РМ 1890 (ДО)

Глѣбъ Успенскій*).

) Русская Мысль, кн. IX.

СТАТЬЯ ТРЕТЬЯ. Народъ въ произведеніяхъ Успенскаго.

I.

Прежде чѣмъ подойти къ ближайшему предмету этой статьи, необходимо остановиться на одномъ пунктѣ, имѣющемъ довольно важное значеніе для нашей общей темы. Въ тысячахъ страницъ, написанныхъ Успенскимъ, есть одна, преисполненная самаго горячаго негодованія и даже злости, вообще столь-несвойственной дарованію Успенскаго. Понятно, нужны были очень серьезныя причины, чтобы вывести изъ терпѣнія этого кроткаго и добродушнаго писателя, чтобы бытописца превратить въ обличителя, юмориста въ сатирика, спокойнаго, хотя и не равнодушнаго аналитика въ запальчиваго полемиста. Причины были дѣйствительно серьезны. Съ замѣчательною проницательностью, съ инстинктомъ и вдохновеніемъ истиннаго таланта, Успенскій предугадалъ тотъ переворотъ въ общественныхъ симпатіяхъ и стремленіяхъ, который въ настоящую минуту мы можемъ наблюдать въ его полномъ развитіи. «Довольно! довольно! довольно! Дайте и намъ, и намъ… не все же мужикъ, мужикъ, мужикъ…» — вотъ какъ десять лѣтъ тому на* задъ формулировалъ Успенскій новое, въ то время еще только зарождавшееся настроеніе общества. Вотъ на встрѣчу этимъ-то претензіямъ Успенскій и послалъ слѣдующую страстную тираду:

«И такъ, во всѣ эти двадцать пять лѣтъ мужикъ и ложный взглядъ"а мужика мѣшали вамъ что-нибудь дѣлать? Это вы, вслѣдствіе ложныхъ взглядовъ на мужика, господствовавшихъ въ литературѣ, начали новую эру тѣмъ, что въ двадцать разъ увеличили въ Россію ввозъ шампанскихъ винъ и опереточныхъ актрисъ, просадивъ на нихъ сначала выкупныя свидѣтельства, потомъ лѣса и земля? Ложные взгляды на мужика не давали вамъ возможности пикнуть ни по части, образованія вашихъ дѣтей, ни по части всевозможныхъ хищеній, всевозможныхъ неправдъ и всевозможныхъ колотушекъ въ разныя части собственнаго вашего тѣла? Мужикъ не давалъ проходу къ кассамъ расхищавшихся банковъ, въ милліардныхъ грабежахъ войны, въ мутной водѣ подпольнаго взяточничества? Мужикъ не давалъ вамъ ходу, когда, даже въ качествѣ свѣдущихъ людей, вы ровно ничего путнаго не могла сказать, хотя и не можете имѣть иныхъ цѣлей, кромѣ блага народа? Отъ ложныхъ взглядовъ въ литературѣ, вы, въ теченіе двадцати лѣтъ, въ семи стахъ губернскихъ земскихъ собраніяхъ и въ восьми тысячахъ уѣздныхъ земскихъ собраніяхъ, могли только вотировать прибавки къ жалованью господина становаго пристава, а по всѣмъ прочимъ вопросамъ могли выражать какія-то необыкновенныя «безпредѣльная» чувства? Это все мужикъ обездоливалъ васъ, не давалъ вамъ проходу (проходу, проходу не давалъ!) къ настоящему дѣлу?… А, между тѣмъ, черезъ каждые три года, и по уѣзднымъ, и по губернскимъ городамъ, васъ собирали для того, чтобы напомнятъ о томъ, что вы въ самомъ дѣлѣ должны имѣть какія-нибудь благія цѣлы. Чрезъ каждые три года восемьсотъ уѣздныхъ и семьдесятъ губернскихъ каѳедральныхъ протопоповъ увѣщевали васъ шествовать безбоязненно по предначертанному пути, напоминая вамъ, что вы потомки предковъ, что предки были древле краеугольными камнями и что вы также должны быть краеугольными… А за все въ буфетъ, да въ буфетъ!" (Наконецъ, нашли виноватаго!)

Все это чрезвычайно зло мѣтко и въ общемъ смыслѣ совершенно справедливо. Справедливо, что мужикъ нашъ ни въ жизни, ни въ литературѣ ровно никому не мѣшаетъ; справедливо, что забота о благѣ мужика должна быть главною заботой всякаго серьезнаго общественнаго дѣятеля; справедливо и то, что въ интересахъ мужика сдѣлано гораздо меньше, чѣмъ онъ того заслуживаетъ. Пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ Бѣлинскій писалъ: «Люди, которые презираютъ народъ, видя въ немъ только невѣжественную и грубую толпу, которую надо держать постоянно въ работѣ и голодѣ, такіе люди теперь не стоятъ возраженій: это или глупцы, или негодяи, или то и другое вмѣстѣ». Пятьдесятъ лѣтъ прошли не даромъ для нашего самосознанія и теперь уже какъ-то неловко слишкомъ настаивать на томъ, что народъ, хотя бы уже только въ силу своей подавляющей численности, является главнѣйшимъ факторомъ нашей жизни, котораго благосостояніе, развитіе, прогрессъ есть благосостояніе, развитіе, прогрессъ всей страны. Отрицать этотъ фактъ — не мысль, не вѣрованіе, не идеалъ, а именно фактъ, ясный, какъ день, твердый и устойчивый, какъ скала, могутъ теперь только «глупцы или негодяи, или то и другое вмѣстѣ».

Но именно поэтому, т.-е. потому, что только «глупцы или негодяи» могутъ вопіять: «довольно! не все же мужикъ, мужикъ, дайте и намъ!» — именно поэтому и нѣтъ возможности вмѣнять обществу въ вину его теперешнее относительное равнодушіе къ народу. Нѣтъ такого общества, въ которомъ не было бы глупцовъ и негодяевъ, но нѣтъ и общества, которое сплошь состояло бы изъ глупцовъ и негодяевъ. Запальчивость Успенскаго, защищающаго самую дорогую свою святыню, понятна и естественна, но несправедливость, все-таки, остается несправедливостью. Нѣтъ, не всѣ «начали новую эру тѣмъ, что въ двадцать разъ увеличили въ Россію ввозъ шампанскихъ винъ и опереточныхъ актрисъ»: новая эра ознаменовалась также увеличеніемъ въ двадцать разъ числа народныхъ школъ. Относительно «пиканья» по части образованія, всевозможныхъ хищеній и неправдъ санъ Успенскій безъ труда припомнитъ факты довольно выразительные, которые отнимутъ отъ этого его упрека почти всю силу. Далѣе, никакъ нельзя утверждать, что приснопамятные наши свѣдущіе люди «ровно ничего путнаго не могли сказать». Такое утвержденіе недурно для памфлета, но не годится для исторіи. Были сужденія и предложенія очень «путныя», клонившіяся именно ко благу «мужика», и если они не получили осуществленія, то не потому, конечно, что предлагавшіе ихъ люди имѣли пристрастіе къ опереточнымъ пѣвицамъ. Наконецъ, вотированья «прибавки къ жалованью господина становаго пристава» дѣйствительно бывали и ничего худого въ этомъ нѣтъ, потому что и господину становому приставу ѣсть, пить надо, но чтобы «въ теченіе двадцати лѣтъ» во всѣхъ губернскихъ и уѣздныхъ земскихъ собраніяхъ смогли только заниматься вопросомъ о жалованьи становому — это обвиненіе слишкомъ неправдоподобно, чтобы быть сколько-нибудь серьезнымъ.

Можно идти дальше. Можно спросить: точно ли «мужикъ» такъ-таки совсѣмъ, ни прямо, ни косвенно, неповиненъ въ томъ, что оптимистическій взглядъ на него общества или извѣстной части общества мало-по-малу превратился въ скептическій и даже иногда прямо въ пессимистическій? Съ другой стороны, точно ли надо быть непремѣнно глупцомъ или негодяекъ, чтобы по-пилатовски умыть руки въ вопросахъ и всей хаотической неурядицѣ деревенской жизни? Въ послѣднемъ романѣ г. Боборыкина На ущербѣ одинъ изъ самыхъ симпатичныхъ персонажей говоритъ объ одномъ видномъ дѣятелѣ: «профессуру потерялъ и на своемъ народолюбіи ничего не выиграетъ… До сихъ поръ ни онъ, ни другіе, подобные ему, не хотятъ понять, что простой народъ — противъ нихъ; а они-то его обсахариваютъ». Не хотятъ понять… Въ томъ-то и дѣло, что многіе слишкомъ хорошо поняли и пришли къ выводамъ, логическая несостоятельность которыхъ несомнѣнна, но психологическую почву которыхъ указать не трудно. Если, какъ насъ увѣряютъ наши авторитетнѣйшіе народовъды и народолюбцы и впереди всѣхъ и громче ихъ всѣхъ Глѣбъ Успенскій, — если народъ питаетъ къ намъ глубочайшее, почти органическое недовѣріе; если въ самыхъ доброжелательныхъ и искреннихъ чувствахъ нашихъ онъ подозрѣваетъ лицемѣріе, въ самыхъ безкорыстныхъ, а иногда и самоотверженныхъ поступкахъ нашихъ усматриваетъ только подвохъ и обманъ; если, несмотря ни на что, онъ не хочетъ признать въ насъ людей и видитъ въ насъ только «господъ», т.-е., по его понятію, такихъ существъ, которыя неизвѣстно зачѣмъ прозябаютъ на бѣломъ свѣтѣ; если, наконецъ, вслѣдствіе такого взгляда, онъ ежеминутно готовъ утопить въ ложкѣ воды самаго пламеннаго народолюбца и считаетъ это не только нравственнымъ, но чуть ли и не богоугоднымъ дѣломъ, — если все это факты, если все это правда, то, скажите, неужели неестественно, что въ нашей душѣ поднимается, наконецъ, нѣкоторая горечь, что мы начинаемъ чувствовать себя оскорбленными, и оскорбленными неправо, что въ насъ возмущается, наконецъ, чувство личнаго достоинства, та законная гордость, которая запрещаетъ человѣку навязывать свою любовь, свои услуги, свое участіе? Въ самомъ дѣлѣ, вѣдь, что-жь? — насильно милъ не будешь и — ты самъ того хотѣлъ, Жоржъ Данденъ! Не хочешь читать Толстаго — продолжай читать Бову; не хочешь учиться и знать — продолжай вѣрить въ чорта, въ бѣлую Арапію и въ людей съ песьими головами; не вѣришь мнѣ и отталкиваешь меня — наслаждайся жизнью въ удавовыхъ кольцахъ Колупаева и услаждайся краснорѣчіемъ Сладкопѣвцева. Чѣмъ хуже, тѣмъ лучше.

Я не говорю, чтобы такое отношеніе къ дѣлу было разумно и справедливо. Но я говорю, что такое отношеніе психологически-естественно, извинительно, не безнравственно. Оно неразумно и несправедливо потому, что гдѣ безсознательность, тамъ нѣтъ отвѣтственности, гдѣ непониманіе, незнаніе, тамъ нѣтъ грѣха и нѣтъ обиды: «отпусти имъ»… Но легко такъ разсуждать и не легко въ самомъ дѣлѣ такъ чувствовать. Легко «обсахаривать», т.-е. идеализировать народъ какъ абстрактъ и мудрено «обсахаривать» его въ живыхъ, практическихъ сношеніяхъ съ нимъ. «Все это почтенные Несторы-лѣтописцы, Дафаны, Авироны, Авраамы и… Хамы, между прочимъ», — сказалъ однажды Успенскій о деревенскихъ старикахъ, и въ этомъ, въ этой, кажущейся или дѣйствительной, двойственности народнаго духа и народной физіономіи источникъ огромныхъ и разнообразныхъ недоразумѣній. На основаніи общихъ философскихъ, психологическихъ и историческихъ соображеній, народъ нашъ — добродѣтельнѣйшій и всякаго уваженія заслуживающій Авраамъ; на основанія практическихъ сношеній съ нимъ — онъ несомнѣннѣйшій Хамъ. Лестно и почетно принадлежать къ этому великому народу, который перенесъ столь тяжелыя испытанія и, тѣмъ не менѣе, по слову поэта, «широкую, ясную грудью дорогу проложитъ себѣ». Въ то же время, съ отдѣльными представителями этого народа, съ этимъ Петромъ, съ этимъ Сидоромъ, съ этою Дарьей нѣтъ пока никакой возможности жить и надо спасаться отъ нихъ въ городъ. Истинное торжество всяческой безсмыслицы и всевозможнаго сумбура!

Кто виноватъ — у судьбы не допросишься,

Да и не все и равно?

Публицистъ Успенскій знаетъ, кто виноватъ: безпутная и бездѣльная русская интеллигенція. Но у художника Успенскаго мы находимъ, наприм., такой эпизодъ. Петербургскій дѣятель нѣкто Иванъ Ивановичъ Полумраковъ, утомясь Петербургомъ и вообще «паршивою цивилизаціей», какъ онъ выражался, отправился отдохнуть на донѣ природы, среди «добрыхъ и простыхъ деревенскихъ нравовъ». Вмѣсто ожидаемаго Авраама, Иванъ Иванычъ обрѣлъ именно Хама, о чемъ Успенскій такимъ образомъ повѣствуетъ:

«Главнѣйшею причиной неудачи Ивана Ивановича было то, что онъ никоимъ образомъ не могъ добиться отъ народа мало-мальски искреннихъ человѣческихъ отношеній, такихъ, при которыхъ, съ одной стороны, Иванъ Ивановичъ могъ бы открыть свою душу и чистосердечно сказать: „бери!“ — а съ другой, чтобы и народъ деревенскій также бы распахнулъ свое нутро, также бы радушно сказалъ Ивану Ивановичу: „Получай, баринъ, тепло-то!“ Даже и тѣни такихъ отношеній онъ не могъ добиться отъ народа. Й немудрено: у Ивана Ивановича — большой окладъ. Поэтому, едва Иванъ Ивановичъ поселился въ деревнѣ, какъ деревня повяла, что за ея долготерпѣніе Господь послалъ ей доходную статью. Очевидно, баринъ живетъ на готовыя деньги, — очевидно, онъ долженъ потреблять, тратить деньги — и вотъ съ первыхъ же дней по пріѣздѣ между усадьбой, гдѣ ихъ Иванъ Ивановичъ, деревней, гдѣ обитали мужики, установилсь самыя неискреннія отношенія: ни одинъ человѣкъ не приближался къ усадьбѣ „безъ своекорыстныхъ цѣлей“. Вотъ идетъ мужичокъ, идетъ, повидимому, просто поговорить, побесѣдовать — что особенно было бы пріятно Ивану Ивановичу, — а, глядишь, на цѣлъ окажется, что онъ, этотъ простосердечный-то человѣкъ, пришелъ только затѣмъ, чтобъ заставить Ивана Ивановича брать у него мясо. Случилось Ивану Ивановичу отказать, — этотъ человѣкъ, встрѣтившись на другой день, и не поклонился, точно въ глаза не видалъ онъ Ивана Ивановича» (Малые ребята)..

Разумѣется, Иванъ Ивановичъ вернулся изъ деревни глубоко разочарованный и, по всей вѣроятности, присоединилъ и свой голосъ къ хору голосовъ, восклицавшимъ: «довольно о мужикѣ!» Конечно, онъ неправъ: не довольно и никогда не будетъ «довольно о мужикѣ», но мы видимъ, все-таки, что переломъ въ воззрѣніяхъ Ивана Ивановича произошелъ не случайно, не безъ повода, не отъ легкомыслія. Какъ всѣ серьезные идейные и нравственные процессы, этотъ переломъ принесъ Ивану Ивановичу не жало огорченій и даже страданій, и эти страданія почтенны, какъ страданія сердца объ утраченномъ чувствѣ, какъ страданія духа объ исчезнувшей вѣрѣ. Въ этомъ кликѣ «довольно о мужикѣ!» Успенскій усматриваетъ только доказательство зачерствѣлаго эгоизма современнаго культурнаго человѣка, тогда какъ на самомъ дѣлѣ этотъ кликъ во многихъ случаяхъ — именно выраженіе разочарованія или признаніе въ своемъ практическомъ безсилія. «А мнѣ что за дѣло? Что и жалѣть, коли нечѣмъ помочь?» — этотъ некрасовскій стихъ имѣетъ тотъ же самый смыслъ, какъ и возмущающій Успенскаго кликъ: «довольно о мужикѣ!»

Иванъ Ивановичъ Полумраковъ — типъ, т.-е. представитель цѣлой общественной группы, и именно той самой группы, по адресу которой Успенскій направилъ столько язвительныхъ упрековъ. Въ Иванѣ Ивановичѣ, «какъ солнце въ малой каплѣ водъ», отражается цѣлое поколѣніе и цѣлая эпоха. Успенскій, повторяю, очень вѣрно предугадалъ то апатическое, хладнокровное, равнодушное отношеніе къ народу, которое характеризуетъ переживаемое нами время, но отнесся къ этому равнодушію безъ анализа. Разъ навсегда порѣшивъ, что изъ нашей Назареи ничего путнаго произойти не можетъ, онъ пріискалъ для объясненія новаго общественнаго настроенія причины фривольныя и ничтожныя и обрушился на насъ всею тяжестью своего негодованія. Конечно, его воля. Но вотъ что до крайности любопытно: негодуя на интеллигенцію за ея недостаточное вниманіе къ народу, за охлажденіе къ мужику, Успенскій, въ то же время, напрягаетъ всѣ силы своего таланта для доказательства, что мужикъ до тѣхъ только поръ хорошъ, нравственно чистъ и во всѣхъ отношеніяхъ безукоризненъ, пока огражденъ «властью земли» отъ всякихъ постороннихъ вліяній, — въ томъ числѣ, конечно, и отъ вліянія интеллигенціи! Распутать этотъ логическій или діалектическій узелъ я не берусь, но разрѣзать его — попробую.

II.

Прежде всего, я попрошу у читателя позволенія сдѣлать одно указаніе довольно личнаго свойства. Писавши свои статьи о Толстомъ, я счелъ себя вправѣ только мимоходомъ отмѣтить личность солдата Каратаева, не останавливаясь для подробнаго ея анализа. «Это пантеистическое любованье жизнью, отличающее Каратаева, едва ли составляетъ типическую черту всего русскаго» — вотъ почти все, что я сказалъ въ то время объ этомъ знаменитомъ типѣ. Хотя я выражался условно («едва ли»), тѣмъ не менѣе, мое убѣжденіе было совершенно твердо, то именно убѣжденіе, что въ личности Каратаева очень мало типическаго и ровно ничего серьезнаго, важнаго, глубокаго. Стучаться, въ отворенную дверь — занятіе столько же скучное, сколько и безсмысленное, и я не счелъ нужнымъ убѣждать читателя въ томъ, въ чемъ онъ, по моему предположенію, давно уже былъ убѣжденъ. Мнѣ казалось (и, сознаюсь, продолжаетъ казаться), что для человѣка, признающаго прогрессъ фактомъ, цивилизацію благомъ, развитое сознаніе и самосознаніе могучимъ и благодѣтельнымъ орудіемъ, — для такого человѣка не должно существовать никакихъ колебаній въ воззрѣніяхъ на препрославленную каратаевскую непосредственность. Я писалъ о Толстомъ для людей, «какъ вы да я, какъ цѣлый свѣтъ», для людей, чтущихъ науку и разумъ, и вотъ почему я хладнокровно обошелъ «круглое и вѣчное олицетвореніе духа простоты и правды», какъ величаетъ Толстой своего героя. Я не сомнѣвался въ своемъ читателѣ, былъ увѣренъ, что его не разбираетъ желаніе, обуявшее нѣкогда Вольтера, когда онъ прочиталъ Руссо, — желаніе начать ходить на четверенькахъ, и мнѣ казалось неприличнымъ истощаться въ доказательствахъ, что человѣку подобаетъ ходить только на ногахъ, а не на ногахъ и рукахъ.

Оказывается, что я поступилъ опрометчиво и легкомысленно. Фактъ налицо: писатель, котораго мы по праву признавали въ значительной степени «своимъ», и, притомъ, писатель, глубже всѣхъ вдумывавшійся въ народную жизнь, — этотъ писатель торжественно признаетъ Платона Каратаева «типическимъ лицомъ, въ которомъ наилучшимъ образомъ сосредоточена одна изъ самыхъ существенныхъ группъ характернѣйшихъ народныхъ свойствъ». Съ фактическою стороной вопроса приходится помириться: Успенскій — спеціалистъ, ему и книги въ руки, и если онъ признаетъ, что въ личности Каратаева обрисована цѣлая существенная группа характернѣйшихъ народныхъ свойствъ, то, вѣроятно, такъ оно и есть на самомъ дѣлѣ. Во всякомъ случаѣ, тутъ мы безоружны противъ Успенскаго: онъ своими глазами видѣлъ, своими перстами осязалъ, тогда какъ мы если что и знаемъ о жизни, характерѣ, нравахъ нашего народа, то знаемъ лишь книжнымъ образомъ, черезъ посредство другихъ и, главнымъ образомъ, черезъ посредство того же Успенскаго. Но, признавая фактъ, какъ фактъ, право суда надъ этимъ фактомъ мы оставляемъ за собою. Фактическія показанія Успенскаго имѣютъ для насъ почти обязательную силу, и мы принимаемъ ихъ цѣликомъ, но его сужденія объ этихъ фактахъ, его выводы изъ нихъ подлежатъ свободной критикѣ.

Припомнимъ, какія именно типичнѣйшія черты отмѣчаетъ Успенскій у Каратаева, въ формулахъ и характеристикахъ самого Толстаго: «Жизнь Каратаева, какъ онъ самъ смотрѣлъ на нее, не имѣла смысла, какъ отдѣльная жизнь. Она имѣла смыслъ только какъ частица цѣлаго, которое онъ постоянно чувствовалъ. Привязанностей, дружбы, любви, какъ понижалъ ихъ Пьеръ, Каратаевъ не имѣлъ никакихъ, но онъ любилъ и любовно жилъ со всѣмъ, съ чѣмъ его сводила жизнь, и въ особенности съ человѣкомъ… Пьеръ чувствовалъ, что Каратаевъ, несмотря на всю ласковую къ нему нѣжность, ни на минуту бы не огорчился разлукой съ нимъ…» Эта выборка сдѣлана изъ романа Толстаго Успенскимъ. Она не полна и по мѣрѣ надобности мы будемъ приводить изъ того же романа другія черты, характеризующія Каратаева.

И такъ, вотъ первая и основная черта: Каратаевъ любилъ всѣхъ и вся въ совокупности я никого и ничего въ отдѣльности. Въ чисто-психологическомъ отношеніи, въ отвлеченномъ смыслѣ, эта черта въ высшей степени замѣчательна. Она знаменуетъ собою такую высоту умственнаго развитія или — что во многихъ отношеніяхъ одно и то же — такую нравственную чистоту и душевную красоту, какія встрѣчаются не часто. Кого любилъ или къ чему имѣлъ пристрастіе напр., Фаустъ, этотъ мудрецъ, исчерпавшій всю науку, поглотившій все знаніе, достигшій послѣднихъ вершинъ разумѣнія? Или кого любилъ самъ творецъ Фауста — Гёте, который ничего не оставилъ «подъ солнцемъ живымъ безъ привѣта», который съ природою одною жизнью дышалъ,

Ручья разумѣлъ лепетанья,

И говоръ древесныхъ листовъ понималъ,

И чувствовалъ травъ прозябанье…

Любить истину, какъ выраженіе «абсолютнаго единства въ безконечномъ разнообразіи», какъ идею, которая «живетъ и дышетъ и въ бурныхъ отливахъ и приливахъ морей, и въ шелестѣ листьевъ, и въ журчаньи ручьи, и въ слезѣ младенца, и въ улыбкѣ красоты, и въ волѣ человѣка, и въ „тройныхъ созданіяхъ генія“, значитъ любить жизнь не въ частныхъ ея сторонахъ, а въ цѣломъ, и любить человѣка не въ личностяхъ, а въ человѣчествѣ. Tout comprendre — c’est tout pardonner — и не только простить, но и полюбить, потому что это естественно, потому что это нормальный процессъ развивающагося чувства. Когда Христу, углубившемуся въ бесѣду съ Его учениками, сказали, что Его мать безпокоится о Немъ и ищетъ Его, Онъ отвѣтилъ, указывая на тѣснившихся вокругъ слушателей: „Вотъ матерь Моя и вотъ братья Мои“. Не эллина и не іудея, не раба и не свободнаго, но ближняго училъ Онъ любить, т.-е. всякаго человѣка, носящаго образъ и подобіе Божіе, безъ различія національностей и сословій. Это высоко, но, какъ и все высокое, очень просто. Человѣкъ-скотъ любитъ только себя; человѣкъ толпы любитъ только непосредственно близкихъ ему людей — свою семью и своихъ интимныхъ друзей; человѣкъ идеи любитъ свою партію, свое общество, наконецъ, свою страну; но только Богочеловѣкъ или человѣкобогъ, возвысившійся до полнаго сліянія съ идеаломъ, можетъ охватить своею мыслью и согрѣть своимъ чувствомъ всю жизнь, во всемъ ея разнообразіи, и все человѣчество или даже все живущее во всей его совокупности.

Простодушный и невѣжественный солдатъ Каратаевъ оказывается какъ разъ на высотѣ этой всепрощающей и всеобъемлющей любви. „Жизнь Каратаева, какъ онъ самъ смотрѣлъ на нее, не имѣла смысла какъ отдѣльная жизнь“. Что это такое, какъ не полное отсутствіе эгоизма? Для чистокровнаго эгоиста „имѣетъ смыслъ“ и значеніе именно только его личность и его жизнь. Люди, вещи, явленія хороши или дурны въ его глазахъ постольку, поскольку они способствуютъ или препятствуютъ его благосостоянію, его комфорту, его счастію. „Она имѣла смыслъ только какъ частица цѣлаго, которое онъ постоянно чувствовалъ“. Это формула самаго чистаго и высокаго альтруизма. Каратаевъ „постоянно чувствовалъ“ то, что всѣ мы, люди обыкновенные, чувствуемъ только въ торжественные моменты своего бытія, въ рѣдкія минуты энтузіазма и страстнаго увлеченія, когда намъ становится очевидною вся ничтожность нашихъ обыденныхъ интересовъ и стремленій, кажущихся столь важными для насъ въ спокойномъ, не взволнованномъ состояніи нашемъ. Каратаевъ „любилъ свою шавку, любилъ товарищей, французовъ, любилъ Пьера, который былъ его сосѣдомъ“, — дальше въ этомъ направленіи едва ли можно идти. Понятна эта любовь къ шавкѣ, какъ понятна любовь тюремнаго узника къ пауку, къ мыши, ко всякому живому существу, смягчающему ужасъ полнаго одиночества, еще понятнѣе любовь къ товарищамъ-солдатамъ, — на людяхъ и смерть красна, — но полюбить человѣка не толькб чуждаго, но и враждебнаго міра, и — еще болѣе — полюбить враговъ, ежедневно, ежеминутно оскорблявшихъ и религіозныя, и патріотическія чувства, — это уже не просто любовь, а подвигъ любви, не личная благодушная кротость только, а выраженіе и результатъ органической, стихійной резиньяціи. Успенскій — къ слову сказать — опустилъ въ своей выборкѣ это указаніе Толстаго на любовь Каратаева даже къ французамъ, но, конечно, не потому, что нашелъ эту черту неправдоподобной или не типичной. Въ другомъ мѣстѣ и по иному поводу онъ нарисовалъ даже цѣлую маленькую картинку именно въ этомъ самомъ духѣ: „Припоминается нашъ солдатикъ Кудинычъ, который, прослуживъ двадцать пять лѣтъ Богу и государю, теперь доживаетъ вѣкъ въ караулкѣ на огородѣ, пугая воробьевъ… Онъ весь израненъ, избитъ, много дрался и имѣлъ враговъ изъ разныхъ націй, а поговорите-ка съ нимъ, врагъ ли онъ имъ? А поляки какъ? Поляки тоже народъ ничего, народъ чистый… Добрый? Поляки народъ, надо такъ сказать, народъ добрый, хорошій… Она, полька, ни за что тебя, напримѣръ, не допуститъ въ сапогахъ… напримѣръ заснуть ежели… А черкесы? Ты дрался съ черкесами? Эва! Мы черкеса перебили смѣты нѣтъ! Довольно намъ черкесъ извѣстенъ, лучше этого народу, надо сказать прямо, не сыщешь. Всѣ его враги — добрые люди, неизвѣстно зачѣмъ бунтуютъ… Всѣхъ онъ усмирилъ, и вотъ теперь сидитъ въ караулкѣ, тачаетъ что-то, разговариваетъ съ собаченкой Кургузкой и, вспоминая прошлое, говоритъ: охъ, грѣхи-грѣхи тяжкіе!“ (Больная Совѣсть). Не можетъ быть сомнѣнія, что Каратаевъ и Кудинычъ — люди одного и того нравственнаго типа, а, стало быть, и по этому пункту (т.-е. по признанію за своими героями способности любить враговъ) между Толстымъ и Успенскимъ существуетъ полная солидарность.

„Привязанностей, дружбы, любви Каратаетъ не имѣлъ никакихъ, но онъ любилъ и любовно жилъ со всѣмъ, съ чѣмъ его сводила жизнь, и въ особенности съ человѣкомъ…“ Конечно, это только вспомогательный штрихъ, а не самостоятельная черта, только развитіе основнаго тезиса. Дружба и любовь въ нашемъ смыслѣ есть непремѣнно личное предпочтеніе и личное пристрастіе на основаніи какъ нашихъ индивидуальныхъ свойствъ, такъ и свойствъ того, кого мы любимъ или съ кѣмъ мы дружимъ. Каратаевы любятъ иначе, — не за то, что вы добры или злы, печальны или веселы, красивы или некрасивы, богаты или бѣдны, а за то, что вы человѣкъ, т.-е. за такое свойство, которое не составляетъ принадлежности извѣстной личности или извѣстнаго класса, типа, народа, а является достояніемъ всѣхъ и каждаго. „И полынь на своемъ корню ростетъ“, — говорятъ они при встрѣчѣ съ новымъ явленіемъ, и все становится яснымъ, понятнымъ и даже любезнымъ и, милымъ для нихъ. Это болѣе чѣмъ покорность передъ существующимъ фактомъ, это именно почти фаталистическая резиньяція и это болѣе чѣмъ простая терпимость — это именно пантеистическая любовь. Это вотъ что:

Смертный! Силѣ насъ гнетущей

Покоряйся и терпи,

Спящій въ гробѣ — мирно спи,

Жизнью пользуйся живущій!

Наконецъ, „слова и дѣйствія Каратаева выливались изъ него такъ же равномѣрно, необходимо и непосредственно, какъ запахъ отдѣляется отъ цвѣтка. Онъ не могъ понять ни цѣны, ни значенія отдѣльно взятаго дѣйствія или слова“. Эта черта дорисовываетъ портретъ, и она дѣйствительно необходима. Каратаевъ всегда вѣренъ себѣ, всегда въ мирѣ съ собою, совершенно въ той же степени (но и совершенно въ другомъ родѣ), въ какой вѣренъ себѣ человѣкъ, овладѣвшій идеею настолько, чтобы не смущаться никакими противорѣчіями.

Каратаевъ часто говорилъ совершенно противуположное тому, что онъ говорилъ прежде, но и то, и другое было справедливо, т.-е., конечно, справедливо субъективно, согласно съ его личностью отвѣчало его чувствамъ и вытекало изъ его совѣсти. Эта всегдашняя вѣрность самому себѣ, въ одно и то же время, и высочайшее счастье, и величайшая нравственная заслуга: счастье потому, что для такого человѣка наслажденіе я долгъ — одно и то же, заслуга потому, что осуществить въ себѣ самомъ идеалъ значитъ наилучшимъ образомъ защитить его, доказать его правду и жизненность.

Таковъ Каратаевъ. Яркій и удивительный нравственный образъ, не правда ли? Самъ того не зная и не подозрѣвая, этотъ человѣкъ во всемъ объемѣ исполнилъ евангельскую заповѣдь — сталъ сердцемъ какъ дѣти к въ награду обрелъ на землѣ царствіе небесное. Представьте себѣ передъ такимъ чистымъ образомъ художника-психолога, вродѣ Толстаго или Успенскаго. заранѣе ясно, что онъ привлечетъ къ себѣ самыя живыя ихъ симпатіи, причемъ совершенно естественно въ глазахъ этихъ художниковъ пріобрѣтутъ особенное значеніе тѣ силы, которыя создали и сохранили эту идеальную душевную чистоту. Каратаевъ ничего не знаетъ и все имѣетъ: не ясно ли, что для счастія, для невинной и безгрѣшной жизни нѣтъ ни малѣйшей надобности въ умственномъ развитіи? Кто вкусилъ плода отъ древа познанія, тому нѣтъ мѣста въ раю; кто размышляетъ, изслѣдуетъ, испытываетъ, тотъ впадаетъ въ противорѣчія и въ разладъ съ собою, тотъ колеблется и сомнѣвается, а это душевное состояніе именно и есть тотъ адъ, который приготовленъ для дѣтей и адептовъ грѣховной человѣческой цивилизаціи. Какъ извѣстно, именно путемъ этихъ заключеній пошла мысль Толстаго; что же касается собственно Успенскаго, то, какъ мы уже видѣли и еще увидимъ, онъ нерѣшительно пріостановился на полпути: Каратаевъ и по его мнѣнію высокъ и прекрасенъ, но, въ то же время, „по совѣсти, цивилизація выдумала массу добра для человѣчества“.

Подойдемъ еще поближе къ Каратаеву и посмотримъ на него не какъ на самостоятельный нравственный міръ, а въ связи съ другими нашими требованіями. Если Каратаевъ можетъ служить для насъ нравственнымъ идеаломъ, то совершенно въ томъ же смыслѣ, въ какомъ общественный?» идеаломъ можетъ служить для насъ жизнь дикихъ племенъ. Развѣ члены этихъ племенъ не абсолютно свободны и не абсолютно равноправны? Развѣ затѣмъ каждый изъ этихъ членовъ не представляетъ собою образецъ всесторонняго развитія? Дикарь, въ одно и то же время, и воинъ, и мыслитель, и охотникъ, и жрецъ, и рыболовъ, и судья и т. д. Чѣмъ дальше мы будемъ отступать въ глубь исторіи, чѣмъ ниже будемъ спускаться по лѣстницѣ культуры, тѣмъ въ болѣе чистомъ и полномъ видѣ будемъ находить осуществленіе тѣхъ общественныхъ формъ и личныхъ отношеній, которыя стоятъ передъ нашимъ умственнымъ взоромъ далеко впереди, какъ цѣль, какъ идеалъ. Слѣдуетъ ли изъ этого, что нашъ прогрессъ — заблужденіе, что поступательное шествіе человѣчества совершается затылкомъ впередъ? Нѣтъ, рѣшительно не слѣдуетъ. Тѣ формы, но не то содержаніе; тѣ явленія, но не та среда; тѣ условія, но не тотъ процессъ. Стихійная, естественная правда жизни оплодотворяется сознательностью, въ которой и черпаетъ свою силу и находитъ себѣ гарантію. Пусть правда, какъ воздухъ, дается людямъ даромъ; пусть надо только дышать, чтобы пользоваться воздухомъ, и надо только, не насилуя себя, жить, чтобы поступать праведно. По съ первымъ построеннымъ шалашомъ является и испорченный воздухъ, который надо умѣть освѣжать, съ первыми начатками культуры является усложненіе отношеній, спеціализація способностей, раздѣленіе труда, неравномѣрность распредѣленія и проч., и проч., и все это нужно съумѣть регулировать, а для этого все это нужно съумѣть сознать, понять, опредѣлить. Даровая, непосредственная правда — правда неустойчивая.

Всѣ эти замѣчанія цѣликомъ относятся и къ Каратаеву. Крайности сходятся: кто все понимаетъ, тотъ все прощаетъ, все любитъ, все благословляетъ; но кто ничего не понимаетъ, тотъ точно также все въ состоянія возлюбить — отъ былинки до собаки и отъ собаки до врага собственнаго отечества. Для того, чтобы питать такую любовь, надо стать внѣ всѣхъ сложныхъ условій нашей жизни, съ ея разнородными элементами, съ ея борящимися силами. Но стать внѣ условій практической жизни можно или ставши выше ихъ, какъ Христосъ, царство котораго было не отъ міра сего, или ниже ихъ, не подозрѣвая ихъ существованія или, по крайней мѣрѣ, даже приблизительно не уразумѣвая ихъ значенія, какъ тотъ герой Успенскаго, который такимъ образомъ судилъ объ этихъ условіяхъ: «огромность это все… По крайности, слава Богу, живъ, здоровъ и за то слава Тебѣ, Господи». Огромность это все… какъ ни наивно это сужденіе, оно, безъ всякаго сомнѣнія, несравненно выше абсолютнаго невѣдѣнія Каратаева, потому что въ немъ, все-таки, заключается смутное сознаніе сложности, значительности, «огромности» культурной жизни. Что касается Каратаева, то ему все ясно, потому что онъ смотритъ только внутрь себя, все понятно, потому что онъ ни надъ чѣмъ не задумывается. Наполеонъ сжегъ Москву — воля Божія! Добрый баринъ Пьеръ изстрадался въ плѣну — «ничего, миленькій, не подѣлаешь!» Французы разстрѣливаютъ плѣнныхъ русскихъ — «тс… тц… грѣхи-то, грѣхи-то!» Это несознающее себя великое нравственное превосходство, прощающее врагамъ и мучителямъ, потому что они не понимаютъ, не вѣдаютъ, что творятъ, — это покорность фаталиста, это именно резиньяція слабости.

Что погибель? Что спасенье?

Будь что будетъ — все равно!

На святое Провидѣнье

Положился я давно!

Разъ ставши на эту точку зрѣнія, запомнивши хорошенько, что дѣвственность души Каратаева происходитъ отъ дѣвственности его сознанія, мы увидимъ совершенно въ иномъ свѣтѣ всѣ его прекрасныя нравственныя свойства. «Жизнь Каратаева не имѣла для него смысла, какъ отдѣльная жизнь», — еще бы иначе! Не имѣла смысла, во-первыхъ, потому, что въ растительномъ существованіи и нѣтъ никакого человѣческаго смысла; во-вторыхъ, потому, что Каратаевъ и не разглядѣлъ бы его, если бы онъ дѣйствительно существовалъ. «Она имѣла смыслъ только какъ частица цѣлаго, которое Каратаевъ постоянно чувствовалъ». Да, если бы это подчиненіе личнаго общему происходило отъ убѣжденія, оно было бы подвигомъ. Но нѣтъ подвига, нѣтъ даже простой заслуги въ томъ случаѣ, если человѣкъ подчиняется не въ силу уваженія передъ общимъ, а вслѣдствіе недостатка уваженія къ самому себѣ. Каратаевъ не доросъ до сознанія своей человѣческой личности и своихъ человѣческихъ правъ, и въ этомъ источникъ его альтруизма. Онъ подчиняется всякому общему, не вдаваясь въ анализъ свойствъ этого общаго. Лишь было бы за кѣмъ идти, лишь было бы кому повиноваться, лишь бй не по своей волѣ и не по своей мысли поступать, — вотъ все, что нужно Каратаеву. Въ его дѣйствіяхъ нѣтъ ни тѣни эгоизма, потому что нѣтъ воли, нѣтъ желаній, нѣтъ страстей, — не потому нѣтъ, что онъ ихъ подавилъ или обуздалъ, а потому, что онъ не человѣкъ, а, по сравненію Толстаго, «цвѣтокъ». Какія же у цвѣтка страсти? Онъ цвѣтетъ и благоухаетъ, если его мочитъ дождь и пригрѣваетъ солнышко, безотвѣтно и безропотно вянетъ отъ засухи и зноя, но и въ томъ, и въ цугомъ случаѣ его личность, его воля, его свобода — рѣшительно не причемъ. Каратаевъ безгрѣшенъ и ни въ чемъ не виновенъ, потому что для совершенія грѣха нужна злая воля, а у Каратаева нѣтъ никакой — ни злой, ни благой. Онъ — безсознательное орудіе; его миссія — творить волю пославшаго; онъ именно «цвѣтокъ», который можетъ пахнуть и усладительно, и отвратительно. «Непосредственность» Каратаева не психологическое, а зоологическое свойство. Можетъ ли быть, наприм., корова въ разладѣ съ собою? Она можетъ быть сыта или голодна, больна или здорова, но сомнѣваться, колебаться, раздвоиться, рефлексировать она, конечно, не пожегъ. Каратаевъ не соинѣвается не потому, что покончилъ съ сомнѣніями, разрѣшилъ ихъ, а потому, что не умѣетъ размышлять. «Не разсуждать», «молчать», «не пикнуть» — эти заповѣди для Каратаева созданы и никто лучше его не исполняетъ ихъ.

Все это Успенскій понимаетъ не хуже насъ. Въ другомъ мѣстѣ, разсуждая не о Каратаевѣ, а о нашемъ обществѣ, объ интеллигенціи, онъ преядовито осмѣиваетъ всеславянскую неспособность къ иниціативѣ и къ самостоятельности. Вотъ его подлинныя слова: «Такова наша участь вообще. То, что называется у насъ всечеловѣчествомъ и готовностью самопожертвованія, вовсе не личное наше достоинство, а дѣло исторически для насъ обязательное, и не подвигъ, которымъ можно хвалиться, а величайшее облегченіе тяжкой для насъ необходимости быть просто человѣчными и самоуважающими. Сами мы привыкли, и насъ пріучила къ этому вся исторія наша, не считать себя ни во что, сами мы поэтому можемъ относительно себя лично допустить и пережить всякую гадость, помириться со всякимъ давленіемъ, вліяніемъ, поддаться всякому впечатлѣнію; „намъ лично ничего не нужно“. Добиваться своего личнаго благообразія, достоинства и совершенства намъ трудно необыкновенно, да и поздно. „Уведи меня въ станъ погибающихъ“, — вопіетъ герой поэмы Некрасова Рыцарь на часъ. И въ самомъ дѣлѣ: лучше увести его туда, а не то оставьте-ка его съ самимъ собою, такъ, вѣдь, онъ отъ какого-нибудь незначительнаго толчка того и гляди шмыгнетъ въ станъ „обагряющихъ руки въ крови…“ Тургеневская Елена въ Наканунѣ говоритъ: „Кто отдался весь, весь, тому хоря мало… тотъ ужь ни за что не отвѣчаема. Не я хочу… то хочетъ!…“ Видите, какое для насъ удовольствіе мы отвѣчать за самихъ себя, какое спасеніе броситься въ большое справедливое дѣло, которое бы поглотило наше я, чтобъ это я не смѣло хотѣть, а иначе… оно окажется весьма мучительнымъ для собственнаго своего обладателя. Иначе оно — „горе“. Горя мало не отвѣчать за себя, имѣть возможность забыть себя, сказавъ: не я хочу, то хочетъ… Да, „не отвѣчать“! „Лишь бы мнѣ не быть въ отвѣтѣ“, „мнѣ самому ничего не надо“! и т. д. — эта черта до чрезвычайности сильна въ насъ, т.-е. во всѣхъ сословіяхъ, званіяхъ и состояніяхъ» (Волей — неволей).