РМ 1889 (ДО)

Страшенъ сонъ, да милостивъ Богъ.

(Нѣсколько словъ г. Л. Слонимскому).

Есть люди умѣренные и аккуратные, есть неумѣренные и неаккуратные. Это — дѣло частью природныхъ свойствъ, частью воспитанія, такъ что дѣти подлежатъ извѣстному, вѣроятно, значительному воздѣйствію въ смыслѣ воздержанія отъ крайностей въ ту и другую сторону. Но съ взрослыми людьми, уже окрѣпшими въ извѣстныхъ чертахъ своей индивидуальности, пожалуй, что и ничего не подѣлаешь. Ихъ поневолѣ приходится брать такими, каковы они есть. Можно отмѣтить тотъ или другой изъянъ въ ихъ темпераментѣ, характерѣ, вообще въ ихъ личной духовной физіономіи, можно искать причинъ этого изъяна. Можно, пожалуй, на этомъ пунктѣ даже строить свои отношенія къ людямъ: не нравится мнѣ человѣкъ, непріятны его манеры, его прическа волосокъ къ волоску или, напротивъ, его вихрастая шевелюра, его соотвѣтственныя нравственныя черты, — непріятны — и конецъ. Но едва ли позволительно, едва ли достойно взрослаго человѣка дѣлать подобную идіосинкразію отправнымъ пунктомъ при сужденіи о чьихъ-нибудь мысляхъ или поступкахъ. Однако, это бываетъ. Казалось бы, умѣренно-аккуратные и неумѣренно-неаккуратные люди могутъ дѣлать общее дѣло рука объ руку или враждовать другъ съ другомъ совершенно независимо отъ этихъ именно ихъ личныхъ свойствъ, а смотря по общему характеру ихъ дѣятельности — къ добру или къ худу она направлена, — ну, и съ вихрастою прической или съ прической волосокъ къ волоску можно, пожалуй, и примириться. Но взаимная идіосинкразія умѣренно-аккуратныхъ и неумѣренно-неаккуратныхъ людей доходитъ иногда до ослѣпленія. Я думаю, всякій видалъ этому примѣры, а кто понаблюдательнѣе, тотъ замѣтилъ, можетъ быть, еще одну маленькую подробность. Вообще говоря, неумѣренно-неаккуратные люди добродушнѣе и великодушнѣе относятся къ умѣренно-аккуратнымъ, чѣмъ послѣдніе къ нимъ. Такъ, напримѣръ, даже тогда, когда ихъ порываетъ сдѣлать кому-нибудь непріятность, они не выжидаютъ подходящей «конъюнктуры» или благопріятной для нападенія комбинаціи обстоятельствъ, а поступаютъ напрямикъ. Чаще же всего они даже не замѣчаютъ той злобы и другихъ отрицательныхъ чувствъ, которыми дышатъ по отношенію къ нимъ умѣренные и аккуратные. Превосходно освѣтилъ эту черту Пушкинъ въ Моцартѣ и Сальери. Въ своей умѣренности и аккуратности Сальери оскорбленъ неумѣренность" и неаккуратностью Моцарта, «безумца и гуляки празднаго», а тотъ благодушно попиваетъ себѣ вино, зазываетъ бродячаго музыканта, шутитъ, смотритъ на Сальери, какъ на равнаго себѣ и друга, не имѣя и тѣни подозрѣнія насчетъ того, что дѣлается въ душѣ его собесѣдника. Ты, — говоритъ онъ, — геній, а «геній и злодѣйство — двѣ вещи несовмѣстныя». Говоритъ онъ это въ то самое время, когда Сальери хочетъ его отравить. Въ преступленіи Сальери идіосинкразія умѣренно-аккуратнаго человѣка была, разумѣется, не единственнымъ факторомъ, — тутъ дѣйствовала и простая зависть; но, все-таки, Сальери былъ дѣйствительно оскорбленъ «безумствомъ и гуляньемъ празднымъ» Моцарта, а тѣ общіе мотивы, которыми онъ оправдываетъ свое преступленіе, будто Моцарта надо отравить для пользы ихъ общаго музыкальнаго дѣла, — просто вздоръ, конечно, врожденное отвращеніе къ неумѣренности и неаккуратности рѣдко достигаетъ такихъ предѣловъ, но въ болѣе мягкихъ формахъ оно встрѣчается очень часто и много путаницы вноситъ въ людскія дѣла и отношенія. И это прискорбно. Прискорбно, во-первыхъ, въ общемъ смыслѣ, что само собою понятно, а, во-вторыхъ, и въ частности, по отношенію къ тому умѣренному и аккуратному человѣку, котораго идіосинкразія довела до неправильныхъ поступковъ. Тихій, смирный, скромный Сальери дошелъ до ужаснаго преступленія, по совершеніи котораго ему стало стыдно. Другіе умѣренные и аккуратные люди при подобныхъ обстоятельствахъ нерѣдко тоже достигаютъ съ разбѣгу до высокихъ степеней неумѣренности и неаккуратности и потомъ должны устыдиться, а что ужь хорошаго, если человѣку приходится стыдиться! Было бы, конечно, еще хуже, еслибъ они не стыдились, но они должны, непремѣнно должны устыдиться хотя бы уже потому, что они, умѣренные и аккуратные, вдругъ провинились въ ненавистной имъ неумѣренности и неаккуратности.

Для меня нѣтъ никакихъ сомнѣній въ томъ, что, по прочтеніи нижеслѣдующихъ строкъ, г. Л. Слонимскій устыдится…

Г. Л. Слонимскій напечаталъ въ мартовской книжкѣ Вѣстника Европы начало, повидимому, обширной статьи О теоріяхъ прогресса. Собственно о теоріяхъ прогресса въ ней пока еще нѣтъ рѣчи, а есть нѣкоторыя размышленія о вторженіи этнографіи въ соціологію и затѣмъ глава, носящая названіе «Спенсеръ и г. Н. Михайловскій». Въ главѣ этой почтенный авторъ до такой степени, какъ говорится, «разноситъ» мои писанія, что я вынужденъ фактически доказать, что я еще живъ, а не убитъ ядовитыми стрѣлами критики г. Слонимскаго.

Г. Слонимскій — писатель аккуратный и умѣренный, я вполнѣ признаю "за нимъ эти достоинства. Я, — какъ доказываетъ г. Слонимскій и съ чѣмъ я, къ сожалѣнію, долженъ самъ согласиться, — писатель неумѣренный и неаккуратный. Г. Слонимскій справедливо говоритъ, что собраніе моихъ сочиненій издано безъ всякой системы: «статьи по соціологіи разбросаны въ разныхъ томахъ, чередуясь съ литературною критикой и беллетристикой; разсужденія и замѣтки, писанныя въ разное время, воспроизведены съ буквальною точностью, съ сохраненіемъ всѣхъ слѣдовъ и оттѣнковъ текущей журнальной работы». Мало того, самое содержаніе моихъ статей «отличается отсутствіемъ послѣдовательности и системы». Опять справедливо, — до такой степени справедливо, что мнѣ и самому случалось говорить объ этихъ своихъ недостаткахъ, гораздо раньше, чѣмъ сдѣлалъ это открытіе почтенный критикъ. Нѣкоторыя изъ такихъ моихъ признаній приводитъ и г. Слонимскій, а именно, напримѣръ, что я не претендую на систематичность и самъ «сознаю неудовлетворительность, неполноту и, быть можетъ, неясность своего изложенія». Но это скромное признаніе не смягчаетъ сердца умѣреннаго и аккуратнаго критика, онъ издѣвается надъ нимъ и, конечно, имѣетъ на это полное право: самъ онъ никогда о себѣ этакого не напишетъ, потому что всѣ свои работы находитъ удовлетворительными, полными и ясными. Могу только завидовать ему. Тѣмъ паче презираетъ г. Слонимскій тѣ мои сообщенія о ходѣ и планѣ изданія моихъ сочиненій, которыя могли бы до извѣстной степени служить обстоятельствами, смягчающими мою вину въ неаккуратности и неумѣренности. Такъ, въ предисловіи къ первому изданію перваго тома (во второмъ изданіи я это предисловіе выбросилъ) я писалъ, что предполагаю свои соціологическія статьи выдѣлить, значительно дополнить и свести въ одну цѣльную работу. Въ предисловіи къ четвертому тому я писалъ, что отказался отъ этого плана, во-первыхъ, потому, что, заваленный журнальною работой, не имѣю достаточно времени, а, во-вторыхъ, потому, что на опытѣ позналъ справедливость пословицы: что написано перомъ, того не вырубишь топоромъ. Казалось бы, — говорилъ я, — дѣло не трудное: «исключить нѣкоторыя повторенія, неизбѣжныя при многолѣтней журнальной работѣ, устранить вкрапленныя кое-гдѣ мелочи по части мимолетной текущей литературы и жизни, остальное перетасовать въ видахъ систематическаго порядка — вотъ и все. Однако, это только казалось… Я пробовалъ исключать, устранять, тасовать и, въ концѣ-концовъ, отступился: что написано перомъ, того не вырубишь топоромъ». Г. Слонимскій выписываетъ изъ этого объясненія только пословицу и съ совершенно непонятною для меня строгостью читаетъ такое наставленіе: «Вырубать, конечно, не было и надобности; можно было распредѣлить матеріалъ по предметамъ и вычеркнуть все лишнее». Совершенно справедливо. Топора, настоящаго плотничьяго топора не было надобности брать въ руки, но я, все-таки, не понимаю, чего отъ меня почтенный критикъ хочетъ и чему меня учитъ. Я, вѣдь, и безъ него знаю, что надо было «распредѣлить матеріалъ по предметамъ и вычеркнуть все лишнее», — это, вѣдь, я самъ говорилъ, не дожидаясь наставленій г. Слонимскаго, такъ что почтенный критикъ поистинѣ моимъ же добромъ да мнѣ же челомъ бьетъ. Вѣдь, ужь это не критиковать значитъ, а просто приставать и толочься на одномъ мѣстѣ. Другое дѣло, если бы г. Слонимскій, заинтересовавшись мной, какъ писателемъ, пожелалъ добиться, отчего это такъ выходитъ, отчего я не могу выполнить столь, повидимому, простую задачу, какъ «распредѣлить матеріалъ по предметамъ и вычеркнуть все лишнее» Г. Слонимскій, навѣрное, всегда подобную операцію съ своими писаніями сдѣлать можетъ, а я вотъ не могу. Ниже мнѣ придется, вѣроятно, вернуться къ этому обстоятельству, а теперь я скажу только, что оно несомнѣнно находится въ связи съ моею неаккуратностью и неумѣренностью. Очень понимаю, что умѣренный и аккуратный г. Слонимскій возмущенъ этимъ.

Возмущенъ г. Слонимскій, кромѣ того, неумѣренностью моей полемики, неаккуратностью разграниченія вопросовъ теоретическихъ и практическихъ и еще многимъ другимъ, — возмущенъ въ такой степени, что я, читавшій многія его прежнія статьи, никогда не видалъ его Въ столь сердитомъ состояніи. Онъ рѣшительно не даетъ мнѣ слова сказать и, цитируя меня, постоянно перебиваетъ поставленными въ скобки восклицательными и вопросительными знаками и ядовитыми замѣчаніями. Напримѣръ: при извѣстныхъ условіяхъ, люди «имѣютъ полную возможность проникнуться жизнью (?) своего товарища, пережить эту жизнь въ самомъ себѣ (?) и относиться къ нему постоянно, какъ къ самому себѣ (невиданная идиллія!)». Или: при обсужденіи вопросовъ общественной жизни, «незачѣмъ маскироваться объективностью, а должно выяснить безъ остатка (!) свою личность, дать себѣ полный отчетъ въ своихъ желаніяхъ, побужденіяхъ и цѣляхъ (хороша наука!). Претензія на объективность можетъ здѣсь только повести къ сбивчивости, именно потому (?), что полная объективность недостижима».

Видали ли вы когда-нибудь разсерженнаго кролика? Очень забавное зрѣлище представляетъ этотъ милый, чистенькій, умѣренный и аккуратный звѣрокъ, когда онъ сердито фыркаетъ и топочетъ задними лапками на одномъ мѣстѣ, производя этимъ движеніемъ шумъ, который самому ему кажется необыкновенно грознымъ…

Обѣ только что приведенныя цитаты, уснащенныя вопросительными и восклицательными знаками и замѣчаніями г. Слонимскаго, взяты изъ статьи Что такое прогрессъ? Статья эта написана двадцать лѣтъ тому назадъ, когда я былъ еще очень молодымъ человѣкомъ и начинающимъ писателемъ. Перепечаталъ я ее и въ первомъ, и во второмъ изданіи своихъ сочиненій безъ всякихъ поправокъ, не полагая, чтобы неровности юношеской стилистики могли обратить на себя вниманіе столь серьезной критики (?! хороша критика!). А такъ какъ лавры стилиста никогда меня не соблазняли, то я охотно готовъ былъ бы склонить повинную голову подъ убійственные знаки препинанія г. Слонимскаго. Но мнѣ кажется, что въ данномъ случаѣ почтенный критикъ совершенно напрасно потревожилъ наборщиковъ типографіи г. Стасюлевича столь неумѣреннымъ требованіемъ скобокъ и восклицательныхъ и вопросительныхъ знаковъ. Мнѣ кажется, что, напримѣръ, выраженія «проникнуться жизнью товарища» или «пережить чужую жизнь въ самомъ себѣ» — столь же понятны и почти столь же употребительны, какъ и удивившая г. Слонимскаго пословица «что написано перомъ, того не вырубишь топоромъ». Мнѣ кажется, что г. Слонимскій просто пристаетъ ко мнѣ съ своими безсловесными знаками препинанія и фыркаетъ и топочетъ на одномъ мѣстѣ… Что касается замѣчаній г. Слонимскаго, выраженныхъ словами, то они не менѣе удивительны. Почтенный критикъ съ убійственною ироніей восклицаетъ: «хороша наука!» Но, позвольте, почему же, въ самомъ дѣлѣ, не хороша? Развѣ человѣку науки вредно «дать себѣ полный отчетъ въ своихъ желаніяхъ, побужденіяхъ и цѣляхъ»? Смѣю думать, что это, по крайней мѣрѣ, ничему не мѣшаетъ, ничему и ни въ какомъ случаѣ. Или другое ироническое восклицаніе почтеннаго критика: «невиданная идиллія!» Черезъ двѣ страницы г. Слонимскій поддерживаетъ эту иронію такимъ обвиненіемъ: «онъ (т.-е. я) выдумалъ особыхъ людей, которыхъ нигдѣ не существуетъ, и ставитъ ихъ въ образецъ дѣйствительнымъ „недѣлимымъ“, какъ ненормальнымъ». Г. Слонимскій ошеломляюще правъ въ своей умѣренности и аккуратности: люди, способные «проникнуться жизнью своего, товарища, пережить эту жизнь въ самомъ себѣ», не то, чтобы ужь совсѣмъ «невиданную идиллію» собою представляли, но, правда, встрѣчаются не часто. Пожалуй, я ихъ «выдумалъ и ставлю въ образецъ дѣйствительнымъ людямъ». Но знаете, г. Слонимскій, это, вѣдь, не исключительно моя личная выдумка. Мы, неумѣренные и неаккуратные, очень часто создаемъ себѣ эдакія выдумки, мечты; идеалами они тоже называются, — чай слово-то это слыхали? Что же касается способовъ, которыми эти идеалы ставятся въ образецъ дѣйствительнымъ людямъ, то ихъ два. Одни «выдумщики» довольствуются личною проповѣдью и говорятъ «дѣйствительнымъ людямъ»: проникайся жизнью ближняго твоего, люби его. Другіе, не отрицая извѣстнаго значенія такой проповѣди, стараются выработать, хотя бы мыслью, такія общественныя условія, которыя сдѣлали бы возможнымъ проникновеніе чужою жизнью. Я больше къ этимъ послѣднимъ себя причисляю и думаю, что дѣло мое — не худое дѣло, хотя, можетъ быть, и заслуживающее ироническихъ улыбокъ людей умѣренныхъ и аккуратныхъ…

«Улыбокъ»… Кабы только улыбокъ! Нѣтъ, г. Слонимскій до такой степени одолѣваемъ своею идіосинкразіей, что самъ выступаетъ изъ предѣловъ умѣренности и аккуратности, и это приводитъ его, по существу умѣреннаго и аккуратнаго, къ результатамъ, которыхъ онъ долженъ устыдиться.

Казалось бы, человѣкъ, уличающій меня въ рѣзкости полемики, долженъ самъ отъ таковой воздерживаться. Но громоносная статья г. Слонимскаго отнюдь не блещетъ этою воздержностью, на что я, впрочемъ, не имѣю претензій: виноватъ, бывалъ рѣзокъ, такъ отчего же и мнѣ не выслушать въ "вою очередь рѣзкости. Но, какъ бы я ни былъ рѣзокъ въ своей полемикѣ, я былъ всегда добросовѣстенъ въ ней: старался понять мысль своего противника и ознакомиться съ предметомъ, о которомъ говорю, а если чего не зналъ, такъ такъ и говорилъ, что не знаю. Поэтому имѣю, кажется, право и къ себѣ требовать такого отношеніями въ особенности законно требовать этого отъ человѣка аккуратнаго.

Г. Слонимскій пишетъ:

«Намъ кажется, что „принципъ“ г. Михайловскаго имѣлъ лишь значеніе протеста, противъ предположеннаго теоретическаго равнодушія Спенсера къ человѣческой индивидуальности. Если бы Спенсеръ проповѣдывалъ безусловный индивидуализмъ, г. Михайловскій, по всей вѣроятности, возсталъ бы съ такою же силой во имя принципа общественной солидарности и предложилъ бы, можетъ быть, совсѣмъ другую формулу прогресса. Субъективный „методъ“ выразился бы тогда иначе, въ какой-нибудь столь же случайной доктринѣ. Въ сущности, авторъ ошибся въ томъ отношеніи, что принялъ Спенсера за противника индивидуальныхъ правъ…» (слѣдуютъ обширныя цитаты, главнымъ образомъ, изъ Соціальной статики, со ссылкою на статью самого г. Слонимскаго въ Вѣстникѣ Европы 1883 г.)… "Предположеніе г. Михайловскаго, что человѣческая личность. нуждается въ защитѣ отъ теорій Спенсера, производитъ отчасти комическое впечатлѣніе… Въ одномъ мѣстѣ онъ говоритъ, что "для ближайшаго опредѣленія смысла выраженія Спенсера (о справедливости) слѣдуетъ подождать его Соціальной статики (т.-е. въ русскомъ переводѣ?); въ концѣ статьи онъ опять повторяетъ, что не можетъ «произнести какое-нибудь общее рѣшеніе на этотъ счетъ, пока въ русскомъ переводѣ не появилось главное сочиненіе Спенсера по соціологіи — Соціальная статика. Авторъ такъ и не дождался появленія русскаго перевода, а книга вышла впервые въ 1850 году! При такой зависимости своихъ знаній о Спенсерѣ отъ случайныхъ рѣшеній русскихъ издателей и переводчиковъ, авторъ могъ бы быть осторожнѣе въ своихъ сужденіяхъ».

Дѣло ясное: если бы я зналъ Соціальную статику Спенсера, то я, по всей вѣроятности, измѣнилъ бы предложенную мною формулу прогресса, потому что вообще норовлю говорить все «наоборотъ» Спенсеру: если онъ такъ, то я этакъ (эту нелѣпость г. Слонимскій и въ другихъ мѣстахъ, своей статьи утверждаетъ). Но я и до сихъ поръ не знаю Соціальной статики, и потому г. Слонимскій снисходительно поучаетъ меня недоступнымъ, для меня ея тайнамъ. Я самъ сознаюсь въ своемъ незнаніи и потому на берусь судить о нѣкоторыхъ воззрѣніяхъ Спенсера; я дважды дѣлаю эту оговорку. Кажется, достаточно скромно и осторожно. Кажется, на столь откровенно повинную голову никакой мечъ не поднимется. И если бы у г. Слонимскаго былъ въ рукахъ дѣйствительно критическій мечъ, такъ онъ, конечно, сжалился бы и не обезглавилъ бы меня. Но, къ сожалѣнію, въ его распоряженіи нѣтъ настоящаго меча критики, а есть восклицательный знакъ. Этимъ-то восклицательнымъ знакомъ

Взмахнулъ Слонимскій разъ и два —

И покатилась голова…

моя бѣдная, повинная голова… Г.. Слонимскій не только не оцѣнилъ моей осторожности, но тутъ же, по этому именно поводу, съ высоты какого-то пьедестала смѣется надо мною («комическое впечатлѣніе») и совѣтуетъ быть осторожнѣе въ своихъ сужденіяхъ. Да какъ же еще-то осторожнѣе быть? И добро бы пьедесталъ, съ высоты котораго г. Слонимскій взираетъ столь строго и безжалостно, былъ, къ самомъ дѣлѣ, очень высокъ, а то только и всего, что Соціальную статику въ подлинникѣ читалъ. Умѣренные и аккуратные люди часто до нестерпимости горды своими маленькими случайными преимуществами и поистинѣ безо всякой жалости третируютъ тѣхъ, кто этими преимуществами не обладаетъ. Во всякомъ случаѣ, я гораздо жалостливѣе г. Слонимскаго. Я понимаю, что надо же и ему хоть маленькую красу и гордость, а потому охотно предоставляю ему полную «независимость отъ случайныхъ рѣшеній русскихъ издателей и переводчиковъ» со всѣхъ языковъ всего міра. Но… но тутъ-то и выступаетъ на сцену несомнѣнно «комическое впечатлѣніе». Дѣло въ томъ, что въ 1869 г., когда я писалъ статью Что такое прогрессъ? — я, дѣйствительно, не зналъ Соціальной статики, объ чемъ тогда же и сказалъ, но я на этомъ незнаніи не остановился. Не знаю, когда познакомился съ Соціальною статикой мой жестокій критикъ, но публику русскую я познакомилъ съ ней на одиннадцать лѣтъ раньше, чѣмъ о ней заговорилъ г. Слонимскій. Онъ ссылается въ свою статью въ Вѣстникѣ Европы 1883 г., въ которой коснулся лишь одного, такъ сказать, эпизода изъ Соціальной статики. Я же въ 1872 г. напечаталъ въ Отечественныхъ Запискахъ статью Что такое счастіе? и въ ней самымъ подробнымъ образомъ изложилъ содержаніе всей Соціальной статики, мотивируя эту подробность именно отсутствіемъ русскаго перевода Статики и, слѣдовательно, недоступностью ея для многихъ читателей. Въ изложеніе это вошли и тѣ, дѣйствительно, прекрасныя мысли Спенсера о поземельной собственности, которыми г. Слонимскій меня теперь (въ 1889 г.!)укоризненно угощаетъ, какъ новостью для меня. Въ 1872 г. я выразился объ этихъ прекрасныхъ мысляхъ такъ: «Ученіе Спенсера о поземельной собственности, будучи избавлено отъ телеологическихъ и метафизическихъ украшеній, могло бы стать ядромъ замѣчательнаго соціологическаго построенія… Но здоровая сторона этого ученія стоитъ внѣ всякой связи съ остальными воззрѣніями Спенсера».

Такимъ образомъ, г. Слонимскій вотще потратилъ свой порохъ и свое великолѣпіе. Вотще ломался онъ надъ моею зависимостью отъ случайныхъ, рѣшеній русскихъ издателей и переводчиковъ, вотще давалъ съ своей полъаршинной высоты совѣты осторожности. Не онъ мнѣ, а я ему имѣю право давать эти совѣты, — ему, аккуратному-то! Не я, а онъ оказывается въ зависимости отъ случайныхъ рѣшеній русскихъ издателей. Дѣло въ томъ, что статью Что такое счастіе? — я до сихъ поръ не перепечаталъ въ собраніи своихъ сочиненій, и это было дѣломъ дѣйствительно случайнаго рѣшенія. Да, вѣдь, мало ли я чего еще не перепечаталъ въ отдѣльномъ изданіи? Я понимаю, что обиліе и несистематичность моихъ писаній можетъ затруднять критику, но надо же и признать, что это дѣло не совсѣмъ уже легкое. И потомъ, если г. Слонимскій меня попрекаетъ зависимостью отъ случайныхъ рѣшеній издателей, такъ имѣю же я право предъявить этотъ самый упрекъ и ему. Но и этого мало. За исключеніемъ статьи Что такое счастіе? прямо посвященной Соціальной статикѣ, мнѣ рѣдко приходилось поминать. это въ общемъ едва ли не слабѣйшее произведеніе Спенсера. Но что я съ нимъ знакомъ, объ этомъ г. Слонимскій могъ бы догадаться, даже не читая статьи Что такое счастіе? а довольствуясь тѣми очевидными слѣдами этого знакомства, которые имѣются и въ изданныхъ отдѣльно сочиненіяхъ. Поистинѣ комическое впечатлѣніе производятъ поученія г. Слонимскаго насчетъ того, что я «ошибся, принявъ Спенсера за противника индивидуальныхъ правъ». Нѣтъ, г. Слонимскій, я на этотъ счетъ не ошибался, а что вы не читали того, что я объ «индивидуальныхъ правахъ» писалъ, — а если читали, такъ не поняли, — это вѣрно.

Да, г. Слонимскій, не вполнѣ аккуратно у васъ все это вышло, — такъ неаккуратно, что вотъ я осмѣливаюсь изъ оборонительнаго положенія перейти въ наступательное.

Гордый тѣмъ, что прочиталъ Спенсера, а, можетъ быть, только Соціальную статику, въ подлинникѣ, г. Слонимскій пишетъ: "Замѣтимъ, что г. Михайловскій и другіе постоянно говорятъ о «дифференцированіяхъ» (вмѣсто «дифференціаціи», какъ въ оригиналѣ), — вѣроятно, только потому, что первые переводчики Спенсера передали въ такой неуклюжей формѣ слово «differentiation». Нѣтъ, не вѣроятно. Это опять же совсѣмъ напрасная трата лингвистическихъ познаній. Слово «дифференцированіе», можетъ быть, и неуклюжѣе, чѣмъ слово «дифференціація», хотя я не вижу, почему оно неуклюжѣе, но, во всякомъ случаѣ, оно употреблялось у насъ задолго не только до перевода Спенсера, но и до самого Спенсера, какъ терминъ математическій, а затѣмъ и біологическій. Нѣмцы тоже не увлекаются благозвучіемъ «differentiation», а тоже задолго до Спенсера начали употреблять аналогичное нашему «неуклюжее» Differenzinmg. Г. Слонимскій, повидимому, думаетъ, что законъ «дифференцированія» есть открытіе Спеи; сера. Это ошибка, свидѣтельствующая о томъ, что для сужденія о нѣкоторыхъ вещахъ мало знать англійскій языкъ, а надо еще познакомиться съ литературой того предмета, о которомъ берешься говорить. Иначе не спасетъ никакая умѣренность и аккуратность.

Вотъ, напримѣръ, г. Слонимскій предлагаетъ мнѣ, по нѣкоторому поводу, «вспомнить принципъ, никѣмъ теперь не отрицаемый, о „наибольшемъ благосостояніи наибольшаго числа людей“ въ государствѣ». Откуда г. Слонимскій взялъ, что этотъ принципъ никѣмъ теперь не отрицается, мнѣ непонятно. Я могъ бы привести ему многихъ весьма крупныхъ современныхъ писателей, съ разныхъ точекъ зрѣнія рѣшительно отрицающихъ этотъ принципъ. Но ограничусь указаніемъ на ту самую Соціальную статику, которую г. Слонимскій такъ хорошо знаетъ и въ которой принципъ наибольшаго счастія наибольшаго числа подвергается рѣзкой и, мимоходомъ сказать, мало основательной критикѣ…

Но возвратимся къ нашимъ маленькимъ счетамъ.

Свою статью Герои и толпа я самъ въ другомъ мѣстѣ назвалъ «попыткой, очень бѣглой и уже потому неудовлетворительной, да, вдобавокъ, и не конченной». Какъ и въ другихъ подобныхъ случаяхъ, это скромное признаніе не склонило гнѣва г. Слонимскаго на милость, а, напротивъ, подбодрило на сокрушительные подвиги. Онъ, умѣренный и аккуратный, всегда пишетъ статьи небѣглыя и удовлетворительныя, а потому строгъ до жестокости; строгъ, но не справедливъ — до такой степени не справедливъ, что, признаюсь, читая его статью, я не только смѣялся, а временами и негодовалъ. Судите сами. У статьи Герои и толпа есть продолженіе — Научныя письма. Они напечатаны послѣднею статьей въ послѣднемъ изъ изданнымъ томовъ моихъ сочиненій, шестомъ. Г. Слонимскій говоритъ: «Заключительная фраза книги (т.-е. шестаго тома) имѣетъ, по обыкновенію, таинственный смыслъ, намекая на какое-то невѣдомое оправданіе несостоятельности предпринятаго труда: „за дальнѣйшими намеками разгадки нашей задачи, намъ пришлось бы сдѣлать довольно большое отступленіе въ совсѣмъ другія научныя сферы“. Далѣе г. Слонимскій иронизируетъ насчетъ „меланхолическаго рѣшенія сослаться на совсѣмъ другія научныя сферы“. Да, эпизодъ съ Научными письмами дѣйствительно навѣваетъ на меня нѣкоторую меланхолію, какой я г. Слонимскому не пожелаю. Сейчасъ скажу почему, но прежде маленькое замѣчаніе. Въ „заключительной фразѣ книги“ сдѣлана одна изъ очень немногихъ поправокъ въ примѣненіи къ формѣ отдѣльнаго изданія журнальныхъ статей. Поправка ничтожная, да и ее, признаться, сдѣлалъ не я, а издатель или корректоръ. Въ Отечественныхъ Запискахъ, гдѣ были первоначально напечатаны Научныя письма, стояло: „намъ сдѣлать довольно большое отступленіе“ и т. д. Ровно ничего таинственнаго или меланхолическаго тутъ не было, — меланхолія наступила нѣсколько позже, — просто я думалъ, что мнѣ въ самомъ дѣлѣ „придется“. Но не пришлось: Научныя письма были напечатаны въ апрѣльской книжкѣ Отечественныхъ Записокъ, а майская книжка уже и не вышла, — журналъ былъ закрытъ. Вотъ отчего не пришлось, вотъ въ чемъ меланхолія и вотъ около чего ходитъ, игриво подбоченясь, г. Слонимскій и выкидываетъ свои жестокіе курбеты: „невѣдомое оправданіе“, „меланхолія“… Я вполнѣ увѣренъ, что Вѣстнику Европы не угрожаетъ печальная участь, постигшая Отечественныя Записки, и что г. Слонимскому не предстоитъ столь меланхолически оборвать на полусловѣ свою рѣчь, какъ это, къ несчастію, случилось со мною, — увѣренъ и радъ какъ за почтенный журналъ, такъ и лично за г. Слонимскаго. Но эта увѣренность и радость только усугубляютъ мое право спросить: г. Слонимскій! да неужели же вамъ не стыдно?

Я очень понимаю, что г. Слонимскій не имѣлъ прянаго намѣренія совершить это неблагопристойное издѣвательство надъ чужою бѣдой. Но это не оправданіе. Г. Слонимскій можетъ сказать: я не зналъ. То-то не зналъ! Про Научныя письма не зналъ, про Соціальную статику не зналъ, про „дифференцированіе“ не зналъ, про принципъ наибольшаго счастія не зналъ, про многое другое еще, какъ увидимъ, не зналъ. Ну, а не зналъ, такъ надо сперва узнать или молчать, или, въ крайнемъ случаѣ, хоть другихъ-то не поучать, а то непремѣнно неаккуратно выйдетъ.

Главная и общая ошибка г. Слонимскаго состоитъ въ томъ, что онъ взялся не за свое дѣло, причемъ тѣ или другіе частные вздоры и недосмотры были уже, конечно, неизбѣжны. А не своимъ предпринятое имъ дѣло оказалось не только потому, что онъ къ нему, очевидно, недостаточно подготовленъ и какъ журналистъ, и просто какъ свѣдущій человѣкъ. Знаніе — дѣло наживное, и если бы г. Слонимскій, разъ заинтересовавшись моими писаніями, хорошенько поработалъ, то, безъ сомнѣнія, избѣжалъ бы многихъ ошибокъ и неловкостей, а, можетъ быть, и мнѣ сдѣлалъ бы полезныя указанія. Но бѣда въ томъ, что г. Слонимскій даже не заинтересовался, а просто вознегодовалъ, — вознегодовалъ не на дѣйствительное содержаніе моихъ писаній, потому что даже не добрался до него, а на мою неаккуратность и неумѣренность. Недостатки эти, безъ сомнѣнія, должны быть критикой отмѣчены, пожалуй даже обруганы, но, во-первыхъ, не только обруганы, а по мѣрѣ возможности разъяснены, и, во-вторыхъ, критикъ, настоящій критикъ никогда не сдѣлаетъ своимъ отправнымъ пунктомъ негодованіе на безпорядочныя манеры. Г. Слонимскій, перелистывая мои сочиненія, возмутился этими оборванными статьями, этимъ смѣшеніемъ философіи съ литературною критикой, соціологіи съ публицистикой и даже беллетристикой, этою необходимостью искать мысль автора въ разныхъ томахъ. Возмущеніе совершенно понятное. Но, въ своей умѣренности и аккуратности, г. Слонимскій ужь черезъ-чуръ возмутился. Несдержанная идіосинкразія побудила его не критиковать меня, а доѣзжать — и мытьемъ и катаньемъ, и меланхоліей и ироніей, и вопросительными и восклицательными знаками, и своимъ знаніемъ (англійскаго языка) и своимъ незнаніемъ (очень многаго). Это ужъ вышло неумѣренно и неаккуратно. Г. Слонимскому слѣдовало бы просто махнуть на меня рукой, — дескать, не стану я возиться съ этими неоконченными статьями и перепутанными томами, не мое, аккуратнаго и умѣреннаго человѣка, это дѣло, только сердце себѣ растравишь! И дѣйствительно, только сердце себѣ растравилъ, да сраму на свою голову нажилъ, потому что вышелъ изъ отведенныхъ ему природою предѣловъ. Всякій сверчокъ долженъ знать свой шестокъ. Умѣренный и аккуратный человѣкъ долженъ быть умѣренъ и аккуратенъ, а какъ только онъ выйдетъ изъ предназначенной ему Провидѣніемъ роли, такъ неизбѣжно попадаетъ въ цѣлый рядъ просаковъ, болѣе или менѣе постыдныхъ.

Нѣкоторые изъ этихъ просаковъ, довольно-таки выразительныхъ, мы уже видѣли. Сейчасъ увидимъ и другіе.

Быть можетъ, самая курьезная сторона громокипящей статьи г. Слонимскаго состоитъ въ томъ, что онъ впадаетъ въ тѣ самые недостатки неумѣренности и неаккуратности, въ которыхъ уличаетъ меня. Разница, однако, въ томъ, что мнѣ эти недостатки, къ сожалѣнію, свойственны, я ихъ самъ сознаю. У г. Слонимскаго же они являются, пожалуй, къ еще большему сожалѣнію, продуктомъ остраго момента идіосинкразіи. Онъ себя не помнитъ И въ непривычной, несвойственной ему неумѣренности и неаккуратности совершаетъ и такіе грѣхи, которыми я никогда не былъ грѣшенъ.

Между прочимъ, г. Слонимскій уличаетъ меня въ томъ, что я часто уклоняюсь въ стороны отъ предположеннаго предмета разговора. Это правда; но уклоняюсь, мнѣ кажется, совсѣмъ не тѣмъ способомъ, который г. Слонимскій укоризненно указываетъ и который имъ самимъ дѣйствительно практикуется. Такъ, напримѣръ, г. Слонимскій говоритъ: „Г. Михайловскій полагаетъ, что Спенсеръ въ своей формулѣ органическаго развитія упустилъ изъ вида интересы отдѣльной человѣческой личности, которую ни въ какомъ случаѣ невозможно сравнивать съ клѣточками организма; но, вмѣсто того, чтобы заключить отсюда объ ошибочности самой теоріи Спенсера и его научныхъ пріемовъ въ примѣненіи къ соціальнымъ фактамъ, критикъ дѣлаетъ скачокъ въ сторону и отыскиваетъ конецъ ошибки въ постороннемъ обстоятельствѣ — въ теоретическомъ, объективномъ характерѣ соціологіи вообще“. Признаюсь, мнѣ не совсѣмъ понятно это обвиненіе (боюсь, что оно непонятно и самому обвинителю), но, во всякомъ случаѣ, подчеркнутыя слова заключаютъ въ себѣ прямую неправду. О „соціологіи вообще“, какъ о чемъ-то существующемъ и имѣющемъ опредѣленный характеръ, я ничего не говорилъ, по той простой причинѣ, что такой „соціологіи вообще“ нѣтъ. Соціологія лишь вырабатывается еще. Г. Слонимскій утверждаетъ, правда, въ одномъ мѣстѣ, что „въ такомъ количествѣ печатной бумаги (какое я истратилъ на Героевъ и толпу) можно было бы вмѣстить цѣлый, не очень бѣглый курсъ соціологіи въ современномъ ея видѣ“. Но я очень сомнѣваюсь, чтобы самъ мой сердитый критикъ въ состояніи былъ бы выполнить эту задачу. Однако, ему и книги въ руки. Занявшись составленіемъ „курса соціологіи въ современномъ ея видѣ“, г. Слонимскій оказалъ бы истинное благодѣяніе не только своимъ соотечественникамъ, но и европейцамъ, потому что ничего подобнаго нѣтъ ни на одномъ языкѣ. И, конечно, это было бы лучше, чѣмъ писать пустяки и неправду въ Вѣстникѣ Европы. Но, въ ожиданіи курса соціологіи въ современномъ ея видѣ, мы имѣемъ, все-таки, только пустяки и неправду., будто я, „вмѣсто“ того, чтобы заключить объ ошибочности теоріи Спенсера, сталъ отыскивать причину ошибки въ „постороннемъ обстоятельствѣ“. Во-первыхъ, съ моей точки зрѣнія это вовсе не постороннее обстоятельство, а, во-вторыхъ, всякій, кто читалъ мою статью или возьметъ на себя трудъ прочесть ее, увидитъ, что я показалъ, по мѣрѣ силъ и умѣнья, ошибочность теоріи Спенсера и затѣмъ сталъ искать причину ошибки. Совѣтовалъ бы и г. Слонимскому всегда такъ поступать. Я, можетъ быть, былъ недостаточно доказателенъ; увлеченный обширностью темы, я, навѣрное, уклонялся въ разная стороны отъ непосредственной своей цѣли, но, все-таки, „вмѣсто“ г. Слонимскій не имѣлъ никакого основанія написать. А вотъ я это слово но отношенію къ г. Слонимскому имѣю полное право сказать.

Статья г. Слонимскаго называется О теоріяхъ прогресса. Но пока мы, вмѣсто разговора о теоріяхъ прогресса, имѣемъ, главнымъ образомъ, громокипѣніе по адресу мой неумѣренности и неаккуратности. Правда, я писалъ о прогрессѣ и предложилъ свою теорію прогресса, и г. Слонимскій объ этомъ говоритъ. Приведу обращики его разговоровъ.

Г. Слонимскому не нравится слѣдующій мой тезисъ, выставленный въ статьѣ Что такое прогрессъ? „За объективно-антропоцентрическимъ періодомъ отсутствія коопераціи и слабыхъ зачатковъ простаго сотрудничества, за эксцентрическимъ періодомъ преобладанія раздѣленія труда слѣдуетъ субъективно-антропоцентрическій періодъ господства простаго сотрудничества“.. Г. Слонимскій недоволенъ „замысловатостью“ терминологіи этого тезиса, и совершенно справедливо недоволенъ: если бы мнѣ теперь пришлось придумывать названія для принимаемыхъ мною трехъ фазисовъ прогресса, такъя остановился бы на другихъ терминахъ, — ну, а тогда дѣло молодое былой неопытное, двадцать лѣтъ тому назадъ! Въ частности г. Слонимскій недоволенъ терминомъ „эксцентрическій“, такъ какъ слово это „имѣетъ уже свой опредѣленный смыслъ въ разговорномъ и литературномъ языкѣ“. Это я, по совѣсти, большой бѣдой назвать не могу, потому что если г. Слонимскому слово „эксцентрическій“ извѣстно только въ смыслѣ „чудаческій“, „оригинальный“, такъ я въ этомъ не виноватъ. Терминъ этотъ употребляется въ механикѣ, употребляется въ астрономіи, и ни тамъ, ни тутъ употребляющіе его не справляются съ познаніями на этотъ счетъ г. Слонимскаго, а потому и я не вижу надобности ими руководиться. Полагаю, что ни одинъ гимназистъ четвертаго класса (кажется, съ этого класса начинается преподаваніе геометріи) не отважился бы въ данномъ случаѣ сослаться на „опредѣленный смыслъ въ литературномъ и разговорномъ языкѣ“. Наконецъ, по поводу этой же терминологіи г. Слонимскій и еще негодуетъ. Въ первый разъ мнѣ случилось употребить слово „эксцентрическій“, въ моемъ, условномъ, смыслѣ, безъ объясненія; въ слѣдующей статьѣ я оговорился, извинился передъ читателями и далъ объясненіе. Г. Слонимскій, отмѣчая это мое извиненіе, съ ужасомъ восклицаетъ: „это въ самомъ текстѣ, въ серединѣ изложенія!“ Дѣйствительно, я не хорошо поступилъ, неаккуратно, хотя, можетъ быть, ужь и не столь ужасно, чтобы надо было приставить къ этому моему преступленію часоваго въ видѣ восклицательнаго знака. Какъ бы то, ни было, но вотъ и все, что г. Слонимскій говоритъ о моихъ трехъ стадіяхъ прогресса. О самихъ о нихъ — одного слова, а вмѣсто того — размышленія о замысловатости терминовъ и все тотъ же ужасъ передъ моею неаккуратностью, хотя статья и носитъ названіе: О теоріяхъ прогресса.

По свидѣтельству самого г. Слонимскаго, если я чего-нибудь не знаю, то такъ и говорю, что не знаю, воздерживаюсь отъ сужденія и затѣмъ ищу случая узнать (см. выше эпизодъ съ Соціальною статикой Спенсера). Правда, и но этому поводу г. Слонимскій находитъ возможнымъ ломаться надо мной, издѣваться и на собственное свое великолѣпіе любоваться. Но мы видѣли, что все это онъ продѣлываетъ напрасно, къ вящшему своему стыду. Мы видѣли, что именно я имѣю право прочитать г. Слонимскому лекцію объ осторожности и о необходимости знакомства съ тѣмъ, о чемъ берешься говорить. Теперь я приведу болѣе крупный примѣръ неосторожности и незнанія г. Слонимскаго.

Малопочтенный критикъ (какъ хотите, а я не въ силахъ больше называть его просто почтеннымъ) приходитъ къ тому прискорбному для меня общему результату, что въ моихъ соціологическихъ писаніяхъ нѣтъ ничего, кромѣ „абсурдовъ“, и что вся моя соціологія есть одно сплошное недоразумѣніе». Можетъ быть. Но надѣюсь, что съ моей стороны позволительно желаніе выслушать это уничтожающее рѣшеніе не въ видѣ декрета, а въ сколько-нибудь доказательной формѣ.

Уничтожающій общій приговоръ г. Слонимскаго не мѣшаетъ ему признать за статьей Что такое прогрессъ? нѣкоторыя достоинства. "Какъ юношеская работа, — говоритъ онъ, — она обличала въ авторѣ публицистическій талантъ, смѣлость критики, большую начитанность въ области научной философіи и вѣрное пониманіе соціальныхъ вопросовъ. Къ сожалѣнію, авторъ остановился на этомъ первомъ опытѣ, увѣровалъ въ полную его основательность и не пошелъ дальше; міросозерцаніе, изложенное въ этой работѣ, — говоритъ онъ въ предисловіи къ четвертому тому своихъ сочиненій (въ 1883 г.), — «осталось моимъ и доселѣ, не только въ общемъ, а и въ подробностяхъ».