ИВ 1888 (ДО)

I

Почтенный дѣятель въ области археографіи и археологіи, секретарь рязанскихъ губернскаго (казеннаго) и земскаго статистическихъ комитетовъ, и неутомимый собиратель всякихъ мѣстныхъ рѣдкостей, А. В. Селивановъ, показывая мнѣ устроенный при статистическихъ комитетахъ кабинетъ рѣдкостей и находокъ — я не знаю какъ его назвать, такъ какъ туда все входитъ — указалъ мнѣ на какой-то довольно большой голый черепъ, помѣщенный подъ колпакомъ на одномъ изъ шкафовъ кабинета.

— Это чтожъ такое?

— Это страшная по здѣшнему мѣсту рѣдкость.

— Да что именно-то?

— Это черепъ носорога…

Такъ какъ разговоръ этотъ происходилъ у насъ непосредственно вслѣдъ за осмотромъ кольчуги князя Олега Рязанскаго — того, который одинъ изъ всей Русской земли отказался идти съ Дмитріемъ Донскимъ противъ Мамая, то я какъ-то невольно странно посмотрѣлъ на моего до крайности добраго и любезнаго собесѣдника, съумѣвшаго совмѣстить у себя въ кабинетѣ такія несовмѣстимыя, повидимому, вещи, какъ кольчуга князя Олега и откуда-то добытую голову носорога.

— Это тоже вѣдь у насъ найдено, здѣсь въ Рязанской губерніи, — сказалъ онъ, какъ бы въ отвѣтъ на мое удивленіе.

— Найдено — гдѣ же, въ землѣ? — спросилъ я, зная, что иногда, въ прежнее время, помѣщики тоже любили собирать — и платили за это даже большія деньги — всякія рѣдкости, или, по крайней мѣрѣ, казавшіеся имъ рѣдкостями, предметы самыхъ странныхъ наименованій, происхожденій и назначеній. Я думалъ, не имѣю ли я дѣло и теперь съ однимъ изъ такихъ же рѣдкихъ предметовъ, занесенныхъ въ Рязанскую губернію любителемъ-собирателемъ помѣщикомъ Богъ знаетъ откуда.

Но оказалось, что черепъ носорога Алексѣй Васильевичъ добылъ отъ Касимовскаго исправника, доставшаго его въ свою очередь отъ какихъ-то мужиковъ, ловившихъ рыбу на берегу рѣки Оки и нашедшихъ его въ песчаной береговой осыпи.

— Это очень большая рѣдкость, — повторилъ еще разъ г. Селивановъ и замѣтилъ при этомъ, что находка эта указываетъ на то, что въ отдаленнѣйшія времена, можетъ быть еще до потопа, въ Рязанской губерніи, въ Касимовскомъ уѣздѣ, водились, между прочимъ, и носороги.

— Вы думаете? — сказалъ я.

— Да, потому что какъ же иначе онъ могъ попасть сюда?

Обозрѣвая потомъ, въ поѣздку мою, кабинеты рѣдкостей при статистическихъ комитетахъ дальнѣйшихъ губерній уже по Волгѣ, я вездѣ встрѣчалъ подобные же черепа, найденные исправниками и принесенные ими въ даръ статистическимъ комитетамъ, хотя вездѣ они, сохраняя очень подозрительное сходство съ обыкновенными кобыльими, называются различно: черепами лосей, ископаемыхъ оленей, каменныхъ барановъ, зубровъ и т. под. Одинъ такой черепъ попалъ, между прочимъ, и въ Радищевскій музей въ Саратовѣ, гдѣ и помѣщается вмѣстѣ съ картинами, древними медалями, письмами г-жи Віардо и письменнымъ столомъ И. С. Тургенева… Я такъ привыкъ находить въ статистическихъ комитетахъ разныя страусовыя окаменѣлыя яица, шлемы, рыцарскіе доспѣхи, письма знатныхъ и совсѣмъ иногда никому неизвѣстныхъ иностранцевъ и иностранокъ, однимъ словомъ все, кромѣ нужныхъ и интересныхъ современныхъ статистическихъ цифръ, что подъѣзжая къ Саратову, я держалъ, напримѣръ, съ моимъ пріятелемъ пари, что найду такой вотъ сомнительный черепъ даже и въ Радищевскомъ музеѣ, гдѣ ему, кажется, быть совершенно ужъ незачѣмъ, — и пари это выигралъ…

— Ну вотъ и проигралъ, сказалъ мой знакомый, когда обойдя вмѣстѣ со мною музей, и не находя нигдѣ черепа, онъ началъ было ужъ торжествовать; но я указалъ ему въ это время на кабанью или какую-то очень похожую на нее голову, смотрѣвшую на насъ сверху, со шкафа:

— А это что? Видите?..

Но я нѣсколько отвлекся въ сторону.

А. В. Селивановъ сказалъ мнѣ, когда мы еще стояли съ нимъ передъ черепомъ носорога, что принесшій его въ даръ статистическому комитету касимовскій исправникъ, г. Новиковъ, очень хорошій и образованный человѣкъ и дѣйствительно, а не на словахъ только, всячески старается принести пользу новому у насъ дѣлу, собиранію и сохраненію историческихъ нашихъ памятниковъ.

— Вы сдѣлаете очень хорошо, — добавилъ онъ, — если въ поѣздку свою по Окѣ, заѣдете на нѣсколько дней въ г. Касимовъ и познакомитесь тамъ съ нимъ.

— О, я съ удовольствіемъ, — сказалъ я.

— Городъ прелюбопытный во многихъ отношеніяхъ, преоригинальный, — продолжалъ г. Селивановъ, — и, кромѣ того, вы познакомитесь дѣйствиельно съ достойнымъ человѣкомъ.

— Достойныхъ людей я вообще люблю, — сказалъ я, — но если они къ тому же и образованные да еще посѣщеніе ихъ сопряжено съ осмотромъ губернскихъ или хотя бы уѣздныхъ достопримѣчательностей — это вдвойнѣ и даже втройнѣ пріятно, ибо тогда пріятное соединяется съ полезнымъ.

Такимъ образомъ, вопросъ о посѣщеніи мною, въ эту поѣздку мою по Окѣ, города Касимова и его исправника, г. Новикова, былъ рѣшенъ тутъ же.

Алексѣй Васильевичъ сдѣлалъ только нѣсколько замѣчаній мнѣ, какъ себя вести съ населяющими городъ татарами, какъ отыскать ихъ ахуна, что у него просить, чтобы онъ показалъ, какія вообще древности и рѣдкости имѣются еще въ Касимовѣ, гдѣ хранятся и проч.

— А что касается исправника, — добавилъ онъ, — то это такой милѣйшій человѣкъ, что вы и сами это сейчасъ же поймете и никакихъ наставленій, какъ съ нимъ вести себя, вамъ не надо. Кланяйтесь ему отъ меня и скажите, что и я также думаю скоро его навѣстить.

Я не сталъ послѣ этого задерживать почтеннаго Алексѣя Васильевича, такъ какъ онъ, кромѣ всѣхъ вышеупомянутыхъ занятій и должностей, несетъ на себѣ обязанность еще и секретаря мѣстнаго дамскаго благотворительнаго комитета и въ этотъ день вечеромъ у нихъ было назначено въ городскомъ саду благотворительное гулянье, на которомъ впервые долженъ былъ знакомиться съ мѣстнымъ обществомъ вновь назначенный къ нимъ губернаторъ, пріѣхавшій въ Рязань прямо изъ Ниццы, гдѣ онъ до сихъ поръ проживалъ.

— Ужо вечеромъ въ саду увидимся, — сказалъ мнѣ при прощаніи г. Селивановъ. — Вѣдь вы навѣрно не откажете себѣ въ удовольствіи подышать чистымъ воздухомъ и вмѣстѣ сдѣлать доброе дѣло?

— Непремѣнно увидимся, — отвѣтилъ я, — потому что и подышать вечеромъ чистымъ воздухомъ и сдѣлать доброе дѣло одинаково всегда для меня пріятно.

— Такъ я пойду теперь распоряжаться.

— А я пойду къ одной моей знакомой дамѣ благотворительницѣ, членшѣ вашего комитета, — сказалъ я, — и буду помогать ей завертывать въ разноцвѣтныя тряпочки и бумажки грецкіе орѣхи, назначенные въ этотъ вечеръ для продажи съ благотворительной цѣлью.

II

О древнемъ Касимовѣ сохранилось очень мало свѣдѣній. Извѣстно, что онъ служилъ нѣкогда столицею хановъ и царей татарскихъ и что это продолжалось болѣе двухсотъ лѣтъ — отъ Василія Темнаго до Петра Великаго.

Ни одинъ изъ этихъ хановъ и царей, въ историческомъ и культурномъ смыслѣ, ничѣмъ не замѣчателенъ. Всѣ они были одинъ какъ другой, да едва ли и могли быть иными при томъ положеніи, въ которомъ они находились. Начиная съ перваго изъ нихъ и кончая послѣднимъ, они всѣ были ставленники московскихъ великихъ князей и царей и вполнѣ отъ нихъ зависѣли. Въ исторіи Касимовскихъ царей и царевичей нѣтъ ни одной попытки не только отложиться отъ Москвы и зажить своей самостоятельной жизнью, на манеръ хотя бы сосѣдней Казани, но нѣтъ, кажется, даже ни одного случая простого неповиновенія Москвѣ.

Утекая отъ брата своего Махмутека, перваго царя казанскаго, двое сыновей Улу-Мухамеда, Якубъ и Касимъ Трегубъ, явились къ Василію Темному съ извѣстіемъ, что братъ ихъ Махмутекъ убилъ отца, основалъ царство (Казанское), а они ушли и просятъ ихъ пріютить. Василій, повидимому, обрадовался имъ, потому что встрѣтилъ ихъ очень радушно, такъ же какъ и толпу татаръ, пришедшихъ съ ними. Дѣло было какъ разъ во время спора его съ Шемякой и онъ справедливо разсчитывалъ, что они ему годятся. И, дѣйствительно, они ему годились.

Въ Москвѣ въ то время, вообще, очень любезно обходились съ татарскими выходцами царской крови. Они почти не переводились въ Москвѣ. Ихъ ласкали, содержали и за это пользовались ихъ услугами, если и не положительными, активными, то хотя какъ помѣхой, досадой для ихъ родственниковъ, сидѣвшихъ на престолахъ астраханскомъ, казанскомъ и крымскомъ. Этотъ взглядъ на царевичей пришельцевъ укрѣплялся въ Москвѣ съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе и, наконецъ, развился положительно въ цѣлую систему. Въ то время были даже у насъ обреченные для ихъ кормленія города: Юрьевъ, Кашира, Сурожскъ, Серпуховъ, Звенигородъ — управлялись наѣхавшими въ Россію татарскими царями и царевичами, неудачниками въ своей землѣ. Въ нихъ они жили, «кормились», иные по нѣкоторомъ времени, какъ вновь имъ дома улыбалось счастье, отъѣзжали, а иные такъ и умирали тамъ.

Вотъ, въ качествѣ такихъ-то искателей себѣ спасенія и сытой жизни на чужбинѣ, и явились къ Василію Якубъ и Касимъ, по прозванію Трегубъ. Куда дѣвался Якубъ не извѣстно, а Касимъ Трегубъ подучилъ отъ великаго князя себѣ въ управленіе и на кормленіе Мещерскій городокъ, который уже гораздо позже впослѣдствіи сталъ называться, въ память его, Касимовымъ. Какъ Касимъ управлялъ городкомъ, какъ въ то время тамъ люди жили и, вообще, что это былъ за городокъ, извѣстно очень немного, ничего почти неизвѣстно.

Мещерскій городокъ, или Городецъ, какъ онъ тогда назывался, надо думать, былъ данъ великимъ княземъ Касиму не зря. Великій князь могъ дать ему любой какой-нибудь и другой городъ, но далъ именно этотъ едва ли не по слѣдующимъ соображеніямъ.

Основывалось и укрѣплялось новое татарское царство Казанское — которое въ Москвѣ, не безъ основанія, считали для себя опаснымъ болѣе стараго, раздираемаго междоусобіями — Золотой Орды. Казань была ближе, моложе и сильнѣй. Въ Казани, какъ сказано, засѣлъ братъ Якуба и Касима, Махмутекъ, человѣкъ рѣшительный и предпріимчивый. Выло очень важно имѣть противъ него какой-нибудь оплотъ и при томъ, лучше всего, такой, за который въ случаѣ чего не пришлось бы отвѣчать, по крайней мѣрѣ, можно бы было отговариваться, сваливать на кого-нибудь чужого свою вину. Въ этомъ смыслѣ, Касимъ съ Якубомъ были для великаго князя московскаго чистымъ кладомъ: съ братомъ Махмутекомъ они во враждѣ, заклятые враги, сидятъ въ Мещерскомъ городкѣ, что они тамъ дѣлаютъ въ Москвѣ трудно знать, подвластная имъ мордва-мещера народъ почти что дикій, наполовину христіанъ, на половину магометанъ и даже есть пришлые азіаты. — Какъ за нихъ отвѣчать? А между тѣмъ, всегда можно приказать своему ставленнику, натравить ихъ на казанскаго хана. Удалось — можно побѣду прибрать къ рукамъ, неудача — свалить на своеволіе царевича и подвластную ему, отданную ему на кормленіе мордву-мещеру. Такъ, по крайней мѣрѣ, впослѣдствіи шли дѣла на практикѣ и очень можетъ быть, что эта будущая практика была при пожалованіи «Мещерскаго городка» Касиму Москвою прозорливо провидѣла. Очень ужъ похожъ былъ этотъ «Мещерскій городокъ» на передовой постъ русскихъ противъ Казани.

Пожалованіе Касиму Мещерскаго городка случилось около 1452 года, лѣтъ черезъ шесть или семь, послѣ пріѣзда братьевъ въ Россію. Якубъ, какъ сказано пропалъ изъ виду, а Касимъ остался и сталъ править городомъ на отчетѣ, такъ сказать, у великаго князя.

До 1467 года Касимъ сидѣлъ у себя въ городкѣ смирно, исполняя по временамъ только кое-какія порученія великаго князя по части отраженія разныхъ не значительныхъ татарскихъ же шаекъ; въ этомъ же году онъ затѣялъ самостоятельное и, повидимому, серьезное предпріятіе. Въ Казани умеръ братъ его, Махмутекъ, которому наслѣдовалъ сперва старшій сынъ Халиль, а за тѣмъ, когда вскорѣ этотъ умеръ, второй сынъ Ибрагимъ. Въ это время нѣкоторые изъ князей казанскихъ стали обращаться къ Касиму съ просьбой пріѣхать въ Казань на царство. Касимъ не скрылъ этого отъ великаго князя и разсказалъ ему во всѣхъ подробностяхъ о своемъ искушеніи. Великій князь былъ очень доволенъ всѣмъ этимъ и вѣрностью и откровенностью Касима, не скрывавшаго отъ него ничего, и случаемъ вмѣшаться въ казанскія дѣла. Лѣтописцы, впрочемъ, увѣряютъ, что призывъ этотъ Касима на царство въ Казань, былъ просто дипломатической хитростью казанцевъ, желавшихъ заманить его только къ себѣ. Они догадывались, вѣроятно, почему великій князь выбралъ для Касима резиденціей Мещерскій городокъ. Повидимому, дѣйствительно это приглашеніе было только хитростью. Когда, поспѣшно собравшись, Касимъ со своими татарами и съ сильнымъ русскимъ отрядомъ, даннымъ ему въ подмогу великимъ княземъ, подошелъ къ Волгѣ, то на другой ея сторонѣ стоялъ уже съ своими войсками Ибрагимъ и ни касимовскимъ татарамъ, ни русскимъ, переправиться черезъ Волгу не позволили. Такъ они понапрасну простояли и должны были идти обратно. Обратное шествіе ихъ было затруднено дождями, холодами, насталъ наконецъ голодъ, и они были рады, что хотя возвратились изъ этого неудачнаго и страннаго похода цѣлыми и невредимыми.

Вскорѣ послѣ этого, именно черезъ три года, въ 1469 году Касимъ умеръ. На его мѣсто въ Мещерскомъ городкѣ сѣлъ царемъ сынъ его Даньяръ.

Вотъ все, что извѣстно о Касимѣ.

III

Даньяръ былъ, повидимому, такая же точно безцвѣтная личность, какъ и отецъ его. По крайней мѣрѣ, ничего объ немъ неизвѣстно. Будь онъ хоть чѣмъ-нибудь замѣчателенъ, объ немъ было бы, конечно, упомянуто въ современыхъ ему запискахъ, дѣтописяхъ. Но объ немъ ничего нигдѣ не говорится, хотя имя его, какъ участника походовъ великаго князя, и упоминается неоднократно. Такъ, онъ былъ при паденіи великаго Новгорода, стоялъ въ Коломнѣ при нашествіи на Москву хана Ахмета и проч. Самое характерное извѣстіе объ немъ сохранилось по слѣдующему случаю:

«Того же лѣта (1483 г.), врачъ нѣкій Антонъ пріѣха къ великому князю, его же въ велицѣй чести держа, князь велики его, врачева же князя Каракучю, царевичева Даньярова, да умори его смертнымъ зеліемъ за посмѣхъ; князь же великій выда его сыну Каракучеву, онъ же, мучавъ его, хотѣлъ дати на окупъ, князь же велики не повелѣ, но велѣ его убити; они же, сведоша его на рѣку, на Москву, подъ мостъ, зимѣ, да зарѣзаша его можемъ, какъ овцу».

Послѣ Даньяра сидѣлъ въ Касимовѣ царевичемъ крымскій татаринъ Нуръ-Даулетъ, братъ крымскаго хана Менгли-Гирея, личность совершенно тоже безцвѣтная.

Послѣ Нуръ-Даулета сидѣлъ въ Касимовѣ царевичъ Сатылганъ. Послѣ Сатылгана — Джанай. Послѣ Джаная — Шкихъ-Ауліаръ. Послѣ Шкихъ-Ауліара — Джанъ-Али. Послѣ Джанъ-Али — его братъ Шахъ-Али.

Объ этомъ Шахъ-Али упоминается и много, и часто, и если самъ по себѣ онъ былъ и такая же тоже безцвѣтная личность, какъ и его предшественники, то, по крайней мѣрѣ, изъ подробностей, сообщаемыхъ объ немъ, можно составить себѣ нѣкоторое представленіе о татарскихъ касимовскихъ царяхъ и царевичахъ, вообще. Кромѣ того, Шахъ-Али былъ участникомъ событій почти всего царствованія Ивана Грознаго. Онъ былъ, кажется, даже любимцемъ его. Онъ участвовалъ во взятіи Казани, въ которой былъ нѣкогда, какъ и братъ его, Джанъ-Али, царемъ, и даже не разъ, а три раза. Участвовалъ въ Ливонской войнѣ, гдѣ отличился страшной жестокостью, разоряя нѣмецкую землю.

Въ началѣ своей карьеры въ Россіи, Шахъ-Али и выѣхавшіе вмѣстѣ съ нимъ въ Россію татары много вынесли горя. Уличенный въ тайныхъ сношеніяхъ съ Казанью, онъ былъ сосланъ на Бѣлоозеро. Татаръ же его разослали кого въ Тверь, Новгородъ и Псковъ, гдѣ ихъ разсажали по тюрьмамъ. Въ Псковѣ было посажено 73 человѣка и «въ томъ числѣ малыхъ дѣтокъ 7 и тѣ изомроша въ день и въ нощь, и выкидаша ихъ вонъ». Въ Новгородѣ было посажено «восемьдесять и болѣе;. они же, но своей скверной вѣрѣ, въ пять дней всѣ изомроша». Болѣе жизучими оказались почему-то жены ихъ. Послѣ долгой мучительной тюремной жизни они, наконецъ, стали просить, чтобы ихъ крестили и дали потомъ имъ свободу. На это великій князь согласился, и «ее велико множество душъ избыша козни лукаваго и познаша святую православную вѣру». Вскорѣ дѣла въ Казани опять запутались, и представилась возможность московскому князю вмѣшаться въ нихъ. Это было ужъ въ малолѣтство Ивана, при правленіи матери его, Елены. Сейчасъ же, конечно, вспомнили о сосланномъ Шахъ-Али и на Бѣлоозеро поскакалъ нарочный съ прощеніемъ и приказаніемъ немедленно явиться ему въ Москву. Сохранилось описаніе того, какъ возвращенный Шахъ-Али являлся къ молодому тогда Ивану. ШахъАли палъ на колѣни и, стоя такъ, произнесъ рѣчь: «Отецъ твой, государь мой, князь великій Василій Ивановичъ всея Руси взялъ меня дѣтинку мала да меня жаловалъ, какъ отецъ сына, и, пожаловавъ, въ Казаня царемъ учинилъ меня и жалованьемъ своимъ великимъ жаловалъ; и по грѣхамъ моимъ въ Казань пришла въ князехъ, и въ людяхъ казанскихъ несогласица, и азъ опять къ государю своему, къ отцу твоему пришелъ на Москву. И отецъ твой, государь мой, меня пожаловалъ въ своей землѣ, надавалъ мнѣ городы; и азъ грѣхомъ своимъ предъ своимъ государемъ виноватъ учинился и впалъ есьми предъ нимъ въ великую проступку, гордостнымъ своимъ умомъ и лукавымъ помысломъ. И Богъ за мое преступленіе и за лукавое помышленіе не попустилъ, и отецъ твой, государь мой, меня за мое преступленіе наказалъ, и опалу свою наложилъ меня смиряючи. И нонѣ ты, государь мой, памятуя за отца своего великое ко мнѣ жалованье, надо мною милость показалъ, и то тебѣ Богъ положилъ по сердцу, что еси, государь мой, пожаловалъ меня не по моимъ грѣхамъ».

Иванъ милостиво велѣлъ встать ему, приказалъ сѣсть на отдѣльную лавку, по правую руку отъ себя, подарилъ шубу и, наконецъ, отпустилъ на подворье. Шахъ-Али униженно просилъ у великаго князя позволенія представиться княгинѣ — матери. Ему разрѣшили. Также точно униженно, стоя на колѣняхъ, Шахъ-Али и передъ нею каялся въ грѣхахъ своихъ. Потомъ онъ сталъ про сить о новой къ нему милости — позволить представить свою жену. Ему позволили.

Въ 1546 году, Шахъ-Али взобрался-таки вторично на казанскій престолъ, но не надолго, черезъ мѣсяцъ онъ долженъ былъ снова бѣжать.

Въ третій разъ онъ сдѣлался царемъ казанскимъ въ 1551 году. Отнявъ въ дѣйствительности всякую самостоятельность у своего ставленника, Иванъ Грозный, однако, заботился придать внѣшній блескъ казанскому хану. Такъ, на этотъ разъ Шахъ-Али отпустили на царство съ великой пышностью и встрѣчу ему тамъ приготовили тоже пышную. «Но съ первой же минуты», говоритъ Вельяминовъ-Зерновъ, «своего вступленія на престолъ, Шахъ-Али очутился въ положеніи трудномъ и стѣсненномъ. Надобно знать, что при возведеніи его на ханство, государь московскій призналъ его царемъ не на прежнихъ основаніяхъ, а далъ ему Казань, луговую сторону и Арскую; нагорную же, какъ завоеванную мечемъ, оставилъ причисленною къ Свіяжску». Уже это одно должно было возбудить всеобщее неудовольствіе; примѣшались и другія обстоятельства. Начались притязанія съ обѣихъ сторонъ: казанской и русской. Изъ нихъ каждая смотрѣла на новаго хана, какъ на лицо, обязанное служить исключительно ея интересамъ. Казанцы требовали, чтобы Шахъ-Али выпросилъ обратно нагорную сторону; глядѣли недовѣрчиво на всѣ его поступки, видя въ нихъ потворство великому князю, бушевали и не слушались. Русское же правительство ласкало Шаха-Али, какъ и князей казанскихъ, и даже городецкихъ, тѣхъ самыхъ, которыхъ онъ ввелъ съ собою въ городъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, строго наказывало, чтобы ханъ привелъ Казань въ такую же точно совершенную зависимость отъ государя московскаго, въ какой находился Касимовъ. Что было дѣлать Шахъ-Али? Угождать однимъ значило возстановлять противъ себя другихъ. Тщетно ханъ писалъ въ Москву и молилъ, чтобы ему отдали нагорную сторону. Государь, для котораго столь важная уступка была невозможна, отвѣчалъ каждый разъ отказомъ и казанцы оставались недовольны. Мало того, въ городѣ стали затѣваться заговоры. Ханъ началъ прибѣгать къ мѣрамъ строгости: такъ, въ два дня по его приказанію погибло до 70 человѣкъ князей, оглаковъ и мурзъ. Жестокость только раздражила умы. И напрасно, желая сколько-нибудь угодить народу, глядѣлъ Шахъ-Али равнодушно, какъ казанцы и даже его собственные городецкіе татары держали у себя русскихъ плѣнныхъ. Слухя объ этомъ доходили до Москвы и навлекали непріятности со стороны русскаго правительства.

Шахъ-Али вздумалъ было жаловаться на свое безсиліе и говорилъ, что ему остается только бѣжать въ Москву. Въ отвѣтъ на это онъ получилъ предложеніе, прискорбное для его сердца, въ которомъ еще была жива любовь къ сородичамъ и мусульманамъ, — укрѣпить городъ людьми русскими…

Дѣло, очевидно, не могло долго оставаться въ подобномъ напряженномъ положеніи. Развязка послѣдовала въ началѣ 1552 года. Государь, которому объ эту пору нѣкоторые казанскіе князья, враги Шаха-Али, внушили изъ-подъ рукъ, будто жители Казани готовы принять къ себѣ московскаго намѣстника, послалъ Алексѣя Адашева свести хана съ престола и приказать ему сдать городъ русскимъ. Тутъ къ чести Шаха-Али надобно сказать, что онъ съумѣлъ выказать въ нѣкоторой степени твердость и благородство характера. Когда Адашевъ, исполняя волю государеву, обратился къ нему съ требованіемъ, чтобы онъ впустилъ добровольно людей великаго князя въ городъ, обѣщая ему за то, отъ имени Ивана, все, чего бы онъ не захотѣлъ, то Шахъ-Али отвѣчалъ, что покинуть столицу и сойдти съ престола онъ готовъ, но что сдать городъ русскимъ и окончательно наложить руку на родную мусульманскую землю онъ не можетъ никакъ. Марта 6-го 1552 года, Шахъ-Али выѣхалъ изъ Казани въ сопровожденіи бывшихъ при немъ русскихъ стрѣльцовъ, многихъ князей и мурзъ казанскихъ, и своихъ городецкихъ татаръ подъ предлогомъ рыбной ловли на озерѣ. За городомъ онъ объявилъ, что покидаетъ совершенно царство по приказанію государя, и затѣмъ, встрѣченный нашими воеводами на Волгѣ, перебрался въ Свіяжскъ.

И опять очутился онъ въ Касимовѣ…

Уже изъ одного этого перечня возшествій Шахъ-Аля на казанскій престолъ и потомъ сошествій съ него, пріѣздовъ его въ Касимовъ и потомъ отъѣздовъ оттуда, видно, какую жалкую роль игралъ онъ. Лично однако же Иванъ, повидимому, цѣнилъ его. Такъ, онъ всегда звалъ его на военные совѣты, происходившіе подъ предсѣдательствомъ самаго Ивана передъ каждымъ изъ его походовъ. Наконецъ, это видно и изъ того довѣрія, которое Иванъ оказывалъ ему, поручая иногда командовать не только одними городецкими татарами, но и цѣлыми русскими отрядами. Неизвѣстно ни одной его самостоятельной побѣды, но многія довольно серьезныя и отвѣтственныя порученія онъ исполнялъ къ удовольствію Ивана вполнѣ точно. Такъ будучи посланъ опустошать Ливонію, онъ опустошилъ ее до такой степени, что превратилъ буквально чуть не въ пустыню. Нѣмецкіе лѣтописцы въ ужасѣ отъ того, что онъ тамъ дѣлалъ. Къ этому слѣдуетъ еще прибавить, что наружность у Шахъ-Али была ужасная: уши у него висѣли почти до плечъ, какъ у звѣря какого. Брюхо было такихъ размѣровъ и столь отвислое, что онъ не могъ подъ конецъ садиться на лошадь. Объ этой наружности его сохранилось извѣстіе у многихъ современныхъ ему писателей. Всѣ согласны, что Шахъ-Али былъ ужасенъ: «зѣло былъ взору страшнаго и мерзкаго лица и корпуса, имѣлъ уши долгія, на плечахъ висящія, лицо женское, толстое и надменное чрево, короткія ноги, ступени долгія, скотское сѣдалище»… Вельяминовъ-Зерновъ, впрочемъ, отрицаетъ или, по крайней мѣрѣ, сильно сомнѣвается во всѣхъ злодѣйствахъ, которыя ему приписываются нѣмецкими лѣтописцами. Онъ находитъ ихъ во всякомъ случаѣ сильно преувеличенными. Къ тому же и нравы и военные обычаи тогда были такіе…

IV

Послѣ Шаха-Али потянулся рядъ совершенно опять безцвѣтныхъ царевичей и царей, которые сажались въ Касимовъ, утрачивая съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе не только ужъ власть свою, которая была умалена до совершеннаго ничтожества, но и самое представительство, внѣшній свой блескъ. Таковы были СаитъБулатъ, Мустафа-Али, Уразъ-Мухаммедъ, Ареланъ, Сеидъ-Бурханъ и, наконецъ, послѣдняя царица касимовская Фатима-Султанъ. Съ нею и кончилось это жалкое и странное царство, выдуманное Москвою и сослужившее, однако, московской политикѣ не малую службу.

Теряя свои размѣры съ каждымъ новымъ ханомъ, чуть не съ каждымъ даже днемъ, власть касимовскихъ правителей достигала при Сеидъ-Бурханѣ, принявшемъ крещеніе, совершенно ужъ призрачнаго существованія. Названный при крещеніи Василіемъ Арелановичемъ, Сеидъ Бурханъ принялъ въ глазахъ своихъ сородичей подданныхъ, до сихъ поръ въ Касимовѣ, небывалое фальшивое назначеніе. До него всѣ владѣльцы касимовскіе, безъ исключенія, исповѣдывали мусульманство. Былъ, правда, одинъ примѣръ, царевичъ Саитъ-Булатъ тоже принялъ православіе, но тотъ былъ смѣщенъ немедленно. Теперь же Москва, повидимому, рѣшила больше не церемониться съ Касимовымъ: дѣло, очевидно, подходило къ ликвидаціи, вообще, всякой какой бы то ни было власти и даже самаго существованія касимовскихъ царей и царевичей. Крещеный Василій Арелановичъ долженъ былъ быть нѣкотораго рода опытомъ при этомъ московскомъ рѣшеніи, прежде приведенія его въ исполненіе. И, дѣйствительно, такъ и было. При немъ Касимовъ не только управлялся приставленнымъ къ царевичу московскимъ воеводою и воеводской канцеляріей — это ужъ давно было заведено — но и наполнился наѣхавшими въ него со всѣхъ сторонъ русскими. Строились церкви русскія, основывался даже женскій дѣвичій монастырь…

Въ смыслѣ политической самостоятельности, жизнь, вообще, всѣхъ царей касимовскихъ не была завидною. Теперь же, къ концу, утрачивалась даже и тѣнь этой самостоятельности. Цари касимовскіе низводились просто на роль какихъ-то бутафорскихъ принадлежностей при московскомъ дворѣ, во время торжественныхъ царскихъ пріемовъ, выходовъ, встрѣчъ чужеземныхъ пословъ, обѣдовъ, обѣденъ и проч. Они были нужны и служили только своими титулами и оригинальной одеждой, нѣсколько отличной отъ русской, для приданія блеску этимъ царскимъ обѣдамъ и выходамъ. Даже самыя церемоніи, съ которыми ихъ встрѣчали при ежедневныхъ почти пріѣздахъ ко двору, не имѣли никакой другой идеи, кромѣ, какъ показать кому это было нужно изъ чужеземцевъ, дескать вотъ какія особы къ намъ являются. Но иностранцевъ это, повидимому, не вводило въ заблужденіе. Такъ Мейерберъ, бывшій въ Россіи въ 1661—1662 годахъ, записалъ о касимовскомъ царѣ, котораго онъ видѣлъ (Василія Арелановича) слѣдующее: «Ничтожнаго владѣльца этого величаютъ важнымъ титуломъ царя. Льстецы выдумаютъ, пожалуй, и его звать императоромъ».

Всѣ цари касимовскіе послѣ Шахъ-Али, проведшаго почти всю свою жизнь въ походахъ съ царемъ Иваномъ, мало и живали даже въ Касимовѣ. Они постоянно упоминаются при описаніи чуть не ежедневныхъ выходовъ и обѣдовъ московскихъ царей наравнѣ съ царевичами сибирскими, грузинскими, киргизскими и т. д. Касимовъ, очевидно, управлялся въ это все время московскими воеводами, и они только жили на доходы съ Касимова, рѣдко мѣшаясь въ самое управленіе. Очень можетъ быть, что ихъ привлекала въ Москву и болѣе веселая и широкая жизнь при московскомъ дворѣ, чѣмъ гдѣ-то въ захолустьѣ, въ своемъ ничтожномъ городишкѣ; но и московское требованіе тутъ очевидно. Какъ только касимовскій царь долго не ѣхалъ въ Москву, его выписывали туда, не давая ему долго засиживаться въ своей столицѣ. H они являлись покорные, готовые дать отчетъ въ чемъ угодно. Ихъ одѣвали, сажали, водили, показывали какъ куколъ и утѣшали тѣмъ, что за царскими столами ихъ угощали и подчивали, «поили и кормили» стольники такіе-то и такіе-то.

Не краше была ихъ жизнь и у себя дома, въ Касимовѣ, гдѣ имъ ни въ чемъ не довѣряли, постоянно подозрѣвали ихъ и за ними слѣдили.

Олеарій, посѣтившій Касимовъ въ 1636 г., проѣздомъ съ голштинскими послами изъ Москвы въ Персію, говоритъ Въ своемъ дневникѣ: «Наконецъ, къ вечеру (7 іюля) проѣхали еще (по р. Окѣ) 3 версты (отъ селенія Бабина) проѣхали мы къ городу Касимогороду; отъ насъ онъ былъ по лѣвую руку. Городъ этотъ — татарскій и принадлежитъ къ татарскому княжеству Касимову. Тутъ жилъ въ старомъ каменномъ строеніи, служившемъ въ прежнія времена замкомъ, молодой татарскій царевичъ вмѣстѣ съ матерью и дѣдомъ, которые нѣсколько лѣтъ назадъ признали надъ собою власть великаго князя. Городъ отданъ имъ на прокормленіе»… «Послы наши желали засвидѣтельствовать царевичу свое почтеніе, отправили къ нему въ подарокъ фунтъ табаку и бутылку французской водки. Ему это такъ понравилось, что онъ приказалъ кланяться посламъ, очень благодарить ихъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ извиниться, что не можетъ принять господъ пословъ у себя въ домѣ и угостить ихъ, какъ бы ему хотѣлось. Этимъ онъ раздражилъ бы воеводу, который, вообще, неохотно допускалъ, чтобы чужіе люди имѣли съ нимъ сношеніе. Царевичъ прислалъ, однако, черезъ слугъ своихъ, которые были также татары и могли объясняться у насъ съ однимъ только персидскимъ переводчикомъ, разнаго рода припасовъ, чтобы отплатить за сдѣланные ему подарки, именно: двухъ барановъ, кадку меду, боченокъ пива, водки, нѣсколько кусковъ льду, простокваши и свѣжаго масла, сбитаго, какъ говорили слуги, руками самой матери царевича». Олеарій, какъ обстоятельный человѣкъ, сдѣлалъ даже рисунокъ тогдашняго Касимова. Это просто большое прибрежное деревянное село, съ нѣсколькими православными церквами, съ заборами, съ деревянными избами, село, единственное отличіе котораго отъ большихъ теперешнихъ побережныхъ селъ — каменная мечеть съ минаретами (сохранившаяся до сихъ поръ) и еще какой-то каменной полуразрушенной башней, которая, вѣроятно, и называется у Олеарія «замкомъ».

Надо полагать, что матеріальный достатокъ касимовскихъ царей въ это время тоже былъ не особенно какъ великъ. Они жили въ Москвѣ, можетъ быть, и безбѣдно, но едва ли роскошно. По крайней мѣрѣ, ни о какой царской роскоши ихъ, и вообще даже о томъ, были ли какіе-нибудь у нихъ у самихъ пріемы и обѣды нигдѣ не упоминается.

О состояніи Василія Арелановича сохранилось извѣстіе въ писцовыхъ книгахъ, которыя при немъ составляли, въ Касимовѣ, Воейковъ и подъячій Постникъ-Раковъ. Изъ этихъ книгъ видно, что состояніе царевича было далеко не большое и все оно состояло изъ лѣсовъ, луговъ, озеръ, пчельниковъ и разныхъ лавокъ. Не только по тогдашнему, но даже и по теперешнему, когда имѣнія подѣлены и раздроблены, — оно было не Богъ вѣсть какое. Въ самомъ Касимовѣ ему принадлежало, правда, много мѣстъ и построекъ, но ихъ занимали и въ нихъ жили его князья, мурзы сеиты, и по тогдашнему обычаю, многочисленная дворня, которая конечно дохода ему не приносила, а напротивъ поглощала еще и то, что получалось съ деревень, съ лѣсовъ, луговъ, рыбныхъ озеръ и проч. Здѣсь можно было бы, конечно, привести изъ описи Воейкова и Постника-Ракова цифры этихъ лѣсовъ, земель, рыбныхъ ловель и прочихъ угодій, которыя принадлежали царевичу Василію Арелановичу, но опись эта дошла до насъ въ отрывкахъ, въ разныхъ спискахъ и изъ нихъ трудно сдѣлать точные выводы. Во всякомъ случаѣ, состояніе лично ему принадлежавшее было ни больше состояній многихъ изъ тогдашнихъ даже и не славившихся своимъ богатствомъ русскихъ князей и бояръ; расходы же его по представительству, по пустому титлу, были, конечно, гораздо больше ихъ и поглощали всѣ его доходы.

Василіемъ Арелановичемъ собственно кончается родъ хановъ Касимовскихъ, и не останься послѣ его смерти въ живыхъ еще его мать, новаго хана изъ Москвы въ Касимовъ не было бы прислано. Все ужъ было сдѣлано для того, чтобы Касимовъ ни чѣмъ, никакими особенностями по управленію не отличался отъ прочихъ городовъ русскихъ. Но старуха была жива и московское правительство «не захотѣло обижать» Фатимы-Султаны на послѣднихъ дняхъ ея жизни и, по кончинѣ Василія, признало ее владѣтельною царицею Касимовскою, присвоило ей права, которыми пользовался сынъ ея.

Эта деликатность, такъ не свойственная тогдашнему духу московскаго правительства, объясняется, конечно, безвредностью старухи и, вообще, ничтожностью власти хановъ въ Касимовѣ.

Старуха проскрипѣла, однако, послѣ сына года два и умерла. Касимовское царство кончилось.

Странное было это царство — «служительское»!.. Никогда оно не было независимымъ. Ни одинъ ханъ его не зналъ, что такое независямость. Всѣ, отъ перваго до послѣдняго, были «слугами» московскими… Въ исторіи нѣтъ другого такого примѣра.

Ничего поэтому нѣтъ удивительнаго, что сознавая свое безсиліе и не надѣясь ни на какое не только расширеніе своихъ правъ отъ Москвы, но даже и на сохраненіе и удержаніе за собою и тѣхъ правъ, какія были прежде, касимовскіе цари и царевичи охотно соглашались ѣхать и дѣйствительно ѣхали въ Москву, гдѣ имъ льстило хоть внѣшнее, зло подсмѣивавшееся надъ ними, выраженіе почтенія къ нимъ и блескъ и шумная жизнь московскихъ царей, у которыхъ они могли жить этой жизнью, если не отравляло ихъ всецѣло сознаніе, что они допущены къ этой жизни ради ея блеска и своимъ присутствіемъ только укрѣпляютъ власть, тамъ постоянно и холодно накладывавшую на нихъ свою руку.

Съ этой жалкой ролью они, повидимому, мирились и, считая свое дѣло окончательно и навѣки проиграннымъ, удовлетворялись и тѣми малыми крохами уваженія и почтенія, которыя, совершенно, конечно, внѣшнія, давала имъ побѣдительница Москва…

V

Благотворительное дамское гулянье, въ которомъ и я принималъ участіе, помогая продавать благотворительные орѣшки, затянулось часовъ до двухъ ночи, такъ что я едва не опоздалъ на другой день утромъ на пароходъ, отходящій изъ Рязани что-то очень рано, часовъ въ 6 или 7; къ тому же пристань пароходная для чего-то отнесена отъ Рязани верстъ за пять за городъ и дорога до этой пристани поистинѣ убійственная.

День начинался чудесный, ясный, тихій, какіе бываютъ, въ этой мѣстности весной — я ѣхалъ въ маѣ — и какіе, впрочемъ, весной вездѣ бываютъ. Ока широко разлилась и стояла гладкая какъ зеркало.

— Самое время по ней ѣздить теперь, — говорили на пароходѣ.

— А развѣ шибко мелѣетъ лѣтомъ.

— Лѣтомъ въ половину мелѣетъ.

— Но пароходы-то все-таки ходятъ?

— Ходятъ. Волга еще больше мелѣетъ лѣтомъ, а все-таки все лѣто ходятъ.

Пароходъ, казалось, катился по гладкому зеркалу рѣки. Желтые, песчаные берега съ одной стороны, съ правой, и низменные, зеленые, заливные, съ другой, съ лѣвой, далеко уходили извилинами впередъ, окоймляя эту зеркальную воду, блестѣвшую подъ солнцемъ ослѣпительнымъ блескомъ. Виднѣлись села по берегамъ, деревни, богатыя, повидимому, барскія усадьбы, широко и просторно раскинувшіяся, то тамъ, то тутъ на крутыхъ берегахъ, съ правой стороны отъ парохода.

Я сидѣлъ на верхней палубѣ и смотрѣлъ на роскошную картину весенняго разлива широкой рѣки. Возлѣ меня на скамеечкѣ сидѣли какихъ-то двое, очевидно, не здѣшняго края жители и, тоже любуясь привольемъ рѣки и цвѣтущимъ видомъ ея береговъ, вели между собою разговоръ: