РМ 1888 (ДО)

НАШИХЪ ПОЛЕЙ ЯГОДЫ.

(Повѣсть).

I.

Отецъ Степанъ былъ умный человѣкъ, запасливый. Тридцать пять лѣтъ онъ честно священствовалъ въ селѣ Просѣкахъ и мирно почилъ за алтаремъ прекраснаго каменнаго храма, воздвигнутаго его многолѣтними заботами и трудами. Все оставилъ онъ въ благоустроенномъ видѣ: храмъ Божій — теплый, благолѣпный, величественный, любому городу могъ бы служить украшеніемъ; старушка-матушка, вдова отца Степана, пристроена въ собственномъ домикѣ, на своей усадьбѣ, а не на церковной; дѣтки всѣ при мѣстахъ: старшій сынъ священствуетъ въ сосѣднемъ уѣздѣ, меньшой, Михаилъ, окончилъ курсъ семинаріи, состоитъ сельскимъ учителемъ, современемъ тоже можетъ удостоиться священства; одна дочка замужемъ за столоначальникомъ консисторіи, за хорошимъ человѣкомъ, другая при матери живетъ, — этой не судилъ Богъ познать бракъ, она хромая, со смиреніемъ и кротостью помогаетъ въ хозяйствѣ своей полуслѣпой старушкѣ, хлопочетъ въ саду, въ огородѣ и на пчельникѣ, отъ цвѣтныхъ одеждъ и мясной пищи отказалась съ юныхъ дней.

Невдалекѣ отъ церкви, подъ горой у рѣчки, весь утонулъ въ зелени хорошенькій домикъ вдовы священника Сердобцева, матушки Вѣры Васильевны, — такъ издавна всѣ привыкли звать почтенную старушку. Много лѣтъ знала вся округа отца Степана и его матушку-попадью, много лѣтъ ни одно освященіе храма, ни однѣ порядочныя похороны въ уѣздѣ не обходились безъ отца Степана; повелось такъ, что близко ли, далеко ли то было, а за нимъ посылали, обязательно заказывали ему сорокоусты и поминовенія. При немъ процвѣтали дѣла церковныя, и личныя его дѣла шли въ должномъ порядкѣ, хотя въ любостяжательствѣ или въ корысти никто не могъ даже заподозрить отца Степана. Простъ онъ былъ и благожелателенъ ко всѣмъ, дѣлился чѣмъ могъ не только съ нуждающимся, но со всякимъ просящимъ, иногда, не дожидаясь даже просьбы, дѣлился съ желающимъ. Такова была и матушка Вѣра Васильевна. За то всѣ ихъ любили и уважали, за то, видно, Господь благословилъ ихъ домъ и достатокъ.

Лѣтъ двадцать пять тому назадъ, при размежеваніи, однодворцы заспорили съ богатымъ сосѣдомъ-помѣщикомъ изъ-за пяти десятинъ негоднаго, кочковатаго луга подъ горой. Чуть было все дѣло врозь не пошло. Баринъ заупрямился, однодворцы тоже загордились. Тогда-то Богъ и надоумилъ посредника.

— Будь же, — говоритъ онъ, — не по-вашему и не по-вашему, не доставайся этотъ лугъ ни однодворцамъ, ни барину.

— А кому же? — удивились старики.

— Отцу Степану и матушкѣ Вѣрѣ Васильевнѣ. Они садоводы, пусть на этомъ пустырѣ поповъ садъ будетъ.

Громкими криками согласія и одобренія закончился споръ. Лугъ замежевали женѣ священника Сердобцева, и разросся на немъ садъ, лучшій въ уѣздѣ. За садомъ, къ рѣчкѣ, на мѣстѣ кочковатаго болота, раскинулся чудесный огородъ, въ полугорѣ передъ домомъ расположились парники. Мечталъ отецъ Степанъ о тепличкѣ, но тепличка такъ въ мечтахъ и осталась. А виноградную лозу у южной стѣны дома онъ, все-таки, посадилъ и выходилъ, отъ морозовъ и непогодъ уберегъ, не разъ собственною рясой укрывалъ отъ сердитыхъ утренниковъи имѣлъ наслажденіе вкушать не совсѣмъ зрѣлый и очень кислый, но за то собственный виноградъ, съ гордостью величая себя «вертоградаремъ». Высадками и молодякомъ рѣдкихъ сортовъ деревьевъ и кустарниковъ онъ охотно дѣлился со всѣми, — конечно, безплатно, что, въ большинствѣ случаевъ, не только было не убыточно, но даже не мало способствовало процвѣтанію хозяйства любезнаго вертоградаря: «долгъ платежомъ красенъ».

Церковной земли отецъ Степанъ во всю жизнь не обрабатывалъ, сдавалъ ее однодворцамъ исполу, въ дѣлежки общихъ съ крестьянами сѣнокосовъ и лѣсныхъ угодій никогда не вступался.

— Отецъ Степанъ, твое сѣно привезли, вели складывать, — объяснялъ волостной голова, снимая шапку и подходя подъ благословеніе.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, благослови, Господь, и нынѣ, и присно, и во вѣки. Благодарю и пріемлю. Сложите на прошлогоднее мѣсто. А потомъ заходите… Вина самъ не пью и не предлагаю, а полпивцемъ попрошу.

И, въ общему удовольствію, распивался боченочекъ полпива, издѣлія матушки Вѣры Васильевны.

— Отецъ Степанъ, твоей милости господа кланяться приказали, — докладывалъ сосѣдскій бурмистръ, — возокъ горошку просятъ принять.

— Благослови, Господь, и преумножь во вѣки вѣковъ. Нижайше благодарю наипаче за память и отъ чистаго сердца пріемлю. Тутъ ссыплятъ, а ты, Захаръ Осиповичъ, иди чайку испить съ медкомъ, съ липовцемъ.

— Яковъ Терентьевичъ вашему благословенію кланяются и супруга ихняя, Марья Макарьевна, и съ дѣтками-съ, вашихъ за себя молитвъ желаютъ-съ. Покорно просятъ отъ ихняго заведенія крупецъ принять съ почтеніемъ съ ихнимъ-съ! — отчеканивалъ купеческій молодецъ, весело потряхивая русыми кудрями.

— Излишнее это, охъ, излишнее. Я вашими хозяевыми, Яковомъ Терентьевичемъ и Марьей Макарьевной, много-премного ублаготворенъ. А молитвы мои недостойныя за нихъ и съ чады, и съ домочадцы на всякое время передъ престоломъ Всевышняго. Сердечно благодарю и пріемлю, но считаю за излишнее.

И крупное, и малое съ одинаковымъ благодушіемъ принималъ отецъ Степанъ и никогда ни словомъ, ни намекомъ не выразилъ ни малѣйшей любостяжательности. Не корыстолюбивъ онъ былъ, не пріобрѣтатель, а устроитель и сберегатель. За требы ли, за праздничные молебны, даже за необычные, не очередные, никогда онъ ничего не спросилъ, хотя многіе годы начала своего священства прожилъ очень бѣдно, только-только не въ крайней нуждѣ. Дадутъ — благодаритъ и пріемлетъ, нѣтъ — и взглядомъ не покажетъ недовольства, котораго и въ душѣ его не было. Вначалѣ причетники было воздвиглись на такіе порядки, но и ихъ съумѣлъ успокоить священникъ.

Разъ такой случай былъ: выходитъ батюшка отъ заутрени, смотритъ — на его огородѣ землекопы работаютъ. Что за притча? Приходилъ рядчикъ ладиться канавы вычистить, да въ цѣнѣ не сошлись. Прошелъ отецъ Степанъ на огородъ, — свои селькіе мужики лопатами ворочаютъ.

— Что это вы, дѣтушки? — спрашиваетъ онъ.

— Канавки чистимъ. Ты, батюшка, ладилъ юхновцевъ, они ишь заломили. Мы вотъ и собрались, твои недоимщики тогдашніе, объ святой-то…

— И-ихъ! Господь васъ благослови и спаси! Дѣтки вы, дѣтки, чада вы добрыя… Я недоимщикъ передъ Господомъ Богомъ. Всѣ мои молитвы одной лопаты этой земли не стоютъ… — дрогнулъ голосъ священника, дрогнула слеза въ его ясныхъ глазахъ.

Онъ снялъ шляпу и положилъ три земныхъ поклона на старенькую, тогда еще деревянную церковь, потомъ поднялъ высоко руку и благословилъ недоумѣвающихъ мужиковъ. Они стояли безъ шапокъ, опустивши лопаты, и ничего не поняли; но, Богъ вѣсть отчего, колыхнулись ихъ сердца свѣтлымъ чувствомъ радости. Перекрестились мужики, помолились на церковь въ землю, а затѣмъ въ ноги поклонились своему отцу духовному, и бодро, ходко заработали ихъ лопаты.

Всякое даяніе благо, но не всякій даръ принималъ отецъ Степанъ.

— Добраго здоровья, батюшка, — говорилъ мѣстный торговецъ Хмаровъ, пожимая руку благословившаго его священника. — Прикажите принять рыбки къ масляной, молодцы изъ Саратова привезли, осетрина малосолъ и свѣженькая тамъ, въ саняхъ…

— Благодарю покорно и прошу извинить: я вашей рыбы принять не могу.

— Какъ такъ, батюшка? Что же это означаетъ? Желаете обидѣть?

— Обижать не желаю, спаси Богъ, и принимать не желаю, извините.

— Да это обида-съ. Позвольте объяснить, почему такъ не желаете?

— Потому, Никонъ Ивановичъ, что вы моихъ совѣтовъ не принимаете, моего наставленія, даже просьбъ моихъ не пожелали принять… И я отъ васъ ничего не желаю принимать.

— Это вы все насчетъ Тарасихи-то?… Такъ ужь не взыщите-съ, это дѣло наше и до васъ не касающее… дѣло коммерческое-съ.

— Отъ такой-то вашей коммерціи я и не принимаю даровъ. Вы за неустойку съ покойнаго мужа старуху разорили, лишили послѣдняго крова. Я просилъ васъ, убѣждалъ, вамъ не угодно. Такъ ужь и меня избавьте. Доколѣ вы не возвратите ей…

— Не добре ли вы гордо себя повести желаете, отецъ Степанъ? — озлился купецъ. — Не высоко ли возноситесь? Какъ бы не сорваться, потому мы тоже обиды не стерпимъ.

— Даръ есть дѣло любви: за любовь дается — за любовь принимается, — спокойно возразилъ священникъ.

— Знаемъ мы, какъ ты за любовь-то амбары накалачиваешь! — совсѣмъ вышелъ изъ себя торговецъ.

— Ни у васъ и ни у кого я никогда не просилъ ничего, и не прошу… А если вы пришли сюда для ссоры и брани, то прощайте. Просвѣти и умягчи васъ Господь.

Священникъ вышелъ изъ комнаты и черезъ заднее крыльцо изъ дома, сопровождаемый руганью разсвирѣпѣвшаго гостя. Въ тотъ же вечеръ явилась жена Никона Ивановича, упрашивала, въ ноги кланялась отцу Степану и матушкѣ Вѣрѣ Васильевнѣ, умоляла снять съ ихъ дома позоръ. Все село узнало, что священникъ не принялъ Хмаровской рыбы, скоро по всей округѣ разнесется. Срамъ, такой срамъ, что глазъ въ люди не кажи.

Отецъ Степанъ настоялъ на своемъ: бѣдной старухѣ было возвращено все, неправильно у нея отнятое. И сама же Тарасиха, вмѣстѣ съ покорившимся купцомъ, упросила простить и принять даръ за любовь и миръ. Амбары священника были, правда, почти всегда полны; но никто не смѣетъ сказать, чтобы когда-нибудь хотя одинъ бѣднякъ или нуждающійся ушелъ отъ нихъ, не получивши помощи въ ссуду или безвозвратно. Если не было у отца Степана, онъ шелъ къ богатымъ, просилъ и порукой становился, и выручалъ неимущаго.

Таковъ былъ во все свое долгое, честное священство отецъ Степанъ Сердобцевъ. Отъ него приходъ перешелъ не по наслѣдству. За нѣсколько мѣсяцевъ до смерти, удрученный болѣзнью, отецъ Степанъ поѣхалъ въ губернскій городъ посовѣтоваться съ врачами, дотащился кое-какъ до владыки и самъ выпросилъ себѣ преемника, Ивана Ивановича Блисталова, перворазряднаго студента семинаріи, нѣсколько лѣтъ бывшаго учителемъ въ Просѣковской сельской школѣ. Блисталовъ женился, принялъ священство и приходъ, а сынъ отца Степана, Михаилъ, получилъ мѣсто учителя. Отецъ Степанъ считалъ его еще слишкомъ молодымъ и недостаточно установившимся нравственно для высокаго призванія пастыря словеснаго стада Христова. Впрочемъ, и самъ Михаилъ Степановичъ не имѣлъ никакой склонности къ священству.

II.

Около двухъ лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ умеръ отецъ Степанъ. Въ хорошенькой усадьбѣ вдовой попадьи ничто не измѣнилось, все шло по старо-заведенному порядку. Съ наступленіемъ весны деревья и кусты подчищены, подстрижены, все прибрано и подвязано, нигдѣ ни сухой, ни сломанной вѣтки. За садомъ чинно и стройно вытянулись ряды ульевъ, весело гудитъ обрадованная тепломъ и свободой пчелка. Огородъ перепаханъ, гряды ухожены, канавы исправлены, виноградная лоза тщательно подвязана, передъ нею вспушены клумбы въ ожиданіи цвѣточныхъ высадковъ, на полугорѣ блестятъ парниковыя рамы и уже не могутъ сдерживать выбивающихся на просторъ сочныхъ плетей огурцовъ, дынь и арбузовъ. Самого «вертоградаря» нѣтъ, но на всемъ и вездѣ видна его рука, живъ его духъ, духъ устроителя, основательнаго и рачительнаго. Какъ бывало при покойникѣ, такъ и теперь полуслѣпая матушка Вѣра Васильевна сама до всего доходитъ, обо всемъ хлопочетъ; отъ нея не отстаетъ, ковыляя хромою ногой, Настя, за двоихъ старается. Нельзя иначе, — не поспѣть. Прежде помогалъ во многомъ Михаилъ; теперь ему некогда, не до хозяйства, у него свои дѣла — школа и уроки у богатаго сосѣда помѣщика, Петра Николаевича Торбузова, недавно переѣхавшаго на житье въ деревню. Михаилъ и живетъ у него въ домѣ, не далеко, всего черезъ рѣчку, переходъ по жердямъ тутъ же прямехонько въ барскій садъ, отъ дома до дома едва ли верста будетъ. Матушка довольна, счастлива, и не то ее радуетъ, что Миша хорошее жалованье получаетъ: жили безъ этого и вѣкъ бы прожили, — радуется старушка, что сынъ въ хорошемъ домѣ живетъ, у добрыхъ людей, гдѣ есть чемъ позаимствоваться, у которыхъ есть чему научиться, — не то, что въ школѣ все съ ребятишками или на селѣ съ торгашами-тарханами да съ мужиками. Она воочію видѣла, какъ Иванъ Ивановичъ измѣнился въ два лѣта, проведенныя на кондиціяхъ у одного богатаго помѣщика, къ которому онъ уѣзжалъ на все время школьныхъ каникулъ. Изъ неловкаго, дубоватаго семинариста, не умѣвшаго «къ станцу лицомъ сѣсть», онъ превратился въ развязнаго молодаго человѣка, способнаго за поясъ заткнуть любаго мелкаго дворянчика или чиновника. Женское сердце Вѣры Васильевны, безотчетно и безъ мудрованій, жаждало видѣть красавца сына ловкимъ и изящнымъ, находчивымъ и бойкимъ. Покойникъ отецъ Степанъ не придавалъ никакого значенія такимъ внѣшнимъ признакамъ свѣтскости, даже находилъ ихъ неумѣстными въ духовныхъ лицахъ. Но, во-первыхъ, отецъ Степанъ былъ человѣкомъ стараго времени и старыхъ понятій, какъ говоритъ отецъ Иванъ; во-вторыхъ, Миша не выказывалъ ни малѣйшаго желанія сдѣлаться священникомъ. И Вѣра Васильевна радовалась за сына. Настя иногда хмурилась, неодобрительно покачивала головой, но молчала, не смѣя прекословить матери, боясь огорчить старушку и разсердить брата.

Прошло болѣе двухъ мѣсяцевъ со дня поступленія Михаила Сердобцева въ домъ Торбузовыхъ. Вечерѣло. Косые лучи майскаго солнца въ упоръ заливали благодатнымъ тепломъ полугорье поповской усадьбы. На селѣ раздавались веселыя пѣсни русальской недѣли, носились вечерніе звуки бѣгущаго съ пастбища стада. Вѣра Васильевна у крыльца громко скликала цыплятъ. Настя копалась около ульевъ. Противъ нея, за рѣчкой, въ барскомъ саду послышались знакомые голоса. Дѣвушка поморщилась и глянула черезъ плетень. На томъ берегу, подъ блестящею листвой старой ветлы, стоялъ ея братъ съ молоденькою Торбузовскою экономкой.

— А если упаду? — говорила она, смѣясь и пробуя ногой перекинутыя черезъ воду жерди.

— Здѣсь низко, Марья Ивановна… да и воды всего на четверть. Только ноги намочите, — ободрялъ ее Михаилъ Степановичъ. — Я пойду впередъ. Ну, давайте руку, смѣлѣе!

— Ахъ, нѣтъ, нѣтъ… упаду непремѣнно. У меня уже теперь голова кружится.

— Пустяки!… Вы трусиха и больше ничего. Давайте руку!

Сердобцевъ сдѣлалъ шага два по жердямъ и протянулъ руку своей спутницѣ.

— Ухъ, ухъ!.... какъ страшно!… — Она сдѣлала шагъ и остановилась, зорко всматриваясь въ противуположный берегъ. Тамъ не видно было ни души. Черный, порыжѣвшій отъ времени платокъ на головѣ Насти подходилъ подъ цвѣтъ стараго плетня и исчезалъ въ тѣни кудрявой рябины.

— Нѣтъ, ни за что! — Молоденькая экономка отдернула руку и шагнула назадъ съ дѣтски-шаловливымъ смѣхомъ. — Хотите, Михаилъ Степановичъ, перенесите меня, а сама не пойду.

— Вдвоемъ-то мы ужь непремѣнно упадемъ и оба бултыхнемся въ воду.

— Это зачѣмъ? На васъ охотничьи сапоги. Берите меня на руки и несите черезъ воду.

Сердобцевъ улыбнулся и тоже окинулъ глазами усадьбу матери.

— Что же, пожалуй!

— Вы не уроните?

— Уронить-то не уроню. Этого не бойтесь. А вотъ если…

— Что если?

— Если увидитъ кто, вотъ тогда…

— Кто тамъ увидитъ! — и она опять звонко разсмѣялась. — Ну…

Марья Ивановна твердою ногой стала на жерди, кокетливо повернула голову и вскинула руки, точно собираясь летѣть. Сердобцевъ еще разъ усмѣхнулся, шагнулъ въ мелкую воду и обхватилъ молодую дѣвушку выше колѣнъ. Ея руки мягко опустились и обвились вокругъ его шеи.

— Такъ не страшно, — тихо, какъ бы про себя, прошептала она и крѣпко прижалась къ своему спутнику.

У него въ груди точно сорвалось, застучало сердце. Онъ заглянулъ въ лицо дѣвушки. Странный взглядъ темныхъ глазъ окончательно смутилъ молодаго учителя. Въ то же мгновеніе они оба вздрогнули.

— Пустите… не хочу такъ!… Пустите, говорю вамъ! — рванулась Марья Ивановна.

Сердобцевъ сжалъ ее еще крѣпче и, опустивши голову, зашагалъ по твердому илистому грунту ручья.

При красноватомъ вечернемъ освѣщеніи это была очень эффектная картинка, напоминавшая извѣстную группу: Павла и Виргинію. Только Сердобцевъ нисколько не былъ похожъ на юнаго героя стариннаго романа. Высокій, широкоплечій, съ небольшою русою пушистою бородкой, онъ годился бы служить моделью для изображенія молодца-римлянина, похищающаго сабинскую дѣву. Что же касается Марьи Ивановны, то она, пожалуй, сошла бы и за Виргинію, на глаза не особенно взыскательнаго и придирчиваго критика. Небольшаго роста, тоненькая, стройная, красиво сложенная, она имѣла видъ очень юной, не вполнѣ сформировавшейся дѣвушки, несмотря на свои девятнадцать лѣтъ. Оживленное личико, бѣленькое, нѣжное, обрамленное черными, какъ смоль, волосами, раскиданными по плечамъ и, очевидно, подвитыми на концахъ, бойкіе, опасные темные глазки съ длинными рѣсницами подъ густыми бровями, пунцовыя вздутыя губки, видъ шаловливой смѣлости и наивности дѣлали ее замѣтною и привлекательною, заслужили ей репутацію очень хорошенькой, чуть-чуть не красавицы. Въ двадцать четыре года Сердобцевъ былъ въ полномъ смыслѣ слова юнецъ и давно не сомнѣвался въ необычайной красотѣ Машечки, какъ ее обыкновенно звали въ домѣ Торбузовыхъ и какъ онъ называлъ ее мысленно, конечно.

Щегольски обутыя ножки дѣвушки стали на сухую прибрежную кочку. Михаилъ Степановичъ опустилъ руки и не двигался. Если бы онъ поднялъ глаза въ эту минуту, то непремѣнно увидалъ бы прямо противъ себя взволнованное лицо сестры, высунувшееся изъ-за-плетня. Но онъ не поднялъ глазъ, Машечка не оглянулась назадъ. Голова Насти скрылась въ вѣтвяхъ рябины.

— Никогда не смѣйте такъ… Ни за что не пойду въ другой разъ… — недовольнымъ голосомъ проговорила дѣвушка.

— Почему же это?… Что же я… Это, Марья Ивановна, вы за спасибо?…

— Никогда не смѣйте!… Ну, ну, спасибо… Я такъ только… А, все-таки, не пойду… Что же вы? Спасибо, говорю.

Машечка протянула руку. Сердобцевъ поднялъ голову. Знойный лучъ глубокихъ глазъ такъ и впился въ его сердцѣ Онъ крѣпко стиснулъ маленькую ручку дѣвушки и не выпускалъ ее.

— Будетъ вамъ въ водѣ-то стоять. Я думаю, и такъ ноги промочили, — ласкающимъ голосомъ говорила Машечка, не отнимая руки. — Я вотъ вытащу васъ. Идемте скорѣе, только, знаете, прямо нельзя ли, не заходя къ вашимъ?

Парочкой, рука въ руку, молодые люди обогнули пчельникъ, перебрались черезъ канавки огорода и направились въ гору къ церкви. Они, т.-е. вѣрнѣе Марья Ивановна, воспользовались выѣздомъ въ гости всей семьи Торбузовыхъ, чтобы побывать у молодой попадьи, какъ называли въ селѣ жену отца Ивана Блисталова. Вечеромъ Иванъ Ивановичъ и его жена проводили своихъ гостей до Сердобцевскаго огорода. Обратная переправа совершилась тѣмъ же порядкомъ, лишь съ тою разницей, что Марья Ивановна, какъ бы нехотя, точно подчиняясь грустной необходимости, сама сказала учителю:

— Что же теперь?… Несите! — и обвилась руками вокругъ его шеи. Яркая луна свѣтила имъ, мѣшая свой серебристый свѣтъ съ розовымъ отблескомъ долгой весенней зари. Сердобцевъ бодро вышелъ съ своею ношей изъ воды и углубился въ чащу прибрежныхъ тополей.

— Будетъ, пустите! Я, вѣдь, тяжелая, — чуть слышался вздрагивающій шепотъ.

— Вы-то? Да я бы всю жизнь готовъ былъ такъ нести васъ…

— Вы сами не знаете, что говорите. Пустите… встрѣтится еще кто-нибудь.

— Никого тутъ нѣтъ. Послушайте, Марья Ивановна!… — голосъ Сердобцева оборвался.

— Видите, вы устали, запыхались… Лобъ мокрый… — она сняла съ него шляпу и провела рукой по его лбу и волосамъ. — Довольно, голубчикъ, пустите, прошу васъ…

Машечка ловко выскользнула изъ его рукъ и стала передъ нимъ на дорожку.

— Все это шалости… смѣшныя! Вы же надо мною будете смѣяться. Я глупая… очень глупая дѣвчонка!

— Марья Ивановна!… — Сердобцевъ пальцами обхватилъ тоненькую талію дѣвушки. Онъ рѣшительно не зналъ, что говорится въ такихъ случаяхъ, что можно, что должно говорить. Біеніе собственнаго сердца оглушало его. Онъ видѣлъ, какъ вспыхиваютъ жгучіе глазки Машечки, какъ нервно волнуется ея грудь, и терялъ голову.

— Марья Ивановна! скажите… скажите хоть слово… одно слово!

— Нѣтъ, Михаилъ Степановичѣ, этого слова я не скажу, — серьезно проговорила дѣвушка, отводя отъ себя его руки. — Не могу, не должна его говорить… Прощайте, оставьте меня, уходите къ себѣ.

— Неужели только? — и въ его голосѣ послышалась тоскливая нота. Сердобцевъ стоялъ, впустивши голову и руки. Машечка была уже шагахъ въ десяти отъ него, на прямой, освѣщенной луною дорожкѣ, ведущей къ балкону барскаго дома.

— Не могу, не должна… хорошій мой… милый! — послышался ему неясный лепетъ, такой неясный и смутный, что молодой человѣкъ не былъ убѣжденъ, она ли такъ дѣйствительно назвала его, или его собственное возбужденное воображеніе создало послѣднія слова изъ шелеста молодой листвы тѣнистаго сада.

Когда Михаилъ Степановичъ опомнился, Машечки уже не было. Въ вечерней тиши слышно было только, какъ бойко простучали ея каблучки по доскамъ балкона и захлопнулась дверь. Сердобцевъ простоялъ еще минуты двѣ и, забывши вырабатываемую имъ въ себѣ мягкую сдержанность и свѣтскость манеръ, размашисто зашагалъ совсѣмъ по семинарски, глубоко втискивая каблуки въ песокъ щеголеватой дорожки. Войдя въ свою комнату во флигелѣ, онъ хлопнулъ дверью такъ, что зазвенѣли стекла въ окнахъ и подпрыгнуло все, что было на столѣ, порывисто распахнулъ окно и бросился на тяжелое кресло. Его голова, сердце, все существо его было захвачено однимъ — маленькою, стройненькою, до одуренія привлекательною Машечкой.

III.

Нѣсколькими днями ранѣе учителя, печальная и робкая, вошла Марья Ивановна въ домъ Торбузовыхъ въ качествѣ экономки, т.-е. просто прислуги высшаго разряда. Не то, казалось, ждало ее въ дѣтствѣ. Ея отецъ былъ средней руки помѣщикъ, отставной военный, плохой хозяинъ, отличный хлѣбосолъ, страстный охотникъ и музыкантъ-самоучка на всѣхъ инструментахъ. Это былъ одинъ изъ тѣхъ помѣщиковъ-виртуозовъ и полупоэтовъ, безпечальное житье которыхъ было рѣзко выбито изъ колеи уничтоженіемъ крѣпостнаго права. Старая исторія, множество разъ повторявшаяся и прискучившая, несмотря на весь свой трагикомизмъ: выкупныя свидѣтельства, потомъ векселя, за ними закладныя банку и вторыя — только что выбиравшемуся на свѣтъ Божій «чумазому»… Всѣ обычныя финансовыя операціи помѣщичьи закончились тѣмъ, что Иванъ Васильевичъ Гонтовъ превратился въ странствующаго дворянина, то управляющаго, то какого-то агента, то музыканта или актера, и исчезъ, наконецъ, въ вихрѣ, развѣявшемъ «родовъ униженныхъ обломки». Жена его не дожила до конечныхъ результатовъ этихъ финансовыхъ операцій и умерла, когда Машѣ было всего пять лѣтъ. Родные разобрали сиротъ по рукамъ: мальчика Сергѣя взялъ какой-то двоюродный бездѣтный дядя, укрывшійся отъ помѣщичьяго погрома подъ сѣнь интендантства; двухъ дѣвочекъ: старшую Леночку, и младшую, Машу, взяла мелкопомѣстная тетушка, Ирина Васильевна Гонтова, старая дѣвица, послѣдняя, быть можетъ, представительница когда-то очень распространеннаго типа деревенской салопницы, помѣщицы-кулака, настоящей рабовладѣлицы, не имѣвшей ни одного крестьянина и семьдесятъ душъ обоего пола дворовыхъ. У нея-то въ страхѣ Божіемъ и особливо въ страхѣ передъ «тетенькой» выросли и воспитались «барышни» Гонтовы, какъ звали сестеръ болѣе мелкопомѣстные сосѣди, сами пахавшіе свою землю и отличавшіеся отъ мужиковъ лишь тѣмъ, что носили жилетки, какъ обязательный знакъ дворянскаго достоинства, и картузы, вмѣсто шляпъ гречневиками. Дочери такихъ дворянъ были по большей части неграмотны, въ будни бѣгали босикомъ загонять коровъ и гусей, въ праздникъ покрывали головы платочками и мечтали о возможности выйти замужъ за урядника.

Ирина Васильевна повела своихъ племянницъ иначе и воспитала ихъ настоящими барышнями, по-старинѣ. Когда, лѣтъ въ 14—15, ихъ образованіе было закончено, то оказалось, что онѣ умѣютъ читать романы и не умѣютъ писать по-русски, умѣютъ одѣваться и причесываться къ лицу, ловко танцуютъ, вышиваютъ по канвѣ, на слухъ побрякиваютъ на старомъ фортепіано, говорятъ вычитанныя изъ книгъ и тамъ и сямъ подслушанныя словечки, варятъ варенье, поютъ романсы, могутъ дѣлать глазки и подходящія минки, вѣрятъ въ домовыхъ и лѣшихъ и мечтаютъ о фантастическихъ герояхъ безъ опредѣленныхъ лицъ и положеній, а лишь въ костюмахъ, по преимуществу военныхъ, не исключая мушкетеровъ Людовика XIII.

Почти за годъ до переѣзда Торбузовыхъ въ деревню Ирина Васильевна гдѣ то сильно простудилась и умерла, облѣпленная домодѣльными горчишниками. Черезъ мѣсяцъ явился Сергѣй Ивановичъ, единственный наслѣдникъ, такъ какъ, по закону, сестры при братьяхъ изъ боковыхъ линій не наслѣдуютъ. Молодой человѣкъ успѣлъ послужить при дядѣ, успѣлъ посидѣть на скамьѣ подсудимыхъ и въ узилищѣ, и прибылъ получать наслѣдство, достаточно искушенный житейскимъ опытомъ, лишенный нѣкоторыхъ правъ и преимуществъ, оборванный, какъ нищій, но съ связкою «Уставовъ», «Уложеній» и томовъ «Свода Законовъ». Подъ руководствомъ дядюшки и его достойныхъ сослуживцевъ, а потомъ своихъ товарищей по узилищу молодой Гонтовъ отлично изучилъ курсъ практической юриспруденціи и способы примѣнять его себѣ на пользу, ближнему во вредъ и, при случаѣ, на конечную погибель. Эту штуку онъ на себѣ испыталъ, когда дядюшка и присные ухлопали его, пытаясь отвертѣться отъ суда. На ихъ бѣду, и казнокрадовъ судятъ у насъ, какъ простыхъ смертныхъ, съ присяжными: воры-заправилы, съ дядюшкой во главѣ, отправились въ Томскую губернію, а племянникъ, долженствовавшій послужить козломъ отпущенія, отдѣлался нѣсколькими мѣсяцами острожнаго житья. Леночка, бывшая лѣтъ на пять старше сестры, догадалась на всякій случай припрятать подальше шкатулку тетушки и спокойно перебралась къ одной очень бѣдной и дальней родственницѣ, кое-какъ перебивавшейся въ хиломъ домишкѣ на двадцати десятинахъ земли. Машечка осталась между небомъ и землей. Братецъ безъ дальнихъ околичностей выгналъ сестеръ изъ дома, продалъ имѣніе тотчасъ послѣ утвержденія за нимъ наслѣдства и уѣхалъ невѣдомо куда. Предводитель дворянства принялъ живое участіе въ судьбѣ несчастной дѣвушки, на первыхъ порахъ пріютилъ у себя и рекомендовалъ въ экономки Торбузовымъ. Новыя обязанности Машечки были очень немудрыя и пришлись по душѣ воспитанницѣ Ирины Васильевны.

Во-первыхъ, Машечка жила «своимъ трудомъ» и могла всѣмъ и каждому поставлять это на видъ съ приправою словечками: «мы трудовой народъ, мы рабочій пролетаріатъ» и т. п., — такія словечки Машечка знала; во-вторыхъ, она жила въ прекрасной комнатѣ, кушала и пила сколько хотѣла, и такъ хорошо, какъ иному даже не бѣдному человѣку не удается покушать и въ свѣтлый праздникъ; въ-третьихъ, весь трудъ ея заключался въ томъ, что она должна была разливать въ столовой чай, кофе, за обѣдомъ супъ, — все на виду у публики, въ хорошенькой прическѣ, въ ловко сшитомъ платьицѣ, прикрытомъ бѣленькимъ, эффектнымъ фартучкомъ. Тяжелая работа выдачи провизіи изъ кладовыхъ и погребовъ значительно скрашивалась всегдашнею возможностью, обязанностью даже, попробовать закуски, лакомства, фрукты… И жилось Машечкѣ пречудесно, какъ лучше она и желать не могла. Ея миловидность, изящный видъ, привѣтливость, веселость и услужливость скоро сдѣлали ее общею любимицей въ домѣ Торбузовыхъ. Петръ Николаевичъ имѣлъ слабость вообще ко всѣмъ молоденькимъ женщинамъ и исключительную склонность чувствовалъ къ тѣмъ, которыя хотя немного напоминали ему излюбленный типъ француженки. Машечка же именно подходила къ этому сорту отъ природы и, увлекшись гувернанткою, m-lle Амели, съ большимъ усердіемъ, достойнымъ лучшей цѣли, старалась перенять у нея всѣ манеры и ухватки, граціозныя и пикантныя, отзывавшіяся закулиснымъ міркомъ парижскихъ бульварныхъ театровъ. Унаслѣдованныя отъ родителя способности не пропали даромъ: Машечка преуспѣвала и черезъ два мѣсяца жизни у Торбузовыхъ не хуже самой Амели, въ тиши своихъ антресолей, откалывала: «Chico, chico…», «L’amour» и т. п. прелести. Комментаріи къ пропѣтому и продѣланному, объясненія и откровенности чистокровной «gamine de Paris», воспитательницы русскихъ барчатъ, блистательно заканчивали образованіе молоденькой экономки. Петръ Николаевичъ умильно поглядывалъ на обѣихъ рано выцвѣтшими глазками, сравнивалъ ихъ и находилъ обѣихъ «очень, очень того…»

Его супруга, Екатерина Сергѣевна, не могла нахвалиться экономкой. Сама некрасивая, она любила красоту и изящество во всей обстановкѣ, до прислуги включительно; неразговорчивая, всегда хмурая, скучающая и неподвижная, она любила, чтобы при ней болтали, трещали безъ умолку, хохотали, шумѣли и суетились. Гувернантка и экономка въ наилучшемъ видѣ подходили къ такимъ вкусамъ избалованной барыни. Амели не любила задумываться, Машечка не умѣла.

Утро въ домѣ Торбузовыхъ начиналось поздно, не по-деревенски. Въ десятомъ часу одна Марья Ивановна орудовала по своей части, выдавала повару провизію и хлопотала передъ чайнымъ приборомъ въ столовой. На антресоляхъ слышалась ходьба, голоса дѣтей, француженки и бонны-нѣмки. Имъ носили чай наверхъ. На половинѣ Екатерины Сергѣевны шла усиленная суета, свидѣтельствующая о томъ, что барыня проснулась, встаетъ и гоняетъ прислугу не столько за дѣломъ, сколько ради развлеченія. Одна горничная мчится обмѣнить не понравившійся барынѣ пеньюаръ, другая въ столовую съ приказаніемъ экономкѣ, дѣвочка, состоящая «на побѣгушкахъ», вихремъ носится на лѣстницу и съ лѣстницы узнать про дѣтей, сказать француженкѣ, позвать няньку… Все это бѣгомъ, на-спѣхъ, точно гдѣ горитъ, тогда какъ Екатерина Сергѣевна чуть рукой шевелить, едва двигается отъ кровати къ туалету.

Въ столовую вошелъ Сердобцевъ, разстроенный, очевидно, плохо спавшій, молча поздоровался съ Машечкой, молча выпилъ свои два стакана чаю, поклонился и ушелъ въ классную еще болѣе мрачный. Онъ злился, самъ не зная хорошенько за что и на кого, — сначала на горничную, поминутно прибѣгавшую отъ барыни и мѣшавшую ему заговорить съ Машечкой, потомъ, когда горничная скрылась, на Машечку, что она не заговариваетъ съ нимъ, наконецъ, на себя за то, что не могъ придумать, съ чего бы начать разговоръ послѣ вчерашней прогулки.

Рядомъ съ столовой, въ кабинетѣ хозяина, послышалось шлепанье туфель, передвиганье какой-то мебели, кашель. Отворилась дверь и на порогѣ показался Петръ Николаевичъ въ лѣтнемъ утреннемъ костюмѣ.

— Здравствуйте, Марья Ивановна! Одолжите чайку, — проговорилъ онъ, ласково кивая экономкѣ.

— Съ добрымъ утромъ! Сейчасъ, сейчасъ… Я уже налила, — услыхала, какъ вы пришли… Вамъ какого варенья, Петръ Николаевичъ?

— Все равно, какое ближе, того и пришлите.

— Сама подамъ. Василій ушелъ…

Машечка вошла въ кабинетъ и поставила на столъ стаканъ чаю и вазочку съ вареньемъ. Петръ Николаевичъ окинулъ взглядомъ молоденькую экономку и засмотрѣлся. Граціозная, свѣженькая, съ распущенными вьющимися по плечамъ волосами, съ голыми по локоть руками, оттѣненными чуть замѣтнымъ нѣжнымъ пушкомъ, она показалась Петру Николаевичу такою привлекательною, что онъ не выдержалъ и протянулъ ей руку.

— Спасибо… Какая вы ныньче хорошенькая!

Дѣвушка кокетливо улыбнулась, сверкнула глазками и подала руку.

— Прелесть, заглядѣнье! Къ вамъ очень идетъ вотъ такъ… — онъ слегка притянулъ ее ближе и взялъ рукой крупный локонъ, спустившійся съ плеча. — Отчего вы рѣдко дѣлаете такую прическу?

Машечка послушно подалась впередъ съ видомъ своей обычной дѣтской наивности, губки раскрылись и изъ-за нихъ блеснули два ряда ровныхъ молодыхъ зубовъ.

— Екатерина Сергѣевна не любить. Къ ея вставанью я опять буду причесана по формѣ.

Другой локонъ скатился и защекоталъ руку Торбузова. Рука не устояла передъ искушеніемъ и разбила его на мелкія кольца, скользнула по подбородку экономки и спустилась на открытую тоненькую шейку.

— Машечка! — тихо проговорилъ Петръ Николаевичъ, смотря какимъ-то особеннымъ взглядомъ прямо въ искрящіеся глазки дѣвушки.

— Вашъ чай остынетъ… и тамъ ждутъ… кушайте! — она высвободила руку и хотѣла уйти.

Торбузовъ обхватилъ ее за талію и такъ близко притянулъ къ себѣ, что Машечка очутилась почти у него на колѣняхъ. Она рванулась къ двери.

— Пустите… что вы!… Вы съ ума сошли! Слышите, идутъ…

Дѣйствительно, кто-то прошелъ по столовой; Торбузовъ выпустилъ экономку и заговорилъ громко, стараясь принять спокойный тонъ:

— Такъ распорядитесь… — онъ перевелъ дыханіе. — Завтра обѣдаютъ предводитель и еще человѣкъ пять-шесть. Ужо прикажите повару зайти, я самъ…

Марья Ивановна наскоро оправлялась передъ зеркаломъ и не слыхала хозяйственныхъ распоряженій барина. Шаги изъ столовой направились на балконъ и смолкли.

— Если вы еще разъ… — шептала экономка у двери, — я все разскажу… знаете кому?

— Кому? — такъ же тихо спросилъ Торбузовъ.

— М-elle Амели…

Машечка чуть слышно засмѣялась и скрылась за дверью, грозя тоненькимъ пальчикомъ.

— Погоди, бѣсенокъ… я тебя! — ворчалъ ей вслѣдъ Петръ Николаевичъ.

Изъ корридора вошла въ кабинетъ Екатерина Сергѣевна. Это была женщина лѣтъ тридцати пяти, некрасивая, но необыкновенно стройная, съ роскошною темно-русою косой, падавшею ниже колѣнъ, съ ослѣпительною бѣзизной точно изъ мрамора изваяннаго тѣла, — словомъ, античная статуя съ самымъ вульгарнымъ, апатичнымъ лицомъ. Очень умная, прекрасно образованная и богатая, она вышла замужъ за Торбузова лѣтъ двѣнадцать назадъ не по любви, а такъ, какъ всѣ выходятъ замужъ, потому что онъ былъ партіей вполнѣ подходящей и ей уже перевалило за двадцать. Петръ Николаевичъ, правда, увлекался мраморомъ плечъ и рукъ своей будущей супруги, тономъ ея своеобразной свѣтскости на англійской ладъ и отчасти крупнымъ состояніемъ, хотя и самъ не былъ бѣднымъ человѣкомъ. Съ обѣихъ сторонъ бракъ этотъ нельзя было, однако же, назвать бракомъ по-разсчету, — это былъ настоящій бракъ «по-разсудку», и состоялся онъ при дѣятельномъ участіи тетушекъ и кузинъ. Съ перваго же года замужства Екатерина Сергѣевна невозмутимо равнодушно относилась къ «шалостямъ» мужа по амурной части, никогда ни словомъ, ни взглядомъ не намекнула ему на то, что не всѣ его продѣлки шиты и крыты, и держала его въ убѣжденіи, что она ничего не видитъ и не замѣчаетъ. Тактика Екатерины Сергѣевны оказалась очень пригодною. Супругъ дѣлалъ все возможное, чтобы скрывать отъ жены свои похожденія: онъ ее побаивался, не зная, какъ она поступитъ, если замѣтить или заподозритъ что-нибудь. А ей, въ сущности, только и нужно было придерживать мужа, чтобы онъ «не зашалился» чрезъ мѣру. На гувернантокъ она смотрѣла какъ на неизбѣжное зло и мѣняла ихъ довольно часто, а то — «кто ихъ знаетъ, — разсуждала она про себя, — заживется, пожалуй, привязанность, привычка образуется, и мало ли что…» — недоговаривала она и, все-таки, не могла себя принудить взять въ домъ старую или некрасивую.

— Съ кѣмъ это ты? — спросила она мужа, подставляя ему руку для поцѣлуя.

— Съ Машечкой говорилъ. Завтра хотѣлъ пріѣхать Александръ Ивановичъ и еще кое-кто. Такъ глупо, ничего эдакого нѣтъ… онъ лакомка, gaurmand и знатокъ.

— Да… ну, и безъ «эдакого» обойдется… Машечка! — позвала она.

Марья Ивановна показалась въ дверяхъ и поклонилась хозяйкѣ. Точно волшебствомъ, ея прическа успѣла преобразиться, всѣ локоны исчезли, черные, блестящіе волосы скромно лежали на маленькомъ лбу молодой дѣвушки.

— Поищите мой зонтикъ. Не въ залѣ ли я его оставила вчера… — и Екатерина Сергѣевна пошла черезъ столовую на балконъ.