеніе законовъ службы, составить и привести въ исполненіе журналъ безъ подписи губернатора, сноситься помимо его съ вице-губернаторомъ и пр., они отвѣчали, что были вынуждены поступить такъ, не находя въ законахъ никакой другой формы на подобные случаи: «ибо, вѣроятно, и самый законъ не предполагалъ подобныхъ со стороны губернаторовъ дѣйствій»; а не поднесенъ былъ этотъ журналъ на подписаніе губернатору по тому соображенію, что онъ касался не дѣлъ, относящихся до управленія губерніею, а только собственныхъ дѣйствій губернатора, подвергающихъ его отвѣтственности передъ закономъ.

Второй актъ разыгрался на слѣдующій день, 10 іюня, во время утренняго присутствія. Кривцовъ очевидно уже былъ освѣдомленъ прокуроромъ о происшедшемъ въ прошлую ночь. Пригласивъ съ собою прокурора, онъ явился въ Правленіе и приказалъ, секретарю Ананьевскому читать журналъ, составленный наканунѣ. Когда секретарь кончилъ чтеніе, Кривцовъ заявилъ, что этотъ актъ, какъ составленный безъ его вѣдома и подписи, недѣйствителенъ, а поступокъ членовъ своеволенъ, и потребовалъ отъ нихъ объясненія, по какому праву они отважились въ своемъ заявленіи вице-губернатору отрѣшить его, губернатора, отъ должности президента Правленія? развѣ не знаютъ они, что безъ него не можетъ быть присутствія Правленія, онъ же, напротивъ, властенъ устранить ихъ и на ихъ мѣсто прикомандировать другихъ, и присутствіе Правленія будетъ въ законномъ видѣ? Если же они желали отрѣшить его отъ предсѣдательства въ Правленіи, они должны были подыскать для этого законную причину, напримѣръ, его умственное разстройство, и въ такомъ случаѣ предложить врачебной управѣ освидѣтельствовать его; и если бы оказалось, что онъ дѣйствительно одержимъ болѣзнью, они были бы вправѣ принять соотвѣтственныя мѣры. Затѣмъ «съ край нимъ негодованіемъ и въ видѣ разгоряченномъ», или, какъ онъ самъ показалъ, «не могши сохранить совершеннаго хладнокровія», онъ потребовалъ отъ Базилевскаго и Кандаурова, чтобы они тотчасъ подали прошенія объ отставкѣ которыя онъ-де самъ отвезетъ къ генералъ-губернатору: «умѣлъ я надѣть на васъ кресты, но сумѣю и снять ихъ»; потомъ продолжалъ укорять совѣтниковъ въ обманѣ, причемъ выразился, что за обманъ сѣкутъ кнутомъ, называлъ ихъ сумасшедшими, ибо беззаконность ихъ поступка столь велика, что въ здравомъ умѣ допустить оную невозможно, и пр. и пр. Глубоко оскорбленное присутствіе обратилось къ прокурору за защитой, но онъ холодно отозвался, что онъ всему этому дѣлу только свидѣтель; когда же Кривцовъ снова принялся осыпать членовъ самыми оскорбительными укоризнами, присутствіе вторично воззвало къ прокурору; по требованію членовъ секретарь торжественно читаетъ на зерцалѣ указъ 1724 года о Шафировѣ, но прокуроръ явно держитъ сторону губернатора и самъ требуетъ отъ членовъ отвѣта, по какой причинѣ журналъ 9-го іюня не подписанъ губернаторомъ. Въ концѣ концовъ правленіе потребовало, чтобы все происшедшее было записано въ журналъ, что Кривцовъ и приказалъ исполнить, прибавивъ, что онъ и безъ того не отрекся бы отъ произнесенныхъ имъ словъ, тѣмъ болѣе, что свидѣтелемъ оныхъ былъ губернскій прокуроръ (Кривцовъ на слѣдствіи дѣйствительно подтвердилъ все вышеизложенное). Затѣмъ онъ потребовалъ, чтобы присутствіе занялось разсмотрѣніемъ наиболѣе неотложныхъ дѣлъ въ виду его предстоящаго отъѣзда въ Рязань, и тутъ прокуроръ удалился. На слѣдующій день, когда Кривцова уже не было въ городѣ (онъ поспѣшилъ въ Рязань очевидно для того, чтобы какъ можно скорѣе представить генералъ-губернатору дѣло въ своемъ освѣщеніи), Губернское Правленіе составило «ремонстрацію» на имя генералъ-губернатора, гдѣ, изложивъ происшедшее, изъясняло, что члены Правленія затрудняются составлять присутствіе при губернаторѣ Кривцовѣ, опасаясь продолженія столь тяжкихъ для нихъ оскорбленій.

Балашовъ, получивъ донесенія Кривцова и Губернскаго Правленія, тотчасъ отправилъ государю упомянутый выше всеподданнѣйшій рапортъ, самыя же донесенія пре проводилъ въ воронежскую уголовную палату, предложивъ ей привлечь къ законной отвѣтственности членовъ и секретарей Правленія, участвовавшихъ въ составленіи и исполненіи журналовъ, не подписанныхъ губернаторомъ, а совѣтниковъ Базилевскаго и Кандаурова, обвиняемыхъ губернаторомъ въ подлогѣ, немедленно удалить отъ должностей. По существу дѣла, т. е. по вопросу объ отмѣнѣ опеки надъ имѣніемъ Захарова, онъ поручилъ разысканіе воронежскому вице-губернатору, о чемъ и донесъ одновременно Сенату и министрамъ внутреннихъ дѣлъ, юстиціи и финансовъ.

Заварилось большое дѣло. На всеподданнѣйшемъ рапортѣ Балашова есть двѣ собственноручныя помѣтки Аракчеева: «Получено отъ Государя 29 іюня 1825 года», и другая: «Высочайше повелѣно внести въ Комитетъ Гг. Министровъ, гдѣ особенно О(братить вниманіе на сіе происшествіе и представить заключеніе въ особомъ журналѣ. 30 іюня 1825 года. Графъ Аракчеевъ». Того же 30 іюня управляющій министерствомъ внутреннихъ дѣлъ довелъ до свѣдѣнія Комитета министровъ донесеніе, полученное имъ отъ Балашева, а 5-го іюля Аракчеевъ сообщилъ министру юстиціи высочайшую волю, чтобы онъ, министръ, наблюлъ и сдѣлалъ распоряженіе о немедленномъ окончаніи сего дѣла, и рѣшеніе, какое по оному послѣдуетъ, довелъ до свѣдѣнія государя. Въ то же время Сенатъ вытребовалъ къ себѣ нужные документы для разсмотрѣнія вопроса по существу; словомъ, дѣло было энергично двинуто по всѣмъ вѣдомствамъ.

Между тѣмъ мѣстная революція еще не кончилась. 4 іюля вице-губернаторъ Рубашевскій, которому, какъ сказано, генералъ-губернаторъ поручилъ произвести дознаніе на мѣстѣ, явившись въ присутствіе Губернскаго Правленія, изъявилъ намѣреніе снять устный допросъ съ засѣдателя Михайлова, исправлявшаго теперь должность совѣтника, и съ ассесора Манаева. Тѣ отвѣчали, что не находятъ возможнымъ давать объясненія на словесныя требованія во время отправленія своей должности, въ присутствіи. Вицегубернаторъ самъ призналъ законность ихъ отказа, и, удалившись, въ тотъ же день прислалъ къ нимъ письменные вопросы, на которые они утромъ слѣдующаго дня и доставили ему отвѣты. Два дня спустя Кривцовъ, прибывъ въ Губернское Правленіе, съ негодованіемъ набросился на Михайлова и Манаева, спрашивая, почему они не дали отвѣтовъ вице-губернатору, упрекалъ ихъ въ неповиновеніи, грозилъ, что заставитъ ихъ повиноваться, приставивъ къ присутствію караулъ, и пр. Въ это самое время явился въ Правленіе и вице-губернаторъ и также принялся уличать ихъ въ ослушаніи; Манаевъ осмѣлился замѣтить, что словесные вопросы можно предлагать только подсудимымъ; тогда Кривцовъ вскричалъ, что онъ и есть подсудимый и чтобы не думалъ, что это ему сойдетъ съ рукъ: «нѣтъ! притянутъ васъ и посадятъ съ преступниками на скамейку». Когда вслѣдъ затѣмъ былъ составленъ и подписанъ журналъ засѣданія, Манаевъ обратилъ вниманіе Кривцова на то, что въ абзацѣ журнала, который предписывалъ членамъ Губернскаго Правленія впредь выполнять письменныя и словесныя приказанія вице-губернатора, выраженіе словесныя вписано между строкъ послѣ его, Манаева, подписи. Услыхавъ это, Кривцовъ вскричалъ: «Асессоръ Манаевъ лжетъ! Записать объ этомъ въ журналъ!», называлъ его крючкомъ, глумился надъ его выслугой изъ канцелярскихъ служителей и заключилъ тѣмъ, что «изъ людей сего рода никогда не должно сажать за красный столъ».

Михайловъ и Манаевъ, разумѣется, тотчасъ донесли Балашову о претерпѣнной ими обидѣ, Балашовъ потребовалъ отъ Кривцова объясненія, и Кривцовъ отвѣчалъ, что вся ихъ жалоба — клевета, что онъ только вразумлялъ ихъ въ неправильности ихъ дѣйствій, и что слова, имъ сказанныя, совершенно искажены въ ихъ жалобѣ, «какъ полагать должно — умышленно, дабы болѣе придать вѣсу прежнимъ на него доносамъ членовъ Губернскаго Правленія, клонящимся къ сокрытію подлога, сдѣланнаго въ журналѣ 15 мая по дѣлу Захарова». Балашовъ назначилъ новое слѣдствіе, уже по этому дѣлу; совѣтникъ Коневецкій показалъ подъ присягой приблизительно то же, что заключалось въ жалобѣ (т. е. угрозы приставить караулъ къ присутствію, лишить ослушниковъ службы, и пр.); засѣдатель Бартеневъ отозвался, что не слыхалъ никакихъ оскорбленій, наносимыхъ губернаторомъ Михайлову и Манаеву, но, какъ потомъ обнаружилось, этотъ свидѣтель «имѣлъ недостатокъ въ чувствѣ слуха». Опять генералъ-губернаторъ передалъ это новое дознаніе въ воронежскую уголовную палату, а Михайлова, Манаева и секретарей Ананьевскаго и Левина отрѣшилъ отъ должностей. Губернское Правленіе было разгромлено, но ясно было, что и Кривцову невозможно долѣе оставаться въ Воронежѣ, гдѣ, разумѣется, все чиновничество было крайне возбуждено противъ него.

Онъ самъ, видимо, струсилъ. Онъ рѣшаетъ ѣхать къ государю и запрашиваетъ Карамзина, застанетъ ли онъ государя въ Царскомъ Селѣ; нѣсколько позже Карамзинъ, очевидно, по его просьбѣ, переговариваетъ о немъ съ министромъ внутреннихъ дѣлъ Ланскимъ. Самъ Кривцовъ писалъ Карамзину о своихъ служебныхъ непріятностяхъ глухо, но историкъ, какъ видно, кое-что слышалъ стороною; въ сентябрѣ этого (1825-го) года онъ писалъ Кривцову: «Я никогда не сомнѣвался въ вашей благородной ревности, но доходили до меня слухи о вашей излишней вспыльчивости или крутости. Дай Богъ вамъ хладнокровія не менѣе ревности!» и т. д. Въ журналахъ Комитета Министровъ есть «дѣло» о разрѣшеніи Кривцову отпуска на 28 дней, помѣченное 5 декабря 1825 г. По всей вѣроятности онъ собирался съѣздить въ Петербургъ, чтобы личнымъ объясненіемъ или путемъ связей уладить досадный инцидентъ; но онъ опоздалъ: прошеніе объ отпускѣ онъ послалъ безъ сомнѣнія еще при жизни Александра I, а разрѣшеніе на отпускъ могъ получить не ранѣе 14-го декабря, когда ѣхать не имѣло смысла: въ Петербургѣ было уже не до него.

Онъ пробылъ губернаторомъ въ Воронежѣ еще цѣлый годъ, до сентября 1826 г. — вѣроятно именно потому, что въ это время высшему начальству было не до губернаторовъ: все вниманіе правительства было поглощено дѣломъ о декабрьскомъ возстаніи. Кривцовъ продолжалъ обстраивать и украшать Воронежъ. За два года своего губернаторства здѣсь онъ успѣлъ, по преданію, совершенно преобразить городъ. Сабуровъ писалъ въ 1843 году: «Что только Воронежъ имѣетъ хорошаго, тѣмъ онъ обязанъ Кривцову»; а много лѣтъ спустя мѣстный старожилъ, Д. Д. Рябининъ, вспоминалъ съ благодарностью: «Кривцовъ служилъ воронежскимъ губернаторомъ немного долѣе двухъ лѣтъ… но, отличаясь горячей дѣятельностью по строительной части, успѣлъ сдѣлать въ короткое время своего управленія очень многое для улучшенія города Воронежа относительно существенныхъ удобствъ и внѣшняго благообразія. Онъ вымостилъ улицы, устроилъ, вмѣсто первобытной гати, прекрасную дамбу съ мостомъ при выѣздѣ изъ города, выкопалъ 20 колодцевъ въ нагорной его мѣстности, удаленной отъ рѣки; выровнялъ, укрѣпилъ стѣнами и вымостилъ обрывистые спуски, провелъ бульваръ, построилъ нѣсколько общественныхъ зданій и, однимъ словомъ, совершенно преобразовалъ Воронежъ этими капитальными и полезными сооруженіями, которыя всѣ дѣлались непостижимо-быстро, но толково, прочно и красиво. Многіе изъ нихъ доселѣ существуютъ и продолжаютъ служить своему назначенію». Но тотъ же Рябининъ сообщаетъ, что средства на эти работы Кривцовъ черпалъ изъ капиталовъ Приказа общественнаго призрѣнія и е стѣсняясь формальностями, и тѣмъ открылъ поприще для всевозможныхъ хищеній и плутней чиновниковъ Приказа, такъ что въ итогѣ образовалась громадная растрата.