РМ 1889 (ДО)

Семья древняго Рима.

Большинство такъ называемой образованной публики у насъ, да и во всей Европѣ, имѣетъ весьма смутное понятіе о семейной и общественной жизни древняго Рима, и не только смутное, но и ошибочное, во многихъ отношеніяхъ совершенно превратное. Со школьной скамьи насъ пріучали и пріучаютъ изучать только героическую, такъ сказать, сторону античнаго Рима; намъ толкуютъ о военныхъ подвигахъ и доблестяхъ римлянъ временъ Республики, сдѣлавшихъ Римъ обладателемъ міра, о высокихъ образцахъ общественныхъ и семейныхъ добродѣтелей, о простотѣ и строгости нравовъ, упадокъ которыхъ почитается чуть ли не главнѣйшею причиной паденія римскаго могущества, о законодательствѣ Рима, ставшемъ краеугольнымъ камнемъ, на которомъ основаны въ большей ими меньшей степени всѣ существующіе нынѣ законы европейскихъ государствъ. Сами учителя наши, сами ученые люди не могутъ отрѣшиться отъ вѣковыхъ предубѣжденій въ пользу древняго Рима и поддерживаютъ вполнѣ искренно невѣрныя представленія, вызвавшія и охраняющія преклоненіе передъ античною культурой римлянъ. Даже такіе свѣтлые и критически-настроенные умы, какъ Эрнестъ Ренанъ, не избѣгли общей участи и продолжаютъ увлекаться крѣпко сложившеюся фикціей о чистотѣ античныхъ нравовъ и семейныхъ добродѣтеляхъ римскихъ матронъ. Лишь въ нынѣшнемъ, только что начавшемся, году противъ вѣковыхъ увлеченій такою историческою неправдой выступилъ Поль Лакомбъ своею книгой: La famille dans la société romaine, въ которой очень вѣскою аргументаціей и основательною критикой подрываетъ установившіяся мнѣнія о римскомъ обществѣ и семейномъ въ немъ бытѣ временъ величайшаго разцвѣта, могущества и культуры древняго Рима. Ни въ какой области знанія мы никогда не дорожили «насъ возвышающимъ обманомъ», ни, тѣмъ болѣе, обманомъ, «возвышающимъ» чью бы то ни было старину путемъ извращенія исторіи, замѣною былой дѣйствительности какими-то иллюзіями о «золотомъ вѣкѣ», или хотя бы просто «о добромъ старомъ времени». Во всѣ вѣка бывало не мало людей, склонныхъ восхвалять прошедшее, отдавать ему предпочтеніе передъ настоящимъ и взывать въ современникамъ о благотворности и необходимости «возврата назадъ», къ тѣмъ временамъ я порядкамъ, когда все было умилительно просто, патріархально и высоко-нравственно. Неудовлетворительность настоящаго всегда представлялась умамъ извѣстнаго склада результатомъ упадка нравственности, расшатанности «основъ»; идеалы такихъ умовъ видѣлись ими назади, въ прошедшемъ, частичное и иногда исключительное возводилось въ общее, неудобное для панегирика старинѣ, просто откидывалось, какъ ненужное и непригодное, въ цѣляхъ обличительныхъ и учительныхъ. Изъ этого выходила и выходитъ такая странность, что, но нѣкоторымъ писаніямъ вполнѣ убѣжденныхъ людей, человѣчество не прогрессируетъ нравственно, а изъ вѣка въ вѣкъ все болѣе и болѣе погрязаетъ въ безднѣ пороковъ, выходитъ, будто умственный ростъ и культурное развитіе не возвышаютъ, а, наоборотъ, унижаютъ нравственность отдѣльныхъ народовъ и всего человѣчества. Поль Лакомбъ въ своей книгѣ пытается возстановить истину относительно привлекательности прошлаго въ смыслѣ нравственномъ и даетъ намъ такія картины этого прошлаго, которыя доказываютъ совершенно обратное тому, что говорили и говорятъ поклонники старины, призывающіе къ возврату вспять, видящіе идеалы въ «добромъ старомъ времени», т.-е. тамъ, гдѣ люди этого стараго времени, такіе же почитателя того, что было стариною для нихъ, въ свою очередь видѣли и упадокъ, и развращеніе нравовъ. Если бы какая-нибудь группа людей вздумала послушаться подобныхъ призывовъ стала бы возвращаться, то, очевидное дѣло, такой группѣ пришлось бы со ступеньки на ступеньку пройти обратно весь путь, сдѣланный человѣчествомъ въ его поступательномъ движеній къ идеаламъ, манящимъ и влекущимъ его все впередъ. А къ чему бы пришла предполагаемая группа искателей золотаго вѣка въ прошедшемъ, то съ большою ясностью изложилъ въ вышеназванной книгѣ Поль Лакомбъ. Всѣ европейскіе народы въ большей или меньшей степени оказываются наслѣдниками древняго Рима. Даже на нашу долю, на долю Россіи, выпала не малая часть этого" наслѣдства, дошедшаго до насъ сперва черезъ Византію, а затѣмъ путемъ заимствованія отъ Запада. А потому для насъ, русскихъ, весьма полезно будетъ поближе и повѣрнѣе познакомиться съ бытомъ и нравами тѣхъ, отъ кого мы въ порядочной мѣрѣ восприняли нравы, законы, культуру и передъ кѣмъ мы, подъ вліяніемъ классицизма, такъ же слѣпо преклоняемся, какъ то дѣлаютъ западные наши сонаслѣдники.

I.

Первая часть книги Лакомба (около трети) составляетъ какъ бы введеніе къ его изслѣдованію о семьѣ древняго Рима и дѣлится на три главы: 1) эволюція въ брачныхъ отношеніяхъ, приведшая къ моногаміи, 2) эволюція, ведущая въ равенству между супругами, и 3) эволюція, ведущая къ независимости дѣтей отъ родителей. Въ этой первой части авторъ лишь изрѣдка, вскользь, касается семейныхъ отношеній римлянъ. Всѣ три главы посвящены изложенію той послѣдовательности, той эволюціи, путемъ которой человѣчество переходило отъ состоянія дикаго, близкаго къ животнымъ, къ полудикому, которое донынѣ можно наблюдать у нѣкоторыхъ племенъ Африки, Австраліи и Америки, а затѣмъ — въ культурному, причемъ долго и упорно сохранялись остатки прежняго быта подъ вліяніемъ различныхъ условій, благопріятствовавшихъ переживанію такихъ формъ человѣческихъ отношеній, которыя давно исчезли изъ обычаевъ другихъ народовъ. Такое переживаніе древнѣйшихъ формъ брачныхъ и вообще семейныхъ отношеній въ особенности долго держится въ Индіи, Японіи и Китаѣ, несмотря на ихъ многовѣковую культуру. Прежде чѣмъ взаимныя отношенія двухъ подовъ сложились въ какія бы то ни было постоянные виды брака, существовалъ, по мнѣнію автора, такой періодъ въ жизни первобытнаго человѣчества, когда браковъ въ настоящемъ смыслѣ этого слова не существовало совсѣмъ. Размножалось человѣчество вслѣдствіе случайныхъ встрѣчъ особей обоего пола. Такія отношенія половъ авторъ обозначаетъ словомъ promiscuité, которое мы замѣнимъ выраженіемъ: безразличіе. Спенсеръ допускаетъ существованіе періода такого безразличія, но критикуетъ Лёббока, полагающаго, будто всѣ человѣческія племена пережили подобные періоды; Летурно, наоборотъ, думаетъ, что безразличіе было только явленіемъ исключительнымъ. Авторъ излагаемой нами книги находитъ, что разногласіе знаменитыхъ соціологовъ есть результатъ проста. то недоразумѣнія, а не кореннаго несогласія. Лакомбъ убѣжденъ, что отсутствіе опредѣленныхъ формъ брака было общимъ положеніемъ, причемъ не отрицаетъ возможности существованія, въ то же время, постоянныхъ брачныхъ союзовъ въ видѣ исключенія, когда между сожительствующими особями почему-либо установлялась прочная связь. По его мнѣнію, тутъ все дѣло въ томъ, какъ относилось въ вопросу о сожитіи все общество, каковъ былъ общепринятый порядокъ, что почиталось извѣстною человѣческою группой нормальнымъ. И нашъ авторъ приходитъ путемъ логическихъ разсужденій къ такому выводу, что безразличіе было общепринятымъ, но не препятствующимъ и прочимъ видамъ сожитія.

Мы не станемъ слѣдить за авторомъ и излагать содержаніе первой части его книги, а ограничимся лишь передачей его конечныхъ выводовъ и положеній. «Въ началѣ, — говоритъ П. Лакомбъ, — необходимо признать существованіе безразличія (promiscuité), которое я назову неограниченною поліандріей. Изъ этого порядка вещей человѣчество одновременно (по всей вѣроятности) выходитъ двумя различными путями. Изслѣдуя первый, я нахожу, что многомужіе (поліандрія) превращается: 1) въ племенное многомужіе, 2) въ многомужіе кастовое или родовое (кланное), 3) въ многомужіе семейное. На второмъ пути я нахожу такія стадіи: 1) единомужіе съ многоженствомъ (monoandrie polygyuiqué) или просто многоженство, 2) многоженство конкубинатное, 3) единоженство (monogynie). Намъ остается опредѣлять ту силу или тѣ силы психическія, которыя вели человѣчество съ одной стадіи на другую по этимъ румъ направленіямъ. Эволюція была вызвана отнюдь не нравственнымъ чувствомъ, а равно и не чувствомъ любви. Совершенно наоборотъ, нравственныя, понятія и чувства симпатіи явились послѣдствіемъ эволюціи; они суть результаты, а не причины. Все произошло подъ вліяніемъ экономическихъ интересовъ». Подъ вліяніемъ тѣхъ же экономическихъ причинъ эволюція въ вышеуказанныхъ двухъ направленіяхъ привела, съ одной стороны, къ главенству въ семьѣ женщины-матери, съ другой — къ патріархату, главенству мужчины-отца.

На обоихъ указанныхъ путяхъ рѣшающее вліяніе въ дѣлѣ эволюціи имѣлъ способъ добычи женъ, въ особенности же важное значеніе имѣлъ онъ въ томъ направленіи, которое привело отъ многоженства къ единобрачію, — важное въ томъ смыслѣ, что единобрачіе есть окончательная форма, въ которую сложились отношенія между двумя полами у народовъ, достигшихъ высшей культуры. Сложились такія отношенія путемъ долгой эволюціи, переживя и переживая многія колебанія до нашихъ рей, такъ какъ единобрачія въ строгомъ смыслѣ слова нигдѣ до сихъ поръ не существуетъ, прежде всего, вслѣдствіе повторительности браковъ овдовѣвшихъ и разведенныхъ супруговъ. Повторительные браки, особливо во второмъ случаѣ и при легкости разводовъ, Лакомбъ называетъ polygamie successive — послѣдовательнымъ многоженствомъ, о чемъ мы будемъ говорить ниже.

Въ эволюціи брака, въ поступательномъ измѣненіи обоюдныхъ отношеній между мужчинами и женщинами, издревле весьма важными факторами были гетеризмъ и проституція дѣвушекъ, какъ прямое слѣдствіе семейнаго рабства. Всѣ первобытныя формы брака, кромѣ поліандріи, носятъ характеръ насилія надъ волею женщины. Мужчины добывали себѣ женъ или покупкою ихъ у семьи, или посредствомъ похищенія, часто захватомъ въ видѣ военной добычи. Во всѣхъ трехъ случаяхъ женщина становилась рабой купившаго или взявшаго ее съ бою господина и даже болѣе чѣмъ рабой — его собственностью въ томъ же значеніи, какъ домашняя скотина. Родители, продававшіе дочерей въ замужство, очень рано догадались, что для нихъ выгоднѣе не выпускать дѣвушку изъ дому, а пользоваться ею, какъ доходною статьей, до тѣхъ поръ, пока на нее имѣется спросъ. Параллельно съ этимъ сложился и гетеризмъ. Въ томъ и другомъ положеніи явилась необходимость улучшенія женщины-товара (denree, по выраженію Лакомба), возникъ вопросъ о конкурренціи, имѣвшей два послѣдствія огромной важности для женщины. Съ одной стороны потребовались заботы о ея внѣшней красотѣ и объ ея образованіи, сообразномъ вкусамъ мужчинъ-покупателей. Гетеры были первыми образованными женщинами древности. Съ другой стороны явилось и такое соображеніе, что съ лѣтами привлекательность товара умаляется и совершенно пропадаетъ, а въ семьѣ остается лишній человѣкъ, котораго надо содержать безъ возможности получать отъ него выгоды. Гетеры припасали себѣ къ старости средства къ жизни и нерѣдко, соскучившись своимъ ремесломъ, находили себѣ мужей, именно благодаря тому, что имѣли состояніе. Семьи, получавшія доходъ отъ проституціи дѣвушекъ, стали дѣлать то же, т.-е. часть пріобрѣтаемаго дѣвушкой оставляли въ ея по льву. При помощи такихъ сбереженій, дѣвушки въ свое время находили себѣ тоже мужей, по преимуществу, разумѣется, изъ людей бѣдныхъ. Гетеризмъ и семейная проституція, а равно и проституція захваченныхъ на войнѣ или купленныхъ рабынь, привели къ уменьшенію и до нѣкоторой степени къ прекращенію спроса на покупку дѣвицъ въ замужство.

Гетеризмъ и семейная проституція были созданы нуждою и поддерживались общею бѣдностью. Между тѣмъ, началось накопленіе богатствъ, изъ общаго уровня стали выдѣляться люди зажиточные, вліятельные своимъ достаткомъ и гордые имуществомъ и значеніемъ. Въ этомъ классѣ весьма естественно было зародиться стремленію отличиться отъ рядоваго бѣднаго люда всякими внѣшними признаками. Гетеризмъ, какъ мы сказали, былъ послѣдствіемъ бѣдности и, стало быть, однимъ изъ ея признаковъ. Понятно, что для богатыхъ проституція не представлялась такою необходимостью, какою была для неимущихъ, и не давала такихъ выгодъ, которыми нельзя бы было пренебречь ради личной и семейной гордости. А потому въ богатыхъ классахъ гетеризмъ и проституція дѣвушекъ были уничтожены не по сознанію ихъ безнравственности, въ смыслѣ нравственномъ то и другое было дѣломъ совершенно безразличнымъ или, вѣрнѣе, просто обычнымъ, — а потому они были откинуты, что этимъ самымъ состоятельныя семейства отличались отъ бѣдноты. Въ доказательство правильности своихъ положеній авторъ ссылается на Японію, гдѣ проституція дѣвушекъ была въ общемъ обычаѣ еще въ наше время и до сихъ поръ не исчезла совершенно и гдѣ уничтоженіе ея началось съ высшихъ классовъ. Такимъ образомъ, и въ древности гетеризму былъ нанесенъ первый ударъ накопленіемъ богатствъ, а съ тѣмъ вмѣстѣ задѣтъ былъ и обычай продавать въ жены дѣвушекъ свободныхъ классовъ. Отъ человѣческаго сознанія не могло ускользнуть большое сходство, почти тождество, двухъ способовъ торговли дочерьми. къ этому слѣдуетъ добавить, что наплывъ рабынь на рынокъ въ еще большей мѣрѣ подорвалъ и гетеризмъ, и проституцію, ставшіе удѣломъ купленныхъ невольницъ, и продажу въ замужство, приравнивавшую свободную дѣвушку въ рабынѣ, купленной на рынкѣ. Изъ вышеизложеннаго слѣдуетъ, что никакой видъ торговли дѣвушками не считался безнравственнымъ, и лишь мало-по-малу, съ выдѣленіемъ изъ общаго уровня богатаго класса, продажа родителями дочерей для проституціи или въ замужство стала почитаться дѣломъ неприличнымъ, дѣломъ, такъ сказать, дурнаго тона, допустимымъ лишь въ низшихъ классахъ общества.

И такъ, съ одной стороны, уменьшеніе спроса на покупку женъ, съ другой-желаніе состоятельныхъ классовъ выдѣлиться отъ бѣднаго народа были главными причинами уничтоженія обычая покупать женъ и продавать дочерей въ замужство, или извлекать отъ дочерей доходъ, отдавая ихъ проституціи. Отъ этого остается одинъ шагъ къ тому, чтобы оберегать дѣвушекъ до замужства отъ безнравственнаго, по нашимъ понятіямъ, но не почитавшагося въ древности ни безнравственнымъ, ни предосудительнымъ, что намъ, опять-таки, доказываютъ еще не исчезнувшіе нравы Японіи. Ни религіи древнихъ, ни обычаи не придавали никакого значенія цѣломудрію незамужнихъ женщинъ. Да и для замужнихъ съ представленіемъ о супружеской вѣрности не соединялось никакого нравственнаго понятія, что доказывается безчисленными фактами продажи мужьями женъ на болѣе или менѣе короткое время и прямая проституція женъ, или религіозная проституція въ Вавилонѣ, напримѣръ/ Обязательная вѣрность женъ мужьямъ была ничѣмъ инымъ, какъ логическимъ послѣдствіемъ положенія женщины, купленной или взятой съ бою и представлявшей въ томъ и другомъ случаяхъ собственность мужа, существо, лишенное права располагать собою по своему усмотрѣнію или желанію. Распоряжался ею мужъ, какъ хотѣлъ, какъ находилъ для себя удобнымъ или выгоднымъ. Тамъ, гдѣ дѣвушка — раба семьи, вещь, товаръ, подлежащій всякаго рода торговлѣ, гдѣ жена — собственность мужа, почти ничѣмъ не отличающаяся отъ другихъ рабовъ и даже отъ домашняго скота, — тамъ не можетъ быть и рѣчи о семейныхъ добродѣтеляхъ или о нравственности, тамъ существуютъ только обязанности по отношенію къ домовладыкѣ или, вѣрнѣе, одна обязанность — слѣпо повиноваться его волѣ. Первымъ шагомъ къ выходу женщины изъ такого положенія полнаго безправія былъ гетеризмъ, а затѣмъ выходъ въ замужство женщинъ, составившихъ себѣ состояніе проституціей. Тутъ впервые можетъ быть употреблено слово приданое (dot). О томъ, какое громадное вліяніе имѣло приданое на брачныя отношенія, мы будемъ говорить ниже, когда перейдемъ къ римскому обществу. Авторъ книги, о которой мы ведемъ рѣчь, затрудняется объяснить, какимъ образомъ произошло столь коренное измѣненіе въ дѣлѣ заключенія браковъ, т.-е. что и при какихъ обстоятельствахъ побудило родителей, вмѣсто полученія платы за дочерей, давать приплату изъ своихъ достатковъ ради того, чтобы выдать дѣвушку замужъ. На этотъ счетъ Лакомбъ высказываетъ только свои догадки, обоснованныя на вышеизложенныхъ нами положеніяхъ. При этомъ онъ. еще разъ указываетъ, и совершенно правдоподобно, на то, что первыми давателями приданаго были люди богатые, желавшіе отличиться передъ бѣдняками дѣяніями, совершенно невозможными для этихъ послѣднихъ.

Проданная родителями въ замужство, а тѣмъ паче захваченная силою женщина, ставши женою покупателя или побѣдителя, теряла всякую связь съ своею родиной и семьей. Съ уничтоженіемъ продажи и, въ особенности, съ введеніемъ обычая давать приданое, жена получила нѣсколько иное значеніе въ домѣ мужа и сохранила связь съ своими родными; связь эта служила ей серьезною опорой противъ произвола мужа и его семьи. При заключеніи браковъ явилась возможность разныхъ договорныхъ соглашеній, въ числѣ которыхъ самымъ существеннымъ было, конечно, обязательство со стороны жениха не брать себѣ другихъ женъ, что повело къ уничтоженію многоженства, но далеко еще не исключало собою конкубината.

Мы въ самыхъ короткихъ и нѣсколько отрывочныхъ чертахъ передали нѣкоторыя положенія первой части книги Лакомба лишь въ той мѣрѣ, въ какой это считали необходимымъ для того, чтобы перейти къ главному занимающему насъ предмету — къ очерку семейнаго быта въ древнемъ Римѣ, къ чему мы и приступимъ въ слѣдующей главѣ.

II.

Источники, изъ которыхъ изслѣдователи черпаютъ свѣдѣнія о семейномъ бытѣ римлянъ и о нравственности римскихъ женщинъ, такъ разнорѣчивы и даже противурѣчивы, что разобраться въ нихъ и придти къ выводамъ, близкимъ къ истинѣ, представляется дѣломъ крайне труднымъ. Изъ римской литературы, какъ, впрочемъ, изъ всякой другой, можно сдѣлать какіе угодно выводы и всѣ они будутъ подкрѣплены самыми основательными доказательствами. Тутъ все дѣло въ методѣ изслѣдованія. Во всѣ времена и у всѣхъ народовъ были люди добродѣтельные и люди порочные, рядомъ съ образцами высокой нравственности встрѣчались примѣры величайшей безнравственности. Тѣ и другіе оставили свой слѣдъ въ литературѣ. По изъ этого мы, все-таки, не можемъ сдѣлать общихъ заключеній о нравахъ данной эпохи, тѣмъ болѣе, что одни писатели описывали свое время въ слишкомъ привлекательномъ видѣ, другіе расписывали его мрачными красками Ювенала. Попытка составить себѣ вѣрное представленіе о нравахъ извѣстнаго времени по тому, что въ это время считалось похвальнымъ и что предосудительнымъ, не можетъ привести къ желаемому результату, ибо одно дѣло — восхвалять добродѣтель, другое дѣло — поступать добродѣтельно. Можетъ ли быть что-либо преисполнено болѣе добродѣтелью, чѣмъ писанія, оставленныя намъ Сенекой? Это кодексъ образцовой нравственности, основанной на полномъ самоотреченіи, на высокой доблести, любви къ ближнему и безкорыстія, доходящемъ до аскетизма. И тотъ же Сенека скопилъ на службѣ у Нерона состояніе въ 200,000 милліоновъ сестерцій, былъ льстецомъ Абасканта, евнуха и любимца Нерона, и не чуждъ участія въ убійствѣ Агриппины. Тацитъ пользовался благорасположеніемъ такого чудовища, какъ Домиціанъ, и самъ говоритъ объ этомъ… Лакомбъ рѣшительно возстаетъ противъ способа опредѣленія нравовъ римскаго общества на основаніи панегириковъ добродѣтели и проповѣдей о нравственности. Онъ избираетъ иной путь, по нашему мнѣнію, болѣе надежный и вѣрнѣе ведущій къ истинѣ. Онъ говоритъ:

«Латинская литература изобилуетъ точными и ясными свѣдѣніями о политическихъ, домашнихъ и соціальныхъ порядкахъ, о занятіяхъ и развлеченіяхъ, — однимъ словомъ, объ условіяхъ, оказывавшихъ вліяніе на данную эпоху»… «Изслѣдуя литературу съ этой стороны, мы находимъ не только обиліе нужныхъ намъ указаній, но и почти абсолютную правдивость свидѣтельствъ и ихъ полную согласность между собою». Въ видѣ примѣра приложенія своего метода, авторъ останавливается на опредѣленіи возраста, въ которомъ обыкновенно выдавали дѣвушекъ замужъ въ Римѣ. Если ихъ выдавали слишкомъ рано, то, само собою разумѣется, участіе ихъ въ выборѣ мужа было самое ничтожное, а это не могло не оказывать дурнаго вліянія на ихъ послѣдующее поведеніе замужемъ. Относительно брачнаго возраста согласны между собою всѣ свѣдѣнія, начиная съ дошедшихъ до насъ отъ юрисконсультовъ Дигестъ до оставленныхъ намъ поэтами. Кромѣ того, въ данномъ случаѣ нѣтъ поводовъ заподозривать какую-либо невѣрность, умышленное извращеніе, такъ какъ фактъ передается самъ по себѣ безразличный и о немъ упоминается вскользь, между прочимъ. Предположивши, что такой-то фактъ долженъ вести къ такимъ-то послѣдствіямъ, и, удостовѣрившись въ существованіи взятаго нами основнаго факта, намъ остается только провѣрить источники и въ нихъ найти подтвержденіе тому, что предположеніе наше о его послѣдствіяхъ было правильно. Не окажется такихъ подтвержденій, это будетъ означать, что предположеніе ошибочно. Наоборотъ, подтвердится наша гипотеза какими-либо свидѣтельствами, и мы вправѣ будемъ заключить о правильности нашихъ выводовъ и о достовѣрности свидѣтельствъ, ихъ подтверждающихъ.

Другой примѣръ: надо рѣшить, въ какой мѣрѣ слѣдуетъ полагаться на свидѣтельства Ювенала. Опредѣленное мнѣніе на этотъ счетъ можетъ сложиться только изъ извѣстнаго числа частныхъ сужденій о сообщаемыхъ имъ фактахъ. Вотъ одинъ изъ такихъ фактовъ. Ювеналъ изображаетъ намъ вліяніе на чувственность женщинъ пантомимъ, разыгрывавшихся въ театрѣ. Можно ли вѣрить ему, или есть основаніе заподозрить его въ преувеличеніи? Если мы обратимся въ провѣркѣ его показаній другими авторами, то вопросъ останется для насъ, все-таки, неразрѣшеннымъ. Но разсмотримъ, при какихъ обстоятельствахъ происходили изображенные Ювеналомъ факты. Обстоятельствъ этихъ Ювеналъ выдумать не могъ, къ тому же, они подтверждены другими писателями. А заключались они въ томъ, что на театрѣ изображалось приключеніе Леды съ лебедемъ, или еще — Венера и Марсъ, застигнутые Вулканомъ и всѣми богами Олимпа, и иныя сцены подобнаго же характера. Сцены эти исполнялись съ отличнѣйшею экспрессіей лицами замѣчательной красоты, обладавшими совершеннѣйшими формами, мастерскими и выразительными жестами. При иныхъ условіяхъ ихъ не приняли бы на сцену. Принявши во вниманіе всѣ эти обстоятельства, мы считаемъ достаточно обоснованными нижеслѣдующія наши заключенія: въ данномъ случаѣ Ювенала нельзя заподозрить въ преувеличеніи, переданное имъ, по меньшей мѣрѣ, правдоподобно и значительное число зрителей и зрительницъ должны были получать тѣ именно впечатлѣнія, о которыхъ онъ говоритъ.

Какъ воспользовался авторъ своимъ методомъ для опредѣленія нравовъ и семейнаго быта римлянъ, мы увидимъ ниже.

III.

Всѣ писатели первыхъ вѣковъ нашей эры прославляютъ чистоту нравовъ древняго Рима, т.-е. Рима до войнъ пуническихъ. Тутъ слѣдуетъ обратить вниманіе на два обстоятельства: во-первыхъ, всѣ восхваленія обрываются какъ разъ въ то время, когда появляются документальныя свидѣтельства; во-вторыхъ, относительно всего періода, покрытаго мракомъ, восторженныя хвалы воздаются и цѣломудрію женщинъ, и патріотизму мужчинъ. Всѣ добродѣтели, всѣ доблести человѣческія представляются въ эти невѣдомыя намъ времена достигающими величайшаго совершенства. Авторъ приводить обращикъ того восторженнаго тона, какимъ Валерій Максимъ говоритъ объ этихъ доисторическихъ временахъ (кн. II, гл. I, 3—5).

Но, — разсуждаетъ Лакомбъ, — какъ Валерій Максимъ, такъ и другіе панегиристы старины повторяютъ только преданія, такъ какъ никакихъ лѣтописей, ни иныхъ писанныхъ документовъ не существовало до второй пунической войны, т.-е. до того времени, когда, по общему признанію, нравы уже измѣнились къ худшему. Слѣдовательно, всѣ эти отзывы суть только отголоски слуховъ. А извѣстно, что у всѣхъ народовъ существуетъ такое повѣрье, будто старина была не въ примѣръ лучше, настоящаго Мы же теперь хорошо знаемъ цѣну подобныхъ мнѣній. Другое дѣло, когда имѣются въ наличности документальныя свидѣтельства; тогда они подлежатъ разсмотрѣнію и обсужденію.

Мы имѣемъ четырехъ свидѣтелей: Валерія Максима, Діонисія Галикарнасскаго, Плутарха и Авла- Гелла, которые сообщаютъ намъ удивительный фактъ и, притомъ, съ явнымъ намѣреніемъ насъ удивитъ: въ теченіе, по крайней мѣрѣ, пяти столѣтій въ Римѣ не было ни одаого случая развода супруговъ, хотя законами разводъ дозволялся. Первый разводъ состоялся въ 523 году отъ основанія Рима между Спуріемъ Корниліемъ Ругой и его женою. Мужъ клятвенно удостовѣрилъ передъ цензорами, что вступилъ въ бракъ, дабы имѣть дѣтей, а супруга его оказалась безплодною; его друзья, къ совѣту которыхъ онъ обратился, высказалісь за разводъ. Такимъ образомъ, видно, что названные авторы знаютъ все по этому дѣлу до мельчайшихъ подробностей: имя мужа, поводы, обстоятельства, точное число. Свидѣтельство точное, даже излишне точное, чѣмъ, впрочемъ, отнюдь не увеличивается наше къ нему довѣріе, въ особенности когда мы примемъ въ соображеніе, что тѣ же авторы съ такою же точностью передаютъ намъ о первомъ отцеубійствѣ, совершенномъ въ древнемъ Римѣ; мало того, они знаютъ, напримѣръ, еще и о томъ, когда произошла первая ссора между свекровью и невѣсткой, — правда, безъ обозначенія въ точности года. Но дѣло было при Тарквиніи Гордомъ, невѣстку звали Талея, она замужемъ была за Пинаріемъ, свекровь звали Геганіей (см. у Плутарха).

Изъ той же книги Валерія Максима видно, что за сто лѣтъ до знаменитаго развода Карвилія были казнены 172 женщины за отравленіе своихъ мужей. Съ точки зрѣнія добрыхъ нравовъ, — говоритъ Лакомбъ, — было бы предпочтительнѣе втрое большее число разводовъ. Но дѣло въ томъ, что разводы-то, все-таки, по всей вѣроятности, были, иначе трудно было бы объяснить установленіе закона о разводѣ и еще труднѣе допустить существованіе въ теченіе нѣсколькихъ вѣковъ закона, не имѣвшаго практическаго примѣненія. Во всякомъ случаѣ, часто или не часто примѣнялся этотъ законъ, или же совсѣмъ не примѣнялся, пользоваться имъ могла только одна сторона. Не можетъ подлежать сомнѣнію, что римляне, подобно другимъ народамъ, въ продолженіе нѣсколькихъ вѣковъ добывали себѣ женъ посредствомъ похищенія и путемъ покупки ихъ у родныхъ. Въ лѣтописяхъ, правда, на это нѣтъ прямыхъ указаній. Но въ данномъ случаѣ ихъ замѣняютъ для насъ указанія сравнительной соціологіи, и общая исторія восполняетъ собою умолчаніе исторіи частной. Съ самаго начала исторіи Рима мы видимъ достовѣрный фактъ, что мужъ имѣетъ неограниченное право надъ женою, а равно и надъ дѣтьми, — право полной собственности. Жена — его служанка, раба, его вещь. Позднѣе юристы придумали особливое выраженіе для обозначенія такого права; по этому выраженію, жена находится in manu mariti. Существовалъ или нѣтъ такой юридическій термимъ на зарѣ римской исторіи — это безразлично, такъ какъ самое право, несомнѣнно, существовало. А мы знаемъ, что у грековъ съ одной стороны, у германцевъ — съ другой, да и у всѣхъ народовъ, гдѣ жена находилась in manu, какъ въ Римѣ, тамъ она либо была похищена, либо взята на войнѣ, либо куплена у родныхъ. Равнымъ образомъ извѣстно, что жена, взятая съ бою или пріобрѣтенная покупкою, вездѣ была настоящею рабыней мужа. Для допущенія, что положеніе женъ въ древнемъ Римѣ представляло исключеніе изъ этого общаго закона, требуются очень убѣдительныя доказательства, каковыхъ въ дѣйствительности не имѣется. Напротивъ, все, уцѣлѣвшее отъ первобытныхъ временъ Рима, только подтверждаетъ вышеприведенный общій законъ. Такъ, напримѣръ, государственные чиновники и общественныя власти не имѣли права вмѣшиваться въ дѣла супруговъ. Мужъ распоряжался женою и расправлялся съ нею по своему усмотрѣнію. Онъ вправѣ былъ ее убить за пьянство или за дурное поведеніе, если таковое доказано или же заподозрѣно. Впослѣдствіи право мужа карать жену смертью подверглось нѣкоторому ограниченію въ томъ смыслѣ, что мужъ обязанъ былъ чинить такой судъ совмѣстно съ своими родными, а потомъ, еще позднѣе, въ этомъ домашнемъ судѣ дано было мѣсто и роднымъ жены.

Возвращаясь къ вопросу о разводѣ, мы обязаны признать, что жена, собственность мужа, лишена была возможности развестись съ супругомъ. Это было бы равносильно допущенію права рабыни освободиться, по своему желанію, отъ своего господина. Такимъ образомъ, вся категорія разводовъ, которые мы увидимъ впослѣдствіи, какъ результатъ свободы женщины, не могла имѣть мѣста въ разсматриваемое нами время, и право развода всецѣло оставалось на сторонѣ только мужа. Преданіе же о единственномъ въ пятьсотъ лѣтъ разводѣ остается для насъ, все-таки, сказкой. Мы готовы допустить, что разводы были тогда очень рѣдки, но полагаемъ, что обстоятельство это отнюдь не служитъ доказательствомъ высоко приподнятаго нравственнаго чувства мужей. По всей вѣроятности, мужъ, удалявшій отъ себя жену, черезъ это самое лишался права на возвратъ заплаченной за нее роднымъ стоимости. Таково общее правило у народовъ, у которыхъ жены покупаются. А римляне долго были бѣдны, и ихъ супружеское постоянство могло обусловливаться экономическимъ разсчетомъ. Да и поводовъ къ разводамъ не могло быть особенно много. Предположимъ, что дурнымъ нравомъ или легкостью поведенія жена сдѣлалась невыносимою для мужа, тогда онъ единолично, или, для вящей формальности, по совѣщаніи съ своими родными, присуждалъ жену къ смерти и совершенно легально ее убивалъ. Этимъ способомъ устраняется въ значительномъ числѣ случаевъ необходимость развода, — правда, разводъ замѣненъ убійствомъ. То, что мы нынче называемъ несходствомъ характеровъ, не могло имѣть въ Римѣ никакого значенія уже по тому, что право развода принадлежало исключительно мужу, и ему же, по закону, по обычаю и по праву сильнаго, принадлежало право давать полную волю своему характеру и подавлять проявленіе характера другой стороны всѣми мѣрами, до убійства включительно.

Остается одинъ поводъ къ разводу — склонность мужа къ женщинамъ. Но Въ древнемъ Римѣ для удовлетворенія этой склонности мужу не было никакой надобности разводиться съ женою. Со временъ самыхъ отдаленныхъ, благодаря войнамъ, римляне, даже небогатые, имѣли у себя рабовъ и въ особенности рабынь. Говорить о положеніи молодыхъ рабынь въ Римѣ намъ нѣтъ надобности, когда у всѣхъ еще въ памяти крѣпостное право въ Россіи и невольничество въ Южныхъ Штатахъ Америки, уничтоженное только: въ 1865 г. Рабство въ Римѣ было, конечно, неизмѣримо тяжелѣе крѣпостнаго права. Тамъ и отношенія господъ къ невольницамъ ничѣмъ не маскировалось даже при существованіи въ домѣ законной жены. Признанныя любовницы назывались pellices и concubinae (наложницами). Вопросъ о конкубинатѣ возбуждалъ не мало ученыхъ споровъ. Чтобы разобраться въ немъ, его слѣдуетъ разсмотрѣть съ двухъ сторонъ: съ точки зрѣнія законовъ и съ точки зрѣнія общественнаго мнѣнія. Въ древнемъ римскомъ законодательствѣ мы не находимъ слѣдовъ какого-либо осужденія женатаго человѣка, имѣющаго ору или нѣсколькихъ наложницъ, и это — по той простой причинѣ, что домовладыка въ Римѣ, какъ супругъ и отецъ, былъ владыкою въ полномъ значеніи слова, господиномъ неограниченнымъ. Законодатель не считалъ себя вправѣ касаться его домоправительства. Лакомбъ приводитъ указаніе Авла Гелла на законъ, относящійся, будто бы, ко времени Нумы Помпилія, изъ котораго видно, что женатые люди держали у себя въ домахъ наложницъ pellices. Даже позднѣе, много позднѣе, мы находимъ доказательства того же порядка вещей. Что же касается общественнаго мнѣнія, то есть много основаній предполагать, что оно не находило въ этомъ ничего ненормальнаго. Лакомбъ указываетъ, между прочимъ, на Corpus inscriptionum latinarum, гдѣ въ пятомъ томѣ воспроизведенъ надгробный памятникъ, на которомъ покойникъ, нѣкто Кервоній, изображенъ между своею женою Цинціей и наложницею Циліей. Если бы общественное мнѣніе относилось къ конкубинату такъ, какъ оно относится въ наше время, не могущее, впрочемъ, похвалиться особенною высотой нравственности, то подобный могильный монументъ, конечно, не былъ бы воздвигнутъ.

И такъ, у римлянина были одновременно законная жена и наложницы. Кромѣ того, въ Римѣ существовали куртизанки. Въ то далекое время это были женщины, содержимыя для проституціи работорговцами и по цѣнѣ доступныя для всякихъ состояній (см. у Плавта). Таковы были границы строгой нравственности римлянъ, и затѣмъ они, разумѣется, уже не посягали на женъ своихъ согражданъ, тѣмъ болѣе, что и сдѣлать это было крайне трудно, такъ какъ каждый держалъ жену въ строгомъ заключеніи дома. Тогдашняя матрона выходила изъ дома не иначе, какъ съ дозволенія мужа и только по извѣстному дѣлу, непремѣнно закутанная покрываломъ (Валерій Максимъ, кн. VI, 3, 10). Мужчины видались между собою лишь на форумѣ и на улицѣ, въ домахъ другъ друга не посѣщали, званыхъ обѣдовъ еще не было. Всѣ жили небогато и скромно. Дома были тѣсны, а хозяйки постоянно на виду у дѣтей, домочадцевъ и слугъ. При такимъ условіяхъ, адюльтеры, естественно, были явленіемъ очень рѣдкимъ и возможнымъ лишь въ домашнемъ кругѣ, какъ въ наше время въ Китаѣ, — съ кѣмъ-нибудь изъ родныхъ, съ свекромъ, съ деверемъ, или съ кліентомъ, прикащикомъ, слугою-рабомъ. Эти послѣдніе были особенно опасными соперниками для мужей. Между ними и ихъ рабами не могло существовать большаго различія въ манерахъ и образованіи; весьма нерѣдко превосходство бывало на сторонѣ раба, воина-плѣнника, которому измѣнило боевое счастье. Мужъ почти ежегодно отправлялся въ походы на болѣе или менѣе продолжительное время, и если въ домѣ не было родныхъ, то жена оставалась одна съ рабами въ лѣсномъ домѣ, безъ посторонняго надзора. Какъ бы то ни было, воображаемая простота и строгость нравовъ древнихъ римлянъ сводятся къ нижеслѣдующему: къ совершенному безправію женщины и суровой строгости къ ней, и къ полной свободѣ мужчинъ удовлетворять свои страсти всяческими способами, предоставляемыми въ ихъ распоряженіе тогдашнимъ обществомъ.

Безправіе женщинъ переходило и на дѣтей. Дитя въ рукахъ взрослыхъ представляетъ собою такую же собственность, вещь, какъ и женщина, убійство новорожденныхъ или еще неродившихся дѣтей практиковалось безъ малѣйшаго стѣсненія такъ же, какъ выкидываніе дѣтей на Велябры, гдѣ ихъ поѣдали собаки, если не успѣвалъ кто-нибудь подобрать. Хорошо было положеніе матерей! Но и сами матери были такою же собственностью, которую мужъ вправѣ былъ продать или отдать на подержаніе, какъ мы увидимъ ниже. Дома ее держать въ строгомъ заключеніи; наравнѣ съ рабами, ей запрещено пить вино; за нарушеніе этого правила ее убиваютъ, и общественное мнѣніе одобряетъ такую жестокость. Бѣднякъ, занявшій деньги во дни голода за непомѣрные проценты и не имѣющій средствъ уплатить долгъ, кидается кредитору, который вправѣ держать его въ заключеніи, заковать въ цѣпи, бить, увѣчить и, наконецъ, продать въ рабство. О положеніи рабовъ и говорить нечего. Пока рабъ молодъ, его изнуряютъ работой и едва кормятъ, состарѣется онъ или занеможетъ, его выбрасываютъ на улицу умирать, какъ собаку. Если такъ поступалъ съ своими рабами Катонъ цензоръ, то, надо полагать, поступало такъ же и большинство его -современниковъ. Сверху до низу, во всемъ царилъ безграничный произволъ правящихъ и власть имѣющихъ и полнѣйшее, безпощадное безправіе подчиненныхъ, подначальныхъ, кто бы они ни были.

Таковъ былъ древній Римъ съ его прославленною «строгостью и чистотою» античныхъ нравовъ.

IV.

Что вывело женщину изъ этого приниженнаго положенія? Единственною причиной измѣненія положенія женщины въ римской семьѣ Лакомбъ считаетъ возникновеніе обычая давать приданое дѣвушкамъ, выходящимъ замужъ. Какъ сложился такой обычай, рѣшить съ полною достовѣрностью мы не имѣемъ возможности, по отсутствію въ источникахъ прямыхъ указаній. По всей вѣроятности, не римляне выдумали приданое; они только заимствовали обычай у грековъ. Но этимъ не разъясняется вопросъ о происхожденіи приданого, а только перемѣщается, и мы можемъ лишь привести догадки по этому предмету Лакомба. Отчасти мы уже о нихъ говорили выше. Всѣ онѣ сводятся къ тому, что подъ вліяніемъ наплыва женщинъ-рабынь, куртизанокъ изъ Греціи и работорговцевъ, занимавшихся проституціей молодыхъ невольницъ, число законныхъ браковъ сильно сократилось. «Перестали жениться», — говоритъ авторъ, — вслѣдствіе легкости и обилія способовъ обходиться безъ законной семьи. Какъ ни мало стѣснительна жена in manu mariti, все же она требовала большихъ расходовъ и заботъ, чѣмъ рабыня. Что же касается дѣтей, какъ продолжателей рода и хранителей культа предковъ, то первобытный Римъ не дѣлалъ почти никакого различія между дѣтьми одного отца, рожденными отъ жены и отъ наложницъ; къ тому же, законъ предоставлялъ широкій просторъ усыновленіямъ. Черезъ это отпадалъ важный побудительный поводъ къ заключенію законныхъ браковъ.

Спросъ на дѣвушекъ въ жены прекратился, и этотъ нѣжный, легко утрачивающій цѣну товаръ оставался на рукахъ у родныхъ. По мѣрѣ уменьшенія числа браковъ, стали все чаще и чаще повторяться случаи появленія на свѣтъ дѣтей, рождаемыхъ дѣвицами въ родительскихъ домахъ, что, разумѣется, не могло быть пріятнымъ родителямъ, тѣмъ болѣе, что отцами такихъ дѣтей бывали, по большей части, свои же домовые рабы. Съ одной стороны этимъ уязвлялась семейная гордость, съ другой — подрывалась дисциплина, домашняя субординація, которую такъ ревниво охраняли древніе. Люди передовые не могли такъ же относиться безразлично и къ рожденію дѣтей холостяковъ отъ рабынь. Этимъ затрагивалось уже національное чувство, такъ какъ сильная раса побѣдителей утрачивала свою первобытную чистоту и вырождалась, мѣшаясь съ побѣжденными и, слѣдовательно, низшими и презираемыми. Наконецъ, большое значеніе куртизанокъ и проституціи должно было отразиться неблагопріятно на общемъ числѣ рожденій. Ни отцы семействъ, ни законодатели не могли оставаться равнодушными ко всѣмъ этимъ явленіямъ. Единственнымъ средствомъ борьбы противъ разроставшагося зла было введеніе приданаго за дочерьми, и приданое было введено. Очевидно, что обычай давать приданое возникъ въ средѣ богатаго класса гражданъ, чѣмъ и обезпечивался за нимъ быстрый и прочный успѣхъ, такъ какъ на поддержку ему явилось одно изъ сильнѣйшихъ человѣческихъ побужденій — тщеславіе. Выдача за дочерью приданаго стала такимъ же признакомъ богатства и хорошаго рода, какъ щегольство дорогимъ платьемъ, похвальба хорошимъ домомъ, чѣмъ каждый стремился отличиться передъ сосѣдями.