РМ 1893 (ДО)

Вина или несчастіе?

(Генрикъ Сенкевичъ: «Безъ догмата». Романъ. Переводъ В. М. Лаврова. Изданіе 2-е. Москва, 1893 г.).

Что ты, человѣкъ, Когда ты только означаешь дни Сномъ и обѣдомъ? Звѣрь, не больше, ты. Да, Онъ, создавшій насъ съ такимъ умомъ, что мы Прошедшее и будущее видимъ,— Онъ не для того Насъ одарилъ божественнымъ умомъ, Чтобъ погубили мы его безплодно. И если робкое сомнѣнье медлитъ дѣломъ, И гибнетъ въ нерѣшительной тревогѣ,— Три четверти здѣсь трусости постылой И только четверть мудрости святой. Гамлетъ.

I.

Въ своей — когда-то знаменитой, а теперь полузабытой — книгѣ Бокль доказывалъ, что нравственное совершенствованіе людей идетъ, безъ всякаго сравненія, медленнѣе, нежели ихъ умственное развитіе. Въ то время, какъ смѣняются цѣлыя системы идей, возникаютъ новыя міросозерцанія, совершаются поразительныя научныя завоеванія и открытія, — люди, вообще говоря, не становятся ни добрѣе, ни честнѣе, ни участливѣе сравнительно съ прежнимъ и ихъ нравственный кодексъ остается безъ измѣненія. Исторія цивилизаціи человѣчества есть, такимъ образомъ, исторія его умственнаго развитія.

Вѣрна или невѣрна эта основная идея историка-мыслителя во всей ея полнотѣ и цѣлости, намъ до этого здѣсь дѣла нѣтъ. Намъ нужно лишь самое зерно этой идеи, заключающее въ себѣ несомнѣнную истину, — ту истину, что основныя психологическія свойства людей отличаются значительною устойчивостью, инертностью и очень мало зависятъ отъ степени ихъ умственнаго развитія: умный злодѣй или глупый добрякъ — это понятія одинаково мыслимыя и явленія одинаково возможныя. По если нашъ нравственный міръ съ трудомъ поддается вліянію даже такого могучаго фактора, какъ умственное развитіе, то, конечно, онъ еще болѣе недоступенъ для воздѣйствія менѣе серьезныхъ причинъ, какъ условія національности, эпохи, соціальнаго положенія и т. п. Вотъ почему такіе писатели, какъ Сервантесъ, Шекспиръ, Гёте, принадлежатъ почти одинаково всѣмъ литературамъ и почему главные типы, созданные ими: Донъ Кихотъ, Гамлетъ, Фаустъ, не знаютъ возраста и врядъ ли когда нибудь состарятся. Въ этихъ типахъ, какъ въ фокусахъ, сконцентрированы извѣстныя свойства человѣческой души, значеніе которыхъ можетъ измѣняться съ эпохой, формальное выраженіе которыхъ разнообразно до чрезвычайности, но основная психологическая сущность которыхъ остается всегда одна и та же.

Что такое Гамлетъ? Воплощенное невѣріе. Что такое Донъ-Кихотъ? Воплощенная вѣра. Идейное содержаніе гамлетовскаго скептицизма, такъ же точно, какъ и донкихотовской вѣры, можетъ быть какое угодно, но оно всегда укладывается въ эти два небольшія слова: вѣра и невѣріе. Только передъ шекспировскимъ Гамлетомъ стояла задача — отмстить убійцѣ своего отца, но Гамлеты всѣхъ вѣковъ, національностей и положеній терзаютъ себя вотъ этими сомнѣніями:

Быть иль не быть? — вотъ въ чемъ вопросъ!

Что благороднѣе: сносить ли громъ и стрѣлы

Враждующей судьбы, или возстать

На море бѣдъ и кончить ихъ борьбою?

Въ этихъ четырехъ стихахъ вся основная сущность гамлетизма. Враждующая судьба можетъ выразиться всячески, ея громы, стрѣлы и бѣды могутъ явиться и въ формѣ личнаго несчастія, и въ формѣ общественной задачи, но гамлетовскій вопросъ во всевозможныхъ случаяхъ и комбинаціяхъ сохраняетъ всю свою силу. «Быть иль не быть? — вотъ въ чемъ вопросъ!» Этою формулой исчерпываются всѣ колебанія гамлетизма, въ ней заключается все объясненіе его практическаго безсилія, его органической неспособности не только къ иниціативѣ, но и вообще къ дѣйствованію.

Этотъ взглядъ кажется намъ и проще, и вѣрнѣе, нежели (тотъ, который высказалъ Бѣлинскій въ своей знаменитой статьѣ о Гамлетѣ. Вотъ какъ судитъ Бѣлинскій: «Потерять вѣру въ людей, вслѣдствіе какого-нибудь горькаго опыта, еще не значитъ потерять все, и потерять безвозвратно: такая потеря кажется потерею только вслѣдствіе мгновеннаго ожесточенія, которое можетъ продолжаться болѣе или менѣе, но не можетъ быть всегдашнимъ состояніемъ великой души; но потерять вѣру въ самого себя, увидѣть свои убѣжденія въ совершенномъ разладѣ съ своею жизнью, это — потеря, и потеря ужасная. Таково было состояніе Гамлета». Нѣтъ, не таково было состояніе Гамлета Шекспира и совсѣмъ не таково состояніе многочисленныхъ Гамлетовъ дѣйствительной жизни. Гдѣ тотъ счастливецъ, который бы хотя временно не чувствовалъ разлада между своими идеями и своими поступками? Не чувствуетъ его, наприм., Полоній, но, конечно, потому только, что живетъ не идеями, а шаблонами, — не разумомъ, а такъ называемымъ здравымъ смысломъ. Для людей, имѣющихъ доступъ въ область идеальнаго, не можетъ быть не замѣтенъ разладъ между идеаломъ и фактомъ, необходимость компромиссовъ не можетъ не мучить ихъ, но съ Гамлетомъ они, все-таки, не имѣютъ ничего общаго. Не въ противорѣчіи между убѣжденіями и жизнью заключается весь ужасъ положенія Гамлета, а въ отсутствіи убѣжденій, вѣрнѣе — въ томъ скептицизмѣ, съ какимъ онъ относится къ своимъ собственнымъ убѣжденіямъ. «Умереть — уснуть, не болѣе», — вотъ, наприм., одно изъ убѣжденій Гамлета.

Уснуть? —

Но если сонъ видѣнья посѣтятъ?

Что за мечты на смертный сонъ слетятъ,

Когда стряхнемъ мы суету земную!

Видите: за убѣжденіемъ тотчасъ же слѣдомъ идетъ сомнѣніе, за сомнѣніемъ — раздвоеніе и колебаніе, а въ колебаніи-то, вѣчномъ, хроническомъ, неисцѣлимомъ колебаніи, и заключается мученіе, потому что, вѣдь, и Полонію извѣстно, что нѣтъ ничего хуже неизвѣстности. Таковъ Гамлетъ въ своихъ мысляхъ, въ своихъ убѣжденіяхъ, точно таковъ же онъ и въ своихъ чувствахъ. «Я любилъ тебя когда-то», — говоритъ онъ Офеліи и тотчасъ же прибавляетъ: — «добродѣтель не привьешь къ намъ такъ, чтобы въ насъ и слѣда старыхъ грѣховъ не осталось. Я не любилъ тебя». Это не саркастическая жестокость, не ироническое издѣвательство — зачѣмъ имъ тутъ быть? — это дѣйствительное незнаніе, это опять то же колебаніе, которое составляетъ несчастіе (или вину) Гамлета. Такимъ онъ представляется самому себѣ, таковъ онъ кажется и всякому постороннему наблюдателю: это — сила, но, въ то же время, и тайна, — сила благодѣтельная или губительная, но почти всегда бездѣйствующая, утонченное сознаніе, которое безпомощнѣе полной безсознательности, потому что развилось до самоотрицанія; это — порядокъ, доведенный до хаоса, это — непрерывно анализирующій самого себя анализъ. Безспорно, тутъ есть разладъ, болѣе того — тутъ все содержаніе внутренней жизни заключается въ разладѣ, но въ разладѣ не между убѣжденіями и дѣйствіями, а между противуположными убѣжденіями, въ разладѣ самого сознанія. Если бы Гамлетъ прочно сжился съ убѣжденіемъ, что надо «быть» или надо «не быть», у него нашлось бы и достаточно мужества, и въ избыткѣ ума, чтобы поступить сообразно принятому убѣжденію. Но его скептицизмъ идетъ глубже, касается самаго содержанія убѣжденій, ему кажется равно достойнымъ или равно недостойнымъ и возстать на море бѣдъ, и сносить громы враждующей судьбы, а такъ какъ третьяго выхода нѣтъ и быть не можетъ, то онъ и останавливается въ нерѣшительности, не отдаваясь борьбѣ и не соглашаясь на покорность. Покориться? Но не благороднѣе ли бороться? Бороться? Но не благороднѣе ли покориться? Таково, — повторимъ мы слова Бѣлинскаго, — было состояніе Гамлета, колебавшагося между различными рѣшеніями (мщеніе, забвеніе, убійство, самоубійство), и таково состояніе всякихъ Гамлетовъ и Гамлетиковъ, безпрестанно возвращающихся на свои, собственные слѣды.

«Быть или не быть?» Это только видоизмѣненіе гораздо болѣе стараго и гораздо болѣе общаго вопроса: «что есть истина?» Ни одинъ Гамлетъ, съ сотворенія міра, не умѣлъ и не смѣлъ отвѣтить на этотъ вопросъ, точно также какъ ни одинъ Донъ-Кихотъ не затруднился надъ его рѣшеніемъ. Истина — это борьба со злыми волшебниками, это — завоеваніе шлема Мамбрина, это — преломленіе копій со встрѣчными рыцарями въ честь прекрасной Дульцинеи Тобозской, это, наконецъ, культъ благороднаго рыцарства, назначеніе котораго защищать слабаго противъ сильнаго. Пожалуйста не спѣшите съ ироніей: не всегда, далеко не всегда гиганты оказываются вѣтряными мельницами, а непріятельскія арміи идиллическими стадами барановъ. Галлюцинаціи, которыми страдалъ Донъ-Кихотъ Сервантеса, отнюдь не составляютъ типическаго признака рыцарей духа вообще. Настоящая, основная типическая черта Донъ-Кихотовъ состоитъ въ томъ, что они служатъ относительному такъ, какъ для насъ, обыкновенныхъ людей, можно было бы служить только абсолютному. Вспомнимъ героя Пушкина:

Жилъ на свѣтъ рыцарь бѣдный,

Молчаливый и простой,

Съ виду сумрачный и блѣдный,

Духомъ смѣлый и прямой.

Это истинно-геніальная характеристика типа, въ которой нѣтъ ни лишняго эпитета, ни случайной черты, а въ подчеркнутыхъ нами словахъ выражена его глубочайшая психологическая сущность. Этотъ рыцарь привязался душою даже не къ относительному, не реальному, а просто къ фикціи:

Онъ имѣлъ одно видѣнье,

Непостижное уму,

И глубоко впечатлѣнье

Въ сердце врѣзалось ему.

Съ той поры, сгорѣвъ душою,

Онъ на женщинъ не смотрѣлъ,

Онъ до гроба ни съ одною

Молвить слова не хотѣлъ.

Если бы дѣло остановилось на этомъ, — все значеніе и все обаяніе типа, было бы разрушено: гдѣ же подвигъ дѣятельной любви, безъ котораго немыслимъ Донъ-Кихотъ? гдѣ та борьба за избранный идеалъ, способность къ которой Донъ-Кихотовъ и неспособность къ которой Гамлетовъ именно и раздѣляетъ цѣлою бездной эти два типа? Пушкинъ дорисовалъ образъ:

И въ пустыняхъ Палестины,

Между тѣмъ какъ по скаламъ

Мчались въ битву паладины,

Именуя громко дамъ,

Lumen cocli, sancta Rosa!

Восклицалъ онъ, дикъ и рьянъ,

И какъ громъ его угроза

Поражала мусульманъ.

Вина или несчастіе?

Теперь вспомнимъ опять Гамлета. Его зоветъ къ дѣйствію не иллюзія, а страшный фактъ, — голосъ крови, чувство сыновней любви, сознаніе непремѣннаго долга. Слабаго воздѣйствія хотя одного изъ этихъ импульсовъ было бы достаточно, чтобы побудить любого изъ Донъ-Кихотовъ ринуться очертя голову на призывъ, но Гамлетъ не двигается съ мѣста, презираетъ себя за это, съ полною искренностью и съ изумительною тонкостью анализируетъ свое душевное состояніе, но не выходитъ изъ нерѣшительности.

Какое я ничтожное созданье!

Комедіантъ, наемщикъ жалкій и, въ дурныхъ стихахъ

Мнѣ, выражая страсти, плачетъ и блѣднѣетъ,

Дрожитъ, трепещетъ… Отчего?

И что причина? — выдумка пустая,

Какая-то Гекуба! Что-жь ему Гекуба?

Зачѣмъ онъ дѣлитъ слезы, чувства съ нею?

Что, еслибъ страсти онъ имѣлъ причину,

Какую я имѣю? Залилъ бы слезами

Онъ весь театръ и воплемъ растерзалъ бы слухъ,

И преступленье ужаснулъ, и въ жилахъ

У зрителей онъ заморозилъ кровь!

А я? Ничтожный я, презрѣнный человѣкъ,

Безчувственный — молчу, молчу, когда я знаю,

Что преступленье погубило жизнь и царство

Великаго властителя, отца!

Это не слабость воли, какъ часто утверждаютъ, и не разладъ между убѣжденіями и дѣйствительностью, какъ говорилъ Бѣлинскій, это — слабость самаго убѣжденія, разъѣденнаго и подточеннаго скептицизмомъ, неувѣренность въ томъ, что на призывъ нужно, должно, необходимо откликнуться. Что благороднѣе — мстить или простить? Дайте непререкаемый отвѣтъ на этотъ вопросъ, — такой отвѣтъ, который бы стоялъ выше скептицизма, — и колебанія Гамлета кончатся. Дайте вообще ему абсолютную истину, которая бы стояла выше анализа, внѣ сомнѣнія, и Гамлетъ превратится въ самаго страстнаго Донъ-Кихота и жизнь его будетъ наполнена. Но истина, которая могла бы стать выше средствъ анализа, не можетъ выйти изъ анализа, какъ результатъ его процесса, и положеніе Гамлета безвыходно: онъ не знаетъ вдохновенія, для него не существуетъ интуиціи и онъ, вульгарно говоря, увѣренъ, что поймать воробья можно только насыпавъ ему соли на хвостъ. Никакое широкое убѣжденіе не можетъ быть прочнымъ, если его надѣются утвердить только на фундаментѣ знанія, безъ участія элемента непосредственной вѣры. Научная истина, для обладанія которой достаточно знанія, не можетъ быть предметомъ убѣжденія, содержаніе котораго непремѣнно соприкасается съ нравственными основами человѣческаго духа, съ вопросами справедливости, долга, права, морали. Площадь треугольника равняется произведенію изъ основанія на половину высоты — истины этого рода постигаются чисто-разсудочнымъ путемъ и ихъ достаточно знать, чтобы повѣрить въ нихъ. Должно любить ближняго какъ самого себя — истины этого порядка не могутъ быть доказаны удовлетворительно средствами анализа и для того, чтобы онѣ превратились въ убѣжденіе, нужно, чтобъ онѣ нашли отзвукъ въ сердцѣ человѣка.

Герои Сервантеса и Шекспира представляютъ собою крайнее выраженіе своихъ типовъ, ихъ квинтъ-эссенцію: Донъ-Кихотъ оказываетъ чудеса самаго реальнаго мужества въ борьбѣ съ фантомами, Гамлетъ не перестаетъ сомнѣваться передъ лицомъ самой вопіющей дѣйствительности. Въ огромномъ пространствѣ, раздѣляющемъ этихъ двухъ крайнихъ представителей, находитъ себѣ мѣсто масса болѣе или менѣе замѣчательныхъ людей, примыкающихъ къ тому или другому типу. Бѣлинскій былъ, можно сказать, чистокровный Донъ-Кихотъ; его близкій другъ и единомышленникъ Герценъ былъ, можно сказать, чистокровный Гамлетъ. По этому примѣру можно было бы разсортировать многихъ изъ нашихъ крупныхъ литературныхъ и общественныхъ дѣятелей, личности которыхъ ярко выступаютъ на фонѣ безчисленныхъ Полоніевъ и Санчо-Пансо. Вотъ почему романъ Сенкевича, отличаясь, повидимому, чисто психологическимъ характеромъ, имѣетъ непосредственно общественное значеніе. Герой этого романа — даже до мельчайшихъ душевныхъ оттѣнковъ — представляетъ собою копію шекспировскаго Гамлета, но онъ поставленъ въ условія современной жизни, — онъ не только цивилизованный, но, по его собственному выраженію, перецивилизованный человѣкъ, и этимъ именно обстоятельствомъ объясняетъ безплодность своего существованія. Онъ, опять-таки по его выраженію, геній безъ портфеля, т.-е. сила безъ примѣненія, воля безъ стремленія, умъ безъ опредѣленнаго содержанія. Общая точка зрѣнія, съ которой авторъ освѣщаетъ своего героя, — та самая, которую мы устанавливали выше: Гамлетъ Сенкевича мучится не контрастомъ между дѣйствительностью и своими идеалами, не разладомъ между своими стремленіями и общимъ направленіемъ жизни, а своею неспособностью привязаться къ какому-нибудь идеалу, отсутствіемъ всякихъ серьезныхъ и не личныхъ стремленій. Причина этой неспособности лежитъ ли въ стихійныхъ свойствахъ натуры человѣка или въ условіяхъ цивилизаціи? Нерецивилизованъ или не доцивилизованъ герой Сенкевича? Вина или несчастіе — его практическая безполезность?

II.

Недостаточное знакомство со всею совокупностью произведеній Сенкевича не позволяетъ мнѣ представить общую характеристику этого замѣчательнаго писателя. Сенкевичъ принадлежитъ къ числу тѣхъ писателей, которые далеко не всегда равны самимъ себѣ, развиваются трудно и неправильно, уклоняются въ сторону, понижаются, почти падаютъ — какъ будто затѣмъ только, чтобы въ слѣдующемъ произведеніи подняться на неожиданную высоту. Если бы прослѣдить произведенія Сенкевича въ ихъ хронологической послѣдовательности, сложная литературная личность ихъ автора выяснилась бы передъ нами во всѣхъ своихъ привлекательныхъ и непривлекательныхъ чертахъ, но этого-то необходимаго матеріала и нѣтъ въ нашелъ распоряженіи. Сенкевичъ, какъ бытовой писатель, авторъ такихъ разсказовъ, какъ За хлѣбомъ и Янко музыкантъ, далѣе Сенкевичъ, какъ историческій романистъ, авторъ такихъ романовъ, какъ Потопъ и Огнемъ и мечомъ, наконецъ, Сепкевичъ, какъ романистъ-психологъ, авторъ романа Безъ догмата, — это три различныхъ писателя, не только не похожихъ между собою, но и неравноцѣнныхъ другъ другу. Первый изъ этихъ писателей — демократъ и гуманистъ, которому ничто человѣческое не чуждо и въ особенности человѣческое страданіе, главнымъ образомъ, такое, причина котораго лежитъ въ несправедливости общественнаго строя; второй писатель — это правовѣрный, зараженный всѣми аристократическими предразсудками и историческими предубѣжденіями шляхтичъ, который очень не прочь даже отъ мелодраматическихъ эффектовъ, если они даютъ пищу его ультра-патріотическому чувству; наконецъ, третій — это спокойный, объективный и глубокій аналитикъ самыхъ сложныхъ состояній человѣческаго духа.

Во всякой человѣческой, а стало быть и во всякой писательской личности разнородные элементы, которые легко раздѣлить механически, сливаются въ одно стройное цѣлое. Противорѣчіе между словами или понятіями не можетъ быть ничѣмъ уничтожено, но въ лабораторіи человѣческаго духа возможны самыя неожиданныя реакціи, самыя удивительныя комбинаціи и соединенія. Ненависть и любовь, наприм., какъ отвлеченныя, объективныя понятія, находятся въ противуположеніи другъ къ другу, но кто же не знаетъ, что, какъ субъективныя чувства, онѣ могутъ соединяться въ одну могучую, непосредственно цѣлостную страсть? Это не логично, но это дѣйствительно. Въ романѣ Сенкевича можно было бы найти превосходныя иллюстраціи на эту тему, но лучшею иллюстраціей является личность самого автора, сотканная изъ противорѣчій и, тѣмъ не менѣе, отмѣченная печатью сильной индивидуальности. Дѣло въ томъ, что въ этой личности очень много гамлетовскаго, но это Гамлетъ въ значительной степени уравновѣшенный и спаянный, благодаря именно своему большому и живому литературному таланту. Онъ — скептикъ и аналитикъ, какъ всякій Гамлетъ; но онъ, кромѣ того, писатель, т.-е. человѣкъ, анализъ котораго по необходимости долженъ выходить далеко за предѣлы собственнаго «я». Самая техника его искусства требуетъ по возможности обширнаго матеріала для анализа, и эта обширность естественно уменьшаетъ силу скептическаго яда. Оставьте любого Гамлета наединѣ съ какою-нибудь идеей — и рано или поздно отъ этой идеи останется только символъ, въ качествѣ какого-то надгробнаго креста. Оставьте Сенкевича долго съ идеей аристократизма или демократизма, или даже самого патріотизма — и скептическій анализъ писателя, всею своею силой направленный противъ этихъ идей, быстро обезцвѣтитъ, обезплодитъ, опустошитъ ихъ. Сенкевичъ можетъ быть аристократомъ, если ему не слишкомъ вникать въ сущность аристократизма, точно также, и демократомъ — при томъ же непремѣнномъ условіи. Человѣку всякаго другого, не гамлетовскаго, типа мы можемъ пожелать возможно болѣе глубокаго проникновенія въ сущность предмета, пожелать безъ опасенія, потому что, кромѣ силы анализа, у него есть и сила вѣры, тогда какъ настоящій гамлетовскій скептицизмъ представляетъ собою какую-то страшную, химически-чистую кислоту, разлагающую сосудъ, въ который она заключена, будетъ ли этотъ сосудъ изъ стекла или изъ золота. «Я искрененъ даже тогда, когда лгу», — говоритъ герой Сенкевича. Я искрененъ даже тогда, когда противорѣчу себѣ, — можетъ сказать самъ Сенкевичъ.

Возьмемъ, наприм., хотя бы идею аристократизма. Герой романа пишетъ въ дневникѣ, въ формѣ котораго изложенъ романъ: «Общество наше (высшее польское, варшавское) блестящее. Лица попадаются и красивыя, и некрасивыя, но на всѣхъ лежитъ отпечатокъ старой и утонченной цивилизаціи. Женскія шеи и плечи, даже и юношески не сформированныя, напоминаютъ севрскій форфоръ. Очертанія изящны, чувствуется художественная законченность. Что за руки, что за ноги! Здѣсь не подражаютъ Европѣ, здѣсь сама Европа». Достаточно наивно, не правда ли? Усматривать печать высшей цивилизаціи въ плечахъ и шеяхъ, выставлять руки и ноги какъ доказательство принадлежности къ самой подлинной Европѣ — это достойно только какого-нибудь «коленкоровыхъ манишекъ безпощаднаго Ювенала». Но не прошло полныхъ трехъ мѣсяцевъ — и герой пишетъ въ своемъ дневникѣ: «Странная мысль приходитъ мнѣ въ голову, — я отворачиваюсь отъ нея, но, все-таки, выскажу ее открыто: по временамъ мнѣ кажется, что душа христіанина, хотя бы въ ней источникъ вѣры совершенно высохъ, не можетъ жить только одною красотой формы. Для меня это очень грустное открытіе, потому что если мое предположеніе осуществится, то изъ-подъ моихъ ногъ ускользнетъ почва, на которой я стою теперь. А мысль моя не даетъ мнѣ покоя. Мы — люди другой культуры. Въ нашихъ душахъ много готическихъ извилинъ, отъ которыхъ намъ не освободиться и которыхъ не было въ душахъ древнихъ грековъ. Тѣ изъ насъ, въ которыхъ сильнѣе, чѣмъ въ другихъ, бьется пульсъ Эллады, требуютъ отъ жизни красоты и ревниво разыскиваютъ ее повсюду; по и они, хотя и безсознательно, желаютъ, чтобъ у Аспазіи были глаза дантовской Беатриче. Подобныя желанія живутъ и во мнѣ». Здѣсь, намъ кажется, ключъ или одинъ изъ ключей къ разгадкѣ творчества Сенкевича: это — творчество, изъ-подъ котораго постоянно «ускользаетъ почва», творчество, въ которомъ идеалы только временные гости, сначала желанные и пріятные, по довольно скоро дѣлающіеся утомительными. Между этими гостями хозяинъ-авторъ не имѣетъ почти ни одного интимнаго друга, такого, съ которымъ бы никогда не соскучился и не пожелалъ разстаться. Хозяинъ очень гостепріименъ, очень радушенъ и любезенъ, но немножко капризенъ, любитъ разнообразіе и не терпитъ, чтобъ у него черезъ-чуръ долго засиживались. Сенкевичъ вѣренъ только одному: своей національности, чувству или идеѣ патріотизма. Въ этомъ единственномъ случаѣ онъ отказывается отъ всякаго анализа и говоритъ взволнованнымъ языкомъ страстнаго чувства. Благовоспитанный и сдержанный герой романа Безъ догмата даже прямо начинаетъ говорить рѣзкости, когда ему приходится дотронуться до этого больного мѣста. Говоря, наприм., о нѣмцахъ, у которыхъ теорія сама по себѣ, а практика сама по себѣ, герой прибавляетъ: «на практикѣ они отлично приспособляются къ условіямъ жизни. По Гартману, чѣмъ народъ сильнѣе, чѣмъ большими свѣдѣніями обладаетъ онъ, тѣмъ болѣе несчастенъ, — и тотъ же самый Гартманъ спокойно науськиваетъ нѣмца-культуртрегера на совершенное поглощеніе жителей Познани. Но, исключая этотъ случай, принадлежащій, впрочемъ, къ категоріи человѣческихъ подлостей, нѣмцы вообще не принимаютъ близко къ сердцу теорію». Конечно, Гартману было бы не трудно оборониться отъ упрека въ подлости, пригласивши нашего героя воспользоваться столь знакомымъ ему орудіемъ анализа. А, все-таки, запальчивость Сенкевича или его героя привлекаетъ всѣ наши симпатіи, и мы рады за нихъ, рады, что и у нихъ есть идеалъ, который они любятъ «безъ размышленій, безъ тоски, безъ думы роковой, безъ коварныхъ и пустыхъ сомнѣній».

За этимъ единственнымъ исключеніемъ, нѣтъ идеи и нѣтъ явленія, къ которымъ Сенкевичъ или его герой (авторъ самъ далъ читателю право на такое отождествленіе) отнеслись бы безъ мягкой и остроумной ироніи. Мы уже видѣли это по отношенію къ аристократизму, а вотъ какъ достается демократизму: «Ходя по длиннымъ аллеямъ парка, мы (герой съ молодымъ демократомъ) завели такъ называемый идейный разговоръ, заключающійся, какъ извѣстно, въ большей степени, въ цитированіи заглавій разныхъ книжекъ. Хвастовскій (фамилія демократа) то, что знаетъ, конечно, знаетъ лучше меня, но я читалъ больше его и могу думать, что привелъ его въ изумленіе. По временамъ онъ смотрѣлъ на меня почти враждебно, какъ будто бы считалъ вторженіемъ вѣчужія права то, что человѣкъ, котораго онъ занесъ въ число аристократовъ, позволяетъ себѣ знать такую-то книгу или такого-то автора. Вмѣсто этого, я очаровалъ его свободой моихъ воззрѣній. Правда, мой либерализмъ отличается уваженіемъ ко всякому мнѣнію, потому что сомнѣвается во всемъ; однако, уже одно то, что человѣкъ съ такимъ состояніемъ и положеніемъ, какъ я, не стоитъ на ретроградной точкѣ зрѣнія, совершенно привлекло ко мнѣ симпатіи молодого радикала. Я думаю, что современемъ стану для доктора Хвастовскаго исключеніемъ изъ правила. Давно я уже замѣтилъ, что въ Польшѣ какъ каждый шляхтичъ имѣетъ своего жида, котораго выдѣляетъ изъ общей массы жидовъ, такъ у каждаго демократа есть свой аристократъ, къ которому онъ питаетъ особенную слабость». Столь же остроумно, но уже не столь безобидно иронизируетъ Сенкевичъ надъ пессимизмомъ: «Я замѣтилъ, что величайшіе пессимисты, когда судьба или люди захотятъ отнять что-нибудь у нихъ, такъ отлично махаютъ и руками, и ногами и кричатъ благимъ матомъ, что хоть любому оптимисту въ пору». На ту же, въ сущности, тему Сенкевичъ дѣлаетъ другое, не менѣе остроумное замѣчаніе: «Какъ искусственные цвѣты имѣютъ тотъ недостатокъ, что не пахнутъ, такъ и искусственные терновые вѣнцы имѣютъ то достоинство, что не колятъ; ихъ также охотно носятъ на головѣ, какъ шляпу, идущую къ лицу». Даже главную силу свою, ту стихію, которою онъ почти исключительно живетъ, — силу аналитическаго разума, — Сенкевичъ не оставляетъ безъ ироническаго опредѣленія: «На свѣтѣ существуетъ только одна логика — логика страсти. Разумъ до поры до времени только предостерегаетъ,, а потомъ, когда кони начнутъ рваться, садится на козлы и наблюдаетъ только за тѣмъ, чтобы телѣга не разбилась».

Не правда ли, чѣмъ-то давно знакомымъ вѣетъ отъ этихъ изящныхъ, остроумныхъ и даже иногда глубокихъ афоризмовъ? Какъ будто не совсѣмъ то самое, но нѣчто похожее мы уже давно слышали или читали, — похожее не по содержанію, не по идейному, а по нравственному смыслу? Эта иронія, ежеминутно готовая обратиться противъ себя, это добродушное, но невеселое остроуміе, эти мысли, въ которыхъ почти всегда чувствуется что-то болѣзненное и надломленное, общій темный флеръ неизлечимой и неутѣшной грусти, покрывающій собою все міросозерцаніе, — все это мотивы, очень хорошо извѣстные въ русской литературѣ. Изъ нашихъ стариковъ разверните Тургенева, а изъ нашей молодежи г. Чехова, и вы сразу почувствуете, что между ними и Сенкевичемъ очень много общаго. L’improductivité slave, славянская непроизводительность, — такъ характеризуетъ Сенкевичъ эту черту, усматривая въ ней какую-то племенную особенность. Однако, шекспировскій Гамлетъ принадлежалъ къ германской расѣ, а что касается романцевъ, то вотъ вамъ характеристика писателя, вообще писателя, сдѣланная однимъ французскимъ романистомъ: «Ему не надо завидовать, его надо сожалѣть, потому что онъ совершенно отличается отъ остальныхъ людей. Въ немъ не существуетъ ни одного естественнаго чувства. Все, что онъ видитъ: его радости, наслажденія, горести и страданія — дѣлаются немедленно предметомъ наблюденія. Онъ разбираетъ вопреки всему и себѣ, безъ конца, лица, сердца, людей, оттѣнки голоса. Какъ только онъ увидѣлъ, — что бы онъ ни увидѣлъ, — ему надо знать причину явленій. У него нѣтъ ни одного естественнаго порыва, слова, поцѣлуя, ни одного внезапнаго движенія безъ того, чтобъ онъ не сознавалъ, не думалъ, не понималъ и не отдавалъ себѣ въ немъ отчета. Если онъ страдаетъ, онъ опредѣляетъ свое страданіе и отмѣчаетъ въ памяти. У него точно двѣ души, одна опредѣляющая, объясняющая и обсуждающая всякое чувство своей духовной сосѣдки, свойственной всѣмъ людямъ; онъ на всю жизнь осужденъ быть вездѣ и всегда отраженіемъ самого себя и другихъ, осужденъ, смотрѣть, какъ онъ чувствуетъ, дѣйствуетъ, любитъ, мыслитъ, страдаетъ, и никогда не страдать, не мыслить, не любить, не чувствовать, какъ всѣ люди, просто и естественно, не анализируя себя послѣ каждой радости и каждаго горя». Фаустъ Гёте точно также говорилъ, что въ его груди живутъ двѣ души, и если, въ концѣ-концовъ, онъ, уступая требованіямъ нѣмецкаго благоразумія, съумѣлъ превратиться въ дѣловитѣйшаго гражданина, то не прежде, все-таки, какъ продавши себя чорту. Ясно, что мы имѣемъ дѣло не съ племенною чертой и не съ профессіональною особенностью, а съ психологическимъ типомъ, встрѣчающимся во всѣхъ расахъ, во всѣхъ профессіяхъ и во всѣхъ поколѣніяхъ. Естественная среда и историческія условія могутъ благопріятствовать или неблагопріятствовать процвѣтанію этого типа, но, какъ всякое психологическое явленіе, онъ представляетъ собою результатъ дѣйствія индивидуальныхъ свойствъ личности. Сенкевичъ — одинъ изъ яркихъ представителей этого типа. Оттого такъ и неудовлетворительны его историческіе романы, что онъ, Гамлетъ по натурѣ, долженъ былъ явиться, не могъ не явиться въ нихъ въ иной роли, какъ только въ роли Донъ-Кихота. Наоборотъ, тема романа Безъ догмата вполнѣ отвѣчала основнымъ свойствамъ его натуры и его таланта, и оттого этотъ романъ — въ полномъ смыслѣ слова безукоризненное художественное произведеніе, которое, впрочемъ, надо прочесть умѣючи, съ неослабѣвающею критикой, не подчиняясь его эстетическому обаянію.

III.

Герой романа, Леонъ Плошовскій, на первой же страницѣ своего дневника отрекомендовываетъ себя такимъ образомъ: «Мнѣ тридцать пять лѣтъ, а я не могу припомнить ни малѣйшей услуги, которую я принесъ бы обществу». Почему бы это? Плошовскій уменъ, образованъ, здоровъ, богать. «Можетъ быть, потому, — отвѣчаетъ Плошовскій, — что вся моя жизнь послѣ университета, съ малыми перерывами, прошла за границей». За границей — не значить на лунѣ, и потому это объясненіе ничего не объясняетъ. "Я готовъ, — продолжаетъ Плошовскій, — многое претерпѣть для общества, но скучать для него — нѣтъ!«Вотъ это — важное признаніе!

Намъ, людямъ обыкновеннаго положенія и нормальнаго развитія, часто бываетъ нужно сдѣлать нѣкоторое усиліе мысли, чтобы допустить самую возможность тѣхъ понятій и чувствъ, которыя мы находимъ въ изображеніи иныхъ общественныхъ слоевъ. Когда Толстой увѣряетъ насъ, что его умница князь Болконскій больше всего на свѣтѣ боялся показаться смѣшнымъ, или что свѣтская кокетка согласится скорѣе быть изобличенной во лжи, жестокости, даже распутствѣ, нежели явиться въ дурно сшитомъ и некрасивомъ платьѣ, — мы должны вѣрить художнику, но, все-таки, недоумѣваемъ. Что это за удивительные умные люди, которые боятся насмѣшки перваго встрѣчнаго? Насмѣшка обидна тогда, когда подчеркиваетъ собою вашу пошлую сторону, а такою стороной можетъ быть только какое-нибудь внутреннее, а не внѣшнее свойство. Когда Бобчинскій упалъ въ присутствіи Хлестакова, онъ могъ вызвать смѣхъ своею неловкостью, но не насмѣшку; но когда тотъ же Бобчинскій на вопросъ Хлестакова: „вы, кажется, вчера были выше ростомъ?“ — отвѣчалъ: „очень можетъ быть-съ“, — онъ такъ и напрашивался на сарказмъ, который былъ бы тѣмъ справедливѣе, чѣмъ ядовитѣе. Такова наша обыкновенная логика, но умный князь Андрей разсуждаетъ совершенно наоборотъ: ему безпрестанно и вполнѣ по-Бобчински приходится говорить: „очень можетъ быть-съ“ (хотя бы, наприм., Кутузову и Аракчееву), но это его не мало не шокируетъ; а вотъ если бы онъ, танцуя съ Наташей на придворномъ балѣ, растянулся на паркетѣ, — это ужасное обстоятельство навсегда отравило бы ему жизнь. Тою же особенною, условною логикой руководствуется и Плошовскій. Онъ согласенъ даже пострадать за общество, потому что c’est grand, по поскучать для общества не согласенъ, потому что c’est ridicule. А такъ какъ нѣтъ труда, который бы не имѣлъ своей прозаической, скучной стороны, то Плошовскій и предпочитаетъ ничего не дѣлать. Это уже совсѣмъ не гамлетизмъ, а сословная испорченность и больше ничего. „Въ гостиныхъ легитимистовъ меня томила страшная скука“, — говоритъ Плошовскій о своей жизни въ Парнасѣ, но эту скуку, скуку для свѣта, онъ мужественно выносилъ, а скуку труда, скуку для общества, онъ вынести былъ не въ состояніи. Послѣ этого понятно откровенное признаніе Плошовскаго, что его спеціальность — сбыть ничѣмъ».

Эта прекрасная спеціальность не мѣшаетъ быть Плошовскому очень высокаго о себѣ мнѣнія. Онъ соглашается, и то условно («можетъ быть»), что онъ человѣкъ «немного испорченный», но за то онъ «идетъ на ряду съ умственнымъ движеніемъ вѣка». Изъ дальнѣйшаго изложенія оказывается, что герой идетъ даже впереди вѣка и ушелъ очень далеко, потому что называетъ «игрушками» такія вещи, которыя пресерьезно волнуютъ современныхъ людей. «Я — консерваторъ, — говоритъ Плошовскій, — насколько человѣкъ въ моемъ положеніи можетъ быть таковымъ и насколько консерватизмъ отвѣчаетъ моимъ вкусамъ. Не нужно говорить, какъ это далеко отъ воззрѣнія на застой, какъ на догматъ, къ которому нельзя даже и относиться критически. Я настолько цивилизованный человѣкъ, чтобы не стать безусловно на сторонѣ аристократіи или демократіи. Въ такія игрушки играютъ гдѣ-нибудь въ медвѣжьихъ углахъ или въ такихъ далекихъ странахъ, куда идеи, какъ моды, приходятъ, запаздывая на нѣсколько лѣтъ. Я люблю людей развитыхъ, съ чуткими нервами, и ищу ихъ тамъ, гдѣ легче найти. Я люблю ихъ такъ, какъ люблю произведенія искусства, красивые виды, красивыхъ женщинъ. Моя эстетическая впечатлительность даетъ мнѣ столько же наслажденій, сколько и непріятностей, но за то оказывала и оказываетъ мнѣ одну великую услугу: она охраняетъ меня отъ цинизма, то-есть отъ окончательной порчи, и покуда замѣняетъ мнѣ моральныя основанія. Я не рѣшился бы на нѣкоторые проступки не потому, что видѣлъ бы въ нихъ зло, — они оттолкнули бы менй своею безобразною внѣшностью». Въ дополненіе къ этому нужно присоединить еще слѣдующее признаніе Плошовскаго: «Меня сюда (въ Парижъ) привлекали больше всего женщины, изящныя, съ тонко-настроенными нервами, алчущія новыхъ впечатлѣній и… почти лишенныя всякихъ идеаловъ».

Все это черты, конечно, типическія, но опять-таки совсѣмъ не гамлетовскія. Гамлетъ любилъ Гораціо не за изящество, не за чуткіе нервы, даже не за умъ, а за то, что онъ былъ равенъ въ счастьи и въ несчастъи, т.-е. за чисто-нравственныя свойства. Гамлетъ говорилъ Гораціо:

Ты благословенъ: разсудокъ съ кровью

Въ тебѣ такъ смѣшаны, что ты не служишь

Для счастья дудкою, не издаешь,

По прихоти его, различныхъ звуковъ.

Дай мужа мнѣ, котораго бы страсть

Не сдѣлала рабомъ, и я укрою

Его въ души моей святѣйшихъ нѣдрахъ,

Какъ я укрылъ тебя.

Требованія героя Сенкевича отъ людей не этическія, а чисто-эстетическія: кто красивъ и изященъ, тотъ и есть настоящій человѣкъ, по его мнѣнію. Гамлетъ, кромѣ Гораціо, любилъ Офелію, чистую душу, а Плошовскій любитъ парижанокъ изъ тѣхъ, которыхъ зовутъ шикарными. Покуда, — говоритъ нашъ тридцатипятилѣтній герой, — эстетика замѣняетъ мнѣ моральныя основанія. На которомъ же году эстетика уступитъ мѣсто этикѣ? Вчужѣ, глядя со стороны, Плошовскій прекрасно понимаетъ, что эстетика — плохая замѣна для этики, но это пониманіе не мѣшаетъ ему считать себя самого только «немного испорченнымъ». Говоря объ одной знакомой барынѣ изъ породы шикарныхъ, алчныхъ и изящныхъ, Плошовскій язвительно замѣчаетъ: «съ недѣлю тому назадъ я видѣлъ, какъ Лаура давала милостыню ребенку утонувшаго рыбака и подумалъ про себя: еслибъ она знала, что ей шло бы больше къ лицу выколоть глаза этому ребенку, то она и выколола бы, не теряя своего спокойствія и ясности». Это доказываетъ только, что Лаура гораздо послѣдовательнѣе Плошовскаго. Она до конца проводитъ эстетическій принципъ, замѣняющій для нея мораль, тогда какъ Плошовскій, отвергая этику, отвергаетъ, въ сущности, и эстетику, или, пожалуй, не отвергаетъ ни той, ни другой, а руководствуется единственно настроеніемъ духа: въ состояніи благодушія онъ поможетъ ребенку, въ состояніи ожесточенія выколетъ ему глаза, а въ обыкновенное время не сдѣлаетъ ни того, ни другого. Надъ помѣстьемъ нашего героя разразилась гроза. «Когда, — разсказываетъ Плошовскій, — вода немного сошла, я отправился къ пруду. Вдругъ весь паркъ зароился десятками людей. То крестьяне сбѣжались съ топорами за сваленными и поломанными деревьями. Въ сущности, это меня мало интересовало, но такъ какъ я находился въ злобномъ настроеніи, то началъ выгонять незванныхъ гостей съ гнѣвомъ, который возросталъ по мѣрѣ ихъ сопротивленія. Я пригрозилъ имъ войтомъ». Это одинаково напрасно и съ этической, и съ эстетической точки зрѣнія. Богатый помѣщикъ, не позволяющій бѣднякамъ воспользоваться совершенно ненужнымъ ему хламомъ, обнаруживаетъ вполнѣ безнравственную жестокость и скаредность.. Утонченный джентльменъ, размахивающій руками въ изящныхъ перчаткахъ передъ носами оторопѣлыхъ мужиковъ, представляетъ собою безобразно-комическое зрѣлище. Гамлету стыдно спускаться до роли Собакевича и Гамлетъ смѣшонъ въ роли Собакевича. Только что осмѣянная Лаура, конечно, не стала бы, изъ одной эстетической брезгливости, сражаться съ мужиками, а, стало быть, не Плошовскому иронизировать надъ ней.

Ничего дѣйствительно не уважая, ничему крѣпко не вѣря (слова Тургенева), ослабленные хроническою праздностью и деморализированные почти полною безотвѣтственностью, люди положенія (а не типа) Плошовскаго никакого иного критерія, кромѣ личнаго каприза, въ сущности, не признаютъ. Когда Анелька, дальняя родственница, въ которую влюбленъ Плошовскій, увидавши сцену въ паркѣ, сказала: «Развѣ тебѣ помѣшаетъ, Леонъ, если они очистятъ паркъ?» — гнѣвъ нашего героя «исчезъ въ одну минуту». «Я позволилъ бы имъ за одно ея слово вырубить весь паркъ», — пишетъ Плошовскій, доказывая этимъ, что онъ воевалъ съ мужиками не отъ скупости и не по безпокойному чувству пропріетера, а просто потому, что такой стихъ нашелъ. Тѣмъ не менѣе, герой нашъ часто повторяетъ, что разумъ всегда приводилъ его, куда слѣдовало, хотя, впрочемъ, въ другое время и въ другомъ настроеніи, онъ столь же часто повторяетъ, что вся бѣда заключается въ его черезъ-чуръ утонченномъ умѣ. На самомъ дѣлѣ, его разумъ строгъ и проницателенъ только по отношенію къ другимъ, а своему обладателю онъ усердно доставляетъ какія угодно оправданія. «Мнѣ кажется, — писалъ Плошовскій о той же Лаурѣ, — что ея дѣйствительно необычайное развитіе есть развитіе мозга, а не души, что на самомъ дѣлѣ ее ничто не интересуетъ, кромѣ ея красоты и личнаго удобства. Я встрѣчалъ не разъ женщинъ, на видъ полныхъ вдохновенія, которыя, однако, въ концѣ концовъ, смотрятъ на религію, философію и искусство, какъ на принадлежность туалета. Отъ времени до времени онѣ надѣваютъ на себя то то, то другое, думая, что имъ это къ лицу». Справедливо и остроумно. Но не встрѣчалъ ли Плошовскій и подобныхъ мужчинъ? Если бы онъ имѣлъ мужество съ такою же зоркостью взглянуть на самого себя, его плохо маскируемое само довольствіе значительно поубавилось бы. Но самоизобличенія нашего героя какъ то почти всегда кончаются самовосхваленіями, совершенно какъ у нашего Рудина, который, какъ помнитъ читатель, осыплетъ себя укорами и даже повеселѣетъ, точно рюмку горькой выпилъ.