РМ 1888 (ДО)

Петрарка, какъ политикъ.

I.

Изъ всѣхъ сферъ теоретической дѣятельности человѣка политическая мысль имѣетъ наиболѣе тѣсную связь со всѣми сторонами дѣйствительной жизни. Въ дѣйствительности коренятся ея начала: выходя положительно или отрицательно изъ существующаго порядка вещей, она стремится привести его въ возможно полную гармонію съ религіозными и нравственными идеалами личности, и вслѣдствіе этого, въ одно и то же время, отражаетъ и политическую дѣйствительность, и отношеніе къ ней отдѣльной личности со всѣми мотивами, обусловливающими это отношеніе. Съ другой стороны, теоретическая мысль въ области политики всегда имѣетъ тенденцію сдѣлаться практическою программой, предписывать реформы и мѣропріятія и по временамъ если не прямо вызываетъ событія, то, по крайней мѣрѣ, оказываетъ на нихъ сильное вліяніе и создаетъ для нихъ теоретическое оправданіе. Чтобы иллюстрировать творческую дѣятельность политической мысли, достаточно указать итальянскіе походы средневѣковыхъ императоровъ, или роль легистовъ въ исторіи французской королевской власти, или значеніе просвѣтительной литературы въ политической дѣятельности революціонныхъ собраній конца прошлаго вѣка. Такимъ образомъ, она является не только историческимъ источникомъ для изученія дѣйствительности, во и могущественнымъ ея факторомъ, безъ пониманія котораго останутся непонятными и самыя событія.

Съ этой точки зрѣнія, политическіе взгляды итальянскаго Возрожденія представляютъ особенный интересъ. Въ эту эпоху въ Западной Европѣ происходила крупная ломка во всѣхъ сферахъ общественной и индивидуальной жизни. Старая политическая теорія о двухголовомъ единствѣ христіанскаго міра никогда не стояла въ болѣе рѣзкомъ противорѣчіи съ дѣйствительностью, чѣмъ въ это время. Духовный глава завязъ во французскомъ городишкѣ. Жалкая игрушка въ рукахъ лицъ, обладающихъ реальною силой, онъ дрожалъ за Римъ въ Авиньонѣ и не смѣлъ вернуться въ одичавшій Вѣчный городъ. Чтобы подготовить себѣ возвращеніе, папы наводнили Италію чужеземными войсками, которыя вскорѣ увеличили собою и безъ того огромное количество туземныхъ разбойничьихъ шаекъ, что наносило тяжелый ударъ авторитету и духовной власти Христова намѣстника. Кромѣ этого, единственными проявленіями папской дѣятельности были злобныя анафемы, надъ которыми повсюду смѣялись, и вопіющіе пороки куріи, которые вызывали всеобщее презрѣніе. Не менѣе далеко отъ идеала стояли и свѣтскіе главы христіанскаго міра. Въ лучшемъ случаѣ они пользовались своимъ универсальнымъ положеніемъ въ интересахъ фамильныхъ владѣній, а чаще всего торговали императорскими прерогативами, иногда вслѣдствіе печальной необходимости собрать кое-какія средства, чтобы покрыть издержки коронованія, или даже чтобы заплатить мяснику. По мѣрѣ ослабленія папства и имперіи усиливалась національная монархія съ абсолютною властью, которой принадлежало непосредственное будущее. Но въ концѣ XIV вѣка монархическій принципъ въ однихъ государствахъ переживалъ тяжелый, хотя и временный, кризисъ, въ другихъ еще не развился окончательно. Во Франціи преемники Филиппа IV и предшественники Людовика XIV влачили жалкое существованіе; Англія была еще очень далека до могучаго, хотя и кратковременнаго деспотизма Тюдоровъ и Стюартовъ. Въ Германіи происходила взаимная борьба всѣхъ политическихъ силъ, причемъ будущая окончательная побѣда князей едва обозначалась въ Золотой буллѣ Карла IV. Еще неопредѣленнѣе было политическое положеніе Италіи. Страна распадалась на массу мелкихъ областей съ двумя господствующими политическими формами: республиканской и монархической. Между этими многочисленными государствами происходила непрерывная борьба; такая же борьба шла внутри каждаго изъ нихъ, такъ что въ общемъ Италія находилась въ естественномъ состоянія, какъ его понималъ Гоббсъ: тамъ былъ homo homini lupus (человѣкъ человѣку волкъ); такъ господствовало bellam omnium contra omnes. Но среди этого хаоса у лучшихъ людей не умирала старая вѣра въ возможность всемірнаго владычества Рима и появилась новая надежда на политическое объединеніе Италіи. Это была мечта, но мечта лестная для національнаго самолюбія и дорогая для патріотизма, какъ вѣрное средство установить политическій порядокъ и поднять народное благосостояніе. Неудивительно поэтому, что энтузіасты дѣлали попытки осуществить эту мечту и даже увлекали за собою подвижную, въ особенности на югѣ, толпу. Но это были только минутные порывы, безпощадно разбиваемые дѣйствительностью. Не только всемірное господство, но и первый шагъ къ нему — политическое объединеніе было отдаленною цѣлью, для достиженія которой нужно было пользоваться наличными политическими силами. Но на какую изъ нихъ можно было положиться? Городскія республики находились въ несомнѣнномъ упадкѣ; но и монархіи не представляли гарантій прочности: онѣ были основаны на насиліи, насиліемъ держались и не имѣли ни юридическаго, ни нравственнаго авторитета въ обществѣ. Поэтому выборъ между обѣими силами представлялъ серьезныя затрудненія. Аналогичное движеніе, особенно сильное въ это время въ Италіи, происходило и въ соціальномъ строѣ. Средневѣковый феодализмъ, раздробившій западно-европейскіе народы на микроскопическія государства sui generis, распадался на такое же огромное количество мелкихъ корпорацій. Насёленіе феодальной сеньоріи, хотя бы немногочисленное, было очень разнообразно по своимъ правамъ и обязанностямъ; горожане дѣлились на огромное количество цеховъ, въ составъ которыхъ входили не только различные промышленники и ремесленники, но и немногіе представители весьма бѣдной тогда научной и художественной дѣятельности. Корпоративный духъ проникалъ все, господствовалъ даже въ такихъ индивидуальныхъ проявленіяхъ жизни, какъ религія и поэзія. Каждый цехъ имѣлъ своего святаго, каждое сословіе имѣло свою литературу. Къ рыцарской поэзіи враждебно относилось духовенство, городскіе фабльо осмѣивали и представителей церкви, и дворянскіе романы, а низшій классъ воспѣвалъ только свое горе и свои радости и игнорировалъ литературу другихъ сословій. Такимъ образомъ, вся — и матеріальная, и духовная жизнь личности обусловливалась корпораціей, къ которой она принадлежала по рожденію. Самъ по себѣ человѣкъ не имѣлъ значенія: оно цѣликомъ зависѣло отъ его класса. Это было настоящее закрѣпощеніе личности, изъ котораго былъ одинъ только выходъ — въ монахи, т.-е. отреченіе отъ жизни.

Въ XIV вѣкѣ въ особенности въ Италіи эти средневѣковые устои расшатались. Личность, духовный ростъ и развитіе которой такъ же органически необходимы, какъ ростъ и развитіе физическіе, переросла ранѣе созданныя ею культурныя формы. Мысль и чувство отказались повиноваться церковному авторитету, появилось свѣтское искусство, показались первые признаки самостоятельной науки. Въ то же время начались удачныя попытки перебираться черезъ соціальныя перегородки: крестьяне начинаютъ предводительствовать войсками, ремесленники занимаются наукой, банкиры захватываютъ государственную власть и разночинцы входятъ въ придворный штатъ государей, среди которыхъ точно также бывали политическіе проходимцы. И эти попытки личности восторжествовать надъ устарѣвшимъ порядкомъ вещей встрѣтили сочувствіе даже со стороны представителей тѣхъ общественныхъ классовъ, которые были заинтересованы въ его сохраненіи. Лучшею иллюстраціей такого отношенія можетъ служить всеобщій почетъ, которымъ былъ окруженъ Петрарка.

Петрарка былъ сынъ флорентійскаго нотаріуса, изгнаннаго изъ роднаго города и подвергшагося конфискаціи имущества, — слѣдовательно, происхожденіе не давало надежды на почести. Не оправдывало подобныхъ ожиданій и его собственное положеніе въ обществѣ. Онъ былъ священникъ и, какъ духовная особа, не внушалъ большаго уваженія: въ весьма поэтическихъ стихотвореніяхъ онъ воспѣвалъ свою несчастную любовь къ замужней женщинѣ и открыто жилъ съ другою, отъ которой имѣлъ дѣтей, что одинаково неподобало его сану. Единственнымъ основаніемъ его славы была молва о его поэтическомъ талантѣ и выдающейся учености, и эти чисто-индивидуальныя свойства оцѣнивались обществомъ чрезвычайно и даже черезъ-чуръ высоко.

Самымъ могущественнымъ государемъ того времени въ Италіи былъ Робертъ Неаполитанскій. Передъ нимъ дрожали папы; благодаря его вліянію, императоры попадали въ самое критическое положеніе, и съ его стороны былъ осыпанъ Петрарка почестями. Передъ своимъ поэтическимъ коронованіемъ первый гуманистъ выразилъ желаніе подвергнуться экзамену короля, чтобы оправдать свои лавры передъ цѣлымъ міромъ, и старый Робертъ въ теченіе трехъ дней съ полудня до вечера экзаменовалъ поэта. Результаты этого экзамена въ высшей степени характерны. Король уговаривалъ Петрарку короноваться въ Неаполѣ и остаться при его дворѣ; несмотря на всю щекотливость отказа, поэтъ настаивалъ на своемъ желаніи получить лавры на Капитоліи. Тогда Робертъ, не будучи въ состояніи по старости лично присутствовать на торжествѣ, послалъ въ Римъ своего представителя и написалъ римскому сенату посланіе, въ которомъ до небесъ превозносилъ ищущаго лавровъ Петрарку. На прощаніи король поцѣловалъ поэта и далъ ему свою пурпуровую мантію, какъ наиболѣе подходящій для коронованія костюмъ. Это былъ единственный подарокъ Роберта, другіе казались неприличны для поэта, котораго королевскій пурпуръ ставилъ наравнѣ съ монархомъ. Передъ такимъ почетомъ могущественнѣйшаго изъ государей Италіи блѣднѣли почести, которыми осыпали Петрарку второстепенные властители: Корреджи, Висконти и Каррара.

Еще характернѣе отношеніе къ первому гуманисту республиканскихъ правительствъ. Господствовавшіе тамъ представители правящихъ классовъ обнаруживали преклоненіе предъ человѣкомъ, успѣхъ котораго былъ проявленіемъ упадка того самаго строя, на которомъ они держались. Гвельфская Флоренція, изгнавшая отца Патрарки, приглашала къ себѣ поэта-монархиста крайне лестною государственною грамотой и съ нарушеніемъ всѣхъ обычаевъ возвратила ему конфискованныя имущества, предварительно выкупивши ихъ на государственныя средства у частныхъ владѣльцевъ. Аристократическая Венеція государственнымъ актомъ пригнала, что демократъ Петрарка «обладаетъ теперь такою славой во всей вселенной, что, насколько запомнятъ люди, между христіанами не было ни одного моралиста, ни одного поэта, который могъ бы съ нимъ сравняться». Неудивительно поэтому, что мелкія республики считали одно посѣщеніе Петрарки для себя небывалою честью.

Отъ правительства не отставали представители отдѣльныхъ классовъ. Достаточно перелистовать обширную переписку Петрарки, чтобы составить себѣ представленіе, какое огромное количество почитателей имѣлъ онъ въ различныхъ слояхъ средневѣковаго общества. Одинъ графъ приглашаетъ его въ свои владѣнія, чтобы «имѣть счастіе коснуться его священныхъ ногъ». Докторъ правъ изъ Пармы называетъ его въ своемъ стихотвореніи «солнцемъ, затмѣвающимъ другія звѣзды», вторымъ Гомеромъ, который возвратитъ золотой вѣкъ. Даже августинскій монахъ-эремитъ увлекается общимъ восторгомъ и заявляетъ, что при одной мысли о Петраркѣ онъ забываетъ этотъ міръ и дѣлается совсѣмъ другимъ человѣкомъ. Еще сильнѣе очарованіе въ тѣхъ классахъ, которымъ индивидуализмъ открывалъ широкіе горизонты, пролагалъ новые пути къ недоступнымъ прежде сферамъ дѣятельности. Школьные учителя обоготворяли Петрарку. Одинъ изъ нихъ, слѣпой старикъ изъ южной Италіи, хотѣлъ навѣстить его въ Неаполѣ; но, не заставъ его въ этомъ городѣ, пѣшкомъ прошелъ до самой Пармы, опираясь на плечо единственнаго сына, чтобы коснуться поэта и услыхать звукъ его голоса. Благоговѣніе передъ первымъ гуманистомъ проникало даже и въ городское населеніе. Въ Бергамо, около Милана, жилъ одинъ старый ювелиръ. Познакомившись съ сочиненіями Петрарки, онъ рѣшился просить поэта посѣтить его жилище. Петрарка исполнилъ его просьбу и получилъ въ Бергамо чисто-королевскій пріемъ. Власти и почетные жители города устроили ему торжественную встрѣчу, а очарованный хозяинъ убралъ весь домъ вензелями Петрарки, отдѣлалъ золотомъ всю отведенную ему комнату и устроилъ пурпуровое ложе.

Увлеченные общимъ потокомъ, сами представители средневѣковаго строя, папа и императоръ, осыпали Петрарку почестями. Авиньонскіе папы, а ихъ Петрарка пережилъ 5, обезпечили его средства выгодными синекурами, не разъ предлагали ему видное и доходное мѣсто апостольскаго секретаря и есть извѣстіе, что пѣвца Лауры и отца по меньшей мѣрѣ двоихъ незаконныхъ дѣтей хотѣли сдѣлать кардиналомъ римской церкви и такимъ образомъ открыть путь къ папскому престолу. Такія награды вовсе не соотвѣтствовали отношенію Петрарки къ папству. Въ стихотвореніяхъ и перепискѣ онъ говорилъ такимъ тономъ о представителяхъ церкви, какой мы встрѣчаемъ только у позднѣйшихъ реформаторовъ. Такъ, между его сочиненіями находятся такъ называемыя Письма безъ адреса (Epistolae sine titulis). Новѣйшій издатель его переписки, католикъ Джузеппе Фракассетти, счелъ нужнымъ выпустить, по религіознымъ соображеніямъ, эти письма изъ своего собранія, вышедшаго въ половинѣ нашего столѣтія. Дѣйствительно, въ этомъ маленькомъ сборникѣ разсказаны самые вопіющіе факты скандальной хроники папскаго двора, причемъ разоблаченія сопровождаются столь рѣзкими нападками, что Петрарка счелъ нужнымъ скрыть имена своихъ адресатовъ, чтобы не навлечь на нихъ непріятностей. Тѣмъ не менѣе, папская курія, которую Петрарка задолго до Лютера называлъ Вавилономъ, выслушивала все это съ удивительнымъ благодушіемъ. Точно также относился къ нему трезвый, холодный, чуждый какихъ бы то ни было увлеченій Карлъ IV. Онъ не только посылалъ поэту цѣнные подарки, приглашалъ къ своему двору, но и отвѣчалъ на его письма, возвелъ даже въ достоинство пфальцграфа. Между тѣмъ, Петрарка умѣлъ даже безъ улыбки говорить царямъ то, что онъ считалъ истиной. Карлъ IV вернулся изъ Италіи въ Германію и, недовольный такою политикой, поэтъ написалъ ему замѣчательное по своему тону письмо (XIX, 12). Онъ называетъ это отступленіе бѣгствомъ, упрекаетъ императора въ отсутствія воли, которая составляетъ «источникъ всякихъ дѣйствій», и прямо обвиняетъ въ неумѣньи понимать свое положеніе и даже въ варварствѣ. «Ты покидаешь, — пишетъ Петрарка, — что съ такимъ трудомъ пріобрѣли твои предки, и возвращаешься въ варварскую страну. Бесьма трудно передѣлать натуру!» — иронически замѣчаетъ онъ по этому поводу. Продолжая далѣе параллель между Карломъ и его предками, Петрарка формулируютъ еще болѣе оскорбительный для императора выводъ, что «доблесть — не наслѣдственное благо». Характерно самое заключеніе этого коротенькаго письма" служившаго своеобразнымъ отвѣтомъ на любезность императора, приславшаго привѣтствіе поэту. «Мой Лелій, — пишетъ онъ, — принесъ мнѣ поклонъ отъ тебя, который былъ для меня ножомъ острымъ и смертельною раной, а также императорское изображеніе весьма старой работы. Если бы оно могло говорить, или ты могъ посмотрѣть на него, то оно удержало бы тебя отъ этого безславнаго, чтобы не сказать — позорнаго, пути. Будь здоровъ, Цезарь, и подумай, что ты оставляешь и къ чему стремишься». Несмотря на все это, Карлъ IV продолжалъ посылать дерзкому писателю подарки и приглашать его къ себѣ въ Богемію.

Этотъ ошеломляющій почетъ представляется нѣсколько загадочнымъ и для современнаго изслѣдователя. Какъ поэтъ, Петрарка занимаетъ сравнительно очень не выдающееся мѣсто въ исторіи всемірной литературы; да и не итальянская поэзія составляла источникъ его славы у современниковъ. Африка, его главная латинская поэма, осталась неоконченной; большинство его эклогъ были непонятны публикѣ. Его краснорѣчіе весьма сомнительной цѣны: въ его рѣчахъ гораздо больше грамматическихъ ошибокъ, чѣмъ изящества. Прозаическія сочиненія перваго гуманиста имѣютъ, конечно, огромное культурное значеніе; но ихъ главная важность не въ содержаніи, а въ индивидуалистической тенденціи, которая пробивается чрезъ средневѣковое благочестіе. По объему знаній Петрарка не многимъ превосходилъ своихъ современниковъ; а, кромѣ того, его главное ученое сочиненіе De viris illustribus (о знаменитыхъ людяхъ) осталось неоконченнымъ, да и другіе трактаты вышли уже въ самый разгаръ его славы. Остается его страсть къ изученію древности: она была, дѣйствительно, заразительна; но самое ея существованіе у Петрарки и импонирующее вліяніе на современниковъ объясняются тѣмъ, что въ античной литературѣ вычитывали свои чувства, находили идеи" оправдывающія современное настроеніе. Единственное объясненіе огромной? притомъ, неоправдываемой фактами, популярности Петрарки заключается въ полусознательномъ чувствѣ симпатіи въ человѣку, стремившемуся разрушить стѣснявшія личное развитіе корпоративныя перегородки и ниспровергнуть внѣшній авторитетъ, давившій и мысль, и чувство, и волю отдѣльной личности. Почести Петраркѣ были выраженіемъ инстинктивнаго сочувствія первому борцу индивидуализма со стороны общества съ вполнѣ развившимися уже индивидуалистическими потребностями. Вотъ почему безсознательно раздувалась репутація Петрарки, вотъ почему лавры на Капитоліи даны были ему въ кредитъ, только на основаніи слуховъ объ имѣющемъ появиться великомъ произведеніи, незначительные отрывки изъ котораго были извѣстны только неаполитанскому королю.

При такомъ торжествѣ индивидуальныхъ стремленій среди разрушающихся старыхъ и нарождающихся новыхъ общественныхъ порядковъ политическая мысль представляетъ особенный интересъ. Ея творческая дѣятельность вызывается самымъ положеніемъ дѣлъ; ея вліяніе особенно сильно чувствуется въ тотъ моментъ, когда слагаются новыя учрежденія. Съ другой стороны, для цѣлесообразной политической программы она должна опираться на тѣ наличныя общественныя силы, которыя считаются въ данное время наиболѣе жизненными. Съ этой точки зрѣнія трудно найти болѣе характернаго для своей эпохи политическаго мыслителя, чѣмъ былъ Петрарка.

II.

Въ XIV вѣкѣ жили два болѣе крупныхъ дѣятеля въ этой сферѣ, которые занимаютъ видное мѣсто во всемірной исторія политическихъ ученій. Это соотечественники Петрарки, Данте Алигьери и Марсилій Падуанскій. Но великій поэтъ остается на средневѣковой почвѣ и въ политическихъ теоріяхъ, какъ въ своей безсмертной поэмѣ. Его трактатъ о монархіи представляетъ собою такую же лебединую пѣснь въ области политическихъ идеаловъ, какъ Божественная Комедія вообще въ сферѣ средневѣковаго міросозерцанія. Марсилій Падуанскій — новый мыслитель; онъ требуетъ секуляризаціи государства, но полагаетъ въ основу своей программы идею народовластія въ то время, когда повсюду развивался деспотизмъ. Данте возводилъ въ идеалъ отжившую мечту о средневѣковой имперіи; Марсилій мечталъ о порядкахъ, для осуществленія которыхъ далеко еще не наступило время. Одинъ былъ слишкомъ старъ, другой — слишкомъ молодъ для своей эпохи; но оба одинаково были мечтательными теоретиками, оба игнорировали современность и оба мало имѣли на нее вліянія. Совсѣмъ другимъ характеромъ отличался Петрарка.

Петрарка былъ родоначальникомъ гуманизма, стоялъ во главѣ того теченія, которое уже въ XIV вѣкѣ охватило всю Италію и позже проникло далеко за ея предѣлы. Онъ былъ, слѣдовательно, настоящимъ сыномъ своего вѣка, истиннымъ представителемъ реальныхъ потребностей современнаго общества, радовался его радостями, страдалъ его горемъ. Съ дѣйствительностью связанъ былъ Петрарка и самымъ характеромъ стремленій, которыя раздѣляя и его современники. Онъ былъ гуманистъ въ тѣсномъ смыслѣ этого слова, т.-е. индивидуалистъ самой чистой воды. Критеріумомъ всего существующаго была для него личность. Въ философіи онъ отрицалъ метафизику и признавалъ только мораль, т.-е. ту ея сторону, которая имѣетъ непосредственное отношеніе къ человѣку. Точно такъ же относился онъ и къ положительному знанію: по его мнѣнію, главнымъ объектомъ науки долженъ быть человѣкъ; изученіе же внѣшняго міра имѣетъ смыслъ лишь по стольку, по скольку онъ касается человѣка, и достойны изученія только тѣ стороны окружающей среды, которыя имѣютъ вліяніе на личность. Съ этой точки зрѣнія политическіе порядки тѣмъ болѣе напрашивались на вниманіе, что ихъ слабыя стороны чувствовались, и чувствовались чрезвычайно болѣзненно, въ силу того же индивидуализма. Выше всего онъ ставилъ личную независимость. Чтобы жить на полной свободѣ, онъ много лѣтъ провелъ въ деревенскомъ уединеніи; чтобы по желанію предаваться любимымъ занятіямъ, онъ отказывался отъ самыхъ выгодныхъ и почетныхъ должностей и всю жизнь оставался частнымъ человѣкомъ, а чтобы добиться экономической обезпеченности, онъ выпрашивалъ себѣ синекуры въ томъ самомъ Авиньонѣ, который такъ сурово порицалъ въ своихъ сочиненіяхъ. Съ такою же заботливостью охранялъ Петрарка и духовную независимость. Онъ страстно любилъ античную литературу, въ которой находилъ отзвуки собственнаго настроенія, но тщательно остерегался ея вліянія. «Я предпочелъ бы лучше обойтись безъ вождя, чѣмъ быть принужденнымъ во всемъ слѣдовать за нимъ», — пишетъ онъ одному изъ своихъ друзей (XXII, 2). Его щепетильность доходитъ до того, что онъ боится подражать даже стилю классиковъ, хотя и пишетъ на латинскомъ языкѣ. По его мнѣнію (и это мнѣніе имъ впервые было формулировано въ новое время), стиль долженъ быть индивиду а ленъ, какъ походка, жестъ, выраженіе лица. «Я предпочитаю свой стиль, — пишетъ онъ, — хотя бы необработанный и ужасный, чѣмъ чужой изящный отъ изысканныхъ украшеній». И этому-то индивидуалисту не разъ приходилось убѣдиться на себѣ, и иногда въ высшей степени оскорбительно, что на его родинѣ не обезпечена даже личная безопасность. Повсемѣстные разбои и бродячія шайки наемныхъ войскъ, результатъ господствовавшей тогда анархіи, не разъ давали себя чувствовать Петраркѣ, не разъ разрушали его планы. По винѣ разбойниковъ, опоздалъ на торжественное коронованіе поэта въ Капитоліи представитель неаполитанскаго короля; самъ Петрарка почти тотчасъ послѣ торжества едва избѣжалъ ограбленія и плѣна вооруженной шайки почти у самыхъ воротъ Рима, долженъ былъ вернуться въ городъ и взять съ собою вооруженныхъ провожатыхъ. Общественные безпорядки и позже не разъ разстраивали его планы. Въ 1349 году два друга Петрарки, жившаго тогда въ Пармѣ, посѣтили его по дорогѣ изъ Авиньона во Флоренцію и не застали его дома. Между тѣмъ, у поэта возникъ планъ устроить дружеское общежитіе, нѣчто вродѣ гуманистическаго монастыря, и для его осуществленія онъ особенно разсчитывалъ именно на этихъ друзей. Поэтому, изложивши очень обстоятельно свой проектъ въ письмѣ, онъ немедленно отправилъ повара догонять друзей, но вернувшійся посланный сообщилъ, что въ Аппенинахъ на нихъ напали разбойники, и одинъ успѣлъ спастись бѣгствомъ, а другой былъ убитъ. Даже свобода передвиженія была крайне затруднена политическими неурядицами, что было особенно тяжело для Петрарки, такъ какъ путешествія доставляли ему огромное наслажденіе. Въ 1362 году онъ хотѣлъ посѣтить Авиньонъ послѣ десятилѣтняго пребыванія въ Италіи и долженъ былъ вернуться назадъ, потому что всѣ дороги были заняты вооруженными шайками. По этой же причинѣ онъ долженъ былъ отказаться отъ намѣренія побывать при дворѣ Карла IV. Подобные факты не могли не наталкивать Петрарку на размышленія о печальномъ положеніи современной дѣйствительности. А кромѣ того, еще по двумъ причинамъ, онъ хотѣлъ быть не только зрителемъ, но и актеромъ итальянской политики: во-первыхъ, вслѣдствіе горячей любви къ родинѣ и, во-вторыхъ, въ силу глубокой вѣры въ могущество личности въ дѣлѣ устройства политическаго порядка.

Въ исторіи итальянскаго Возрожденія былъ довольно продолжительный періодъ политическаго и національнаго индифферентизма — это та эпоха, когда предшественники новой интеллигенціи боролись за свое личное экономическое и общественное положеніе. По это случилось позже, когда продолжительная борьба за существованіе атрофировала любовь въ родинѣ. Родоначальникъ гуманистовъ былъ искренній патріотъ. Въ этомъ убѣждаетъ, прежде всего, безусловно лучшее изъ его стихотвореній Italia тіа, которое представляетъ собою болѣзненный вопль, выходящій изъ самой глубины сердца поэта и, въ то же время, поэтическій комментарій къ его политическимъ стремленіямъ. «О, моя Италія! словами нельзя описать смертельныя раны, которыми покрыто твое прекрасное тѣло, — такъ начинаетъ онъ свою канцону и, прежде всего, обращается съ молитвой къ Богу: — Царь Небесный, я умоляю твое милосердіе, которое низвело тебя на землю, обрати свой взоръ на благословенную тобою страну, мою родину. Взгляни, всемилостивый Боже, отъ какихъ ничтожныхъ причинъ возгораются жестокія войны! Открой, Отецъ, смягчи, освободи отъ ложныхъ увлеченій сердца, которыя гордый и дикій Парсъ замкнулъ и ожесточилъ! Дай туда доступъ твоей истинѣ, возвѣщаемой моимъ слабымъ языкомъ». Далѣе Петрарка обращается къ тѣмъ, «кому судьба дала въ руки управленіе прекрасными землями, къ которымъ они не имѣютъ никакого состраданія», и упрекаетъ ихъ за чужеземныя наемныя войска. «Зачѣмъ тамъ много чужеземныхъ шаекъ? Зачѣмъ зеленыя поля обагряются варварскою кровью?» Властители напрасно полагаются на такихъ солдатъ, напрасно ищутъ «любви и вѣрности въ продажномъ сердцѣ, — чѣмъ у кого больше такого народа, тѣмъ болѣе окруженъ онъ врагами». «Природа, — продолжаетъ Петрарка, — хорошо позаботилась о насъ, поставивши Альпы преградою между нами и нѣмецкою свирѣпостью, но, ослѣпленные страстями, мы сами привили заразу къ здоровому тѣлу». По поводу этихъ «дикихъ звѣрей», «народа безъ закона», поэтъ припоминаетъ славное прошлое, кода Марій и Цезарь наносили нѣмцамъ тяжкія пораженія. Теперь все наоборотъ, и «это случилось благодаря вамъ, — снова обращается Петрарка къ современнымъ властителямъ. — Ваши раздоры испортили наилучшую часть міра. По какому предопредѣленію, по какому соображенію и за какую вину ненавидите вы бѣднаго сосѣда, разграбляете его истощенное и разстроенное состояніе, ищете солдатъ и содѣйствуете тому, чтобы они проливали кровь и продавали за золото свою душу?» «Я говорю это, — заключаетъ поэтъ, — не изъ презрѣнія и не изъ ненависти въ кому-нибудь, а только ради истины». Убѣждая сеньоровъ позаботиться объ устраненіи этихъ бѣдствій, Петрарка настоятельно совѣтуетъ имъ подумать и о родинѣ. «Развѣ не этой земли коснулся я впервые? Развѣ не здѣсь то гнѣздо, гдѣ я съ такою любовью былъ воспитанъ? Развѣ не это моя родина, на которой покоятся всѣ мои упованія, любящая и благодѣтельная матъ, охраняющая прахъ моихъ родителей? Боже мой! Вотъ тѣ мысли, которыя должны руководитъ вами! Взгляните съ сожалѣніемъ на слезы страдающаго народа, который на васъ послѣ Бога возлагаетъ свои надежды. Обнаружьте только какой-нибудь признакъ любви къ нему, и добродѣтель возьмется за оружіе противъ неистовства и быстро одержитъ побѣду. Въ душѣ итальянцевъ не умерла еще античная доблесть». Напомнивъ ради этой цѣли сеньорамъ о загробной жизни, Петрарка заключаетъ канцону восклицаніемъ: «I’va gridando расе, расе, расе! Я призываю, миръ, миръ и миръ!» Итакъ, внутренніе раздоры властителей, кровопролитныя войны и шайки наемныхъ чужеземцевъ — вотъ главныя бѣдствія, отъ которыхъ страдаетъ столь любимая поэтомъ родина. Этотъ патріотизмъ и подобныя же жалобы мы найдемъ и въ его латинскихъ сочиненіяхъ. Въ обширной перепискѣ Петрарки цѣлая масса писемъ посвящена изображенію современной дѣйствительности. Чтобы составить себѣ представленіе объ общемъ характерѣ и тонѣ этихъ писемъ, достаточно привести нѣсколько примѣровъ. Петрарка относится къ тогдашнему положенію Италіи съ крайнимъ пессимизмомъ. «Знай, — пишетъ онъ къ одному другу, — что едва ли было что-нибудь печальнѣе и бѣдственнѣе нашего времени. Одно меня утѣшаетъ, что если должно было родиться, если было рѣшительно необходимо, чтобы неумолимая Клото толкнула насъ за несчастный порогъ этой жизни и если не суждено было увидѣть свѣтъ раньше, то меньшее зло быть рожденнымъ теперь, чѣмъ послѣ» (XX, 1). Въ другомъ мѣстѣ онъ выражается еще рѣзче: «Что бы ни доводили до нашего свѣдѣнія трудъ историковъ и вопль трагедій, — говоритъ онъ, — все это ниже того, что мы видимъ своими глазами. Преступленіе, которое у нихъ считалось достойнымъ сцены, у насъ сдѣлалось ходячимъ порокомъ» (Ep. sine titulis III). Главнѣйшія бѣдствія, которыя угнетаютъ Италію, Петрарка характеризуетъ такъ: «власть погребена, свобода подавлена и никогда не кончаются войны» (XXII, 14). Въ одномъ письмѣ онъ подробнѣе характеризуетъ положеніе дѣлъ. Въ Пизѣ и Сіенѣ народный бунтъ, революція въ Болоньѣ, «плачъ въ Римѣ, Неаполь боится, что его прозвище Terra laboris будетъ вполнѣ соотвѣтствовать положенію дѣлъ», въ Сициліи съ страшною ненавистью кипитъ борьба партій, Мантуя среди затрудненій проводитъ безсонныя ночи, въ Феррарѣ господствуетъ ужасъ, «Верону, какъ несчастнаго Актеона, рвутъ собственныя собаки», «Аквилейя и Тридентъ открыты для непрерывныхъ варварскихъ набѣговъ и, наконецъ, къ величайшему позору, шайки разбойниковъ бродятъ по Италіи, такъ что она изъ госпожи провинцій сдѣлалась провинціей рабовъ» (XIX, 9). «Кто бы ни разсказалъ о теперешнемъ положеніи дѣлъ потомкамъ, если только останутся потомки, — говоритъ онъ, — все равно, разсказъ покажется басней» (XI, VII). Такое тягостное состояніе Италіи внушаетъ Петраркѣ глубокое огорченіе. «Повсюду причина въ скорби, — говоритъ онъ въ томъ же письмѣ, — и каждое настоящее эло служитъ признакомъ будущаго, еще болѣе тяжкаго». По поводу землетрясенія въ Римѣ онъ пишетъ: «Меня страшно тревожитъ общее положеніе политическихъ дѣлъ и движенія не столько земли, сколько людей внушаютъ мнѣ печальныя предсказанія не для Рима только, но и для всей Италіи».

Такая горячая любовь къ родинѣ, такое болѣзненное сознаніе ея бѣдствій должны были вызывать у патріота попытки къ улучшенію положенія отечества, къ устраненію терзающихъ его золъ. Петрарка чувствовалъ эту обязанность. «Благосостояніе всей моей родины и нашей общей, матери, — пишетъ онъ одному другу, — находится въ опасности, и тотъ не сынъ, кого не трогаютъ обиды, причиняемыя любящей матери» (XI, 16). Но если патріотизмъ побуждалъ къ политической дѣятельности и давалъ для нея общую программу, то взглядъ на значеніе личности въ обществѣ указывалъ для нея средства и внушалъ вѣру въ возможность благопріятныхъ результатовъ.

Несмотря на обширныя ламентаціи о слабости человѣческой природы, которыми переполнены философскіе трактаты Петрарки, несмотря на эти слабые отзвуки умирающаго аскетизма, онъ высоко цѣнилъ разумъ человѣка. Въ трактатѣ De remediis utriusque fortunae (о средствахъ противъ счастья и несчастья) онъ доказываетъ, между прочимъ, что тѣло — тюрьма, а заключающійся въ ней духъ — образъ и подобіе Божіе, перлъ созданія и царь природы. Могущественный разумъ человѣка долженъ и можетъ господствовать надъ самимъ собою и надъ другими. Прилагая эту точку зрѣнія къ политическимъ отношеніямъ, Петрарка приходилъ къ вѣрѣ во всемогущество личности въ этой сферѣ и къ глубокому убѣжденію въ цѣлительность и вліяніе человѣческаго слова. Въ исторіи онъ не видѣлъ ничего, кромѣ личности. Задумавъ изобразить судьбы античнаго Рима, древнюю исторію своей родины, какъ понимали и теперь понимаютъ эту эпоху итальянцы, Петрарка написалъ рядъ біографій знаменитыхъ людей отъ Ромула до Цезаря. Характерно, что, несмотря на страстную любовь къ литературѣ и философіи, онъ не внесъ въ эту книгу ни одного писателя. Тамъ фигурируютъ исключительно полководцы и государственные дѣятелю, кто стоитъ въ связи съ его общимъ взглядомъ на политическую жизнь. Въ этомъ отношеніи Петрарка стоитъ на античной точкѣ зрѣнія. Отговаривая отъ монашества одного изъ своихъ друзей, онъ пишетъ ему: «Отъ Цицерона извѣстно небесное изреченіе моего Сципіона: что всѣмъ тѣмъ, которые сохранили или усилили родину или помогли ей, обезпечено опредѣленное мѣсто на небѣ, гдѣ они, блаженные, будутъ наслаждаться вѣчною жизнью; а также и слѣдующее: для верховнаго Бога, говоритъ Цицеронъ, который управляетъ всѣмъ міромъ, нѣтъ ничего болѣе пріятнаго изъ того, что совершается на землѣ, какъ совѣты и собранія людей съ общественнымъ правомъ, которыя называются государствами» (III, 12). Приведя эту цитату въ другомъ мѣстѣ, Петрарка замѣчаетъ: «хотя это говоритъ и язычникъ, но его мнѣніе не противно христіанской истинѣ и религіи». Но непосредственное участіе въ государственныхъ совѣтахъ и собраніяхъ не соотвѣтствовало его вкусамъ; поэтому онъ нашелъ другой путь служить своей родинѣ. Если люди, — думаетъ Петрарка, — создаютъ общественные порядки, то они же ихъ и разстраиваютъ. Изображая въ одномъ письмѣ современныя бѣдствія, онъ говоритъ: «Все это не могло случиться безъ согласія рода человѣческаго; поэтому я съ гнѣвомъ и негодованіемъ оплакиваю не столько свою, сколько общественную скорбь» (XIX, 9). Людскія забужденія и страсти — источникъ политическихъ бѣдъ; на нихъ и рѣшилъ Петрарка дѣйствовать своимъ авторитетнымъ словомъ и сдѣлался первымъ публицистомъ, какого знаетъ новая исторія. Онъ глубоко вѣровалъ въ могущественное вліяніе человѣческаго слова. «Часто простое слово бывало благотворно для благоденствія государствъ, — говорить онъ, — и не авторъ этого слова, а само оно въ состояніи привести въ движеніе умы, могущественно развивая свою скрытую силу» (Senil. VII, I). Поэтому всѣ его сочиненія имѣютъ болѣе или менѣе публицистическій характеръ: онъ морализируетъ въ историческихъ произведеніяхъ, проповѣдуетъ въ философскихъ трактатахъ, пишетъ политическіе памфлеты и является настоящимъ журналистомъ въ своей перепискѣ. Письма Петрарки рѣдко имѣютъ только личный или дѣловой характеръ, — въ большинствѣ случаевъ, это или нравственныя поученія, или историческія справки, или политическіе проекты, или докладныя записки, или газетныя передовыя статьи. Въ послѣднемъ случаѣ адресатъ ставился иногда на удачу, или письмо адресовалось къ неизвѣстному, или цѣлый сборникъ получалъ названіе «писемъ безъ адреса». Съ писемъ всегда снимались копіи, и они распространялись въ обществѣ иногда раньше, чѣмъ доходили по адресу. Кромѣ того, самъ авторъ ихъ тщательно собиралъ и время отъ времени выпускалъ ихъ въ видѣ сборника. Словомъ, это былъ настоящій суррогатъ политической прессы.

М. Корелинъ.

(Окончаніе слѣдуетъ).

Петрарка, какъ политикъ.

III.

Посмотримъ теперь, каковы были политическіе идеалы Петрарки, и познакомимся поближе съ его публицистическими пріемами.

Современные изслѣдователи рѣзко расходятся въ оцѣнкѣ его политическихъ стремленій. Одни, какъ Кардуччи и Цумбини, считаютъ его продолжателемъ Данте; Фогтъ видитъ въ немъ суетнаго фразера, который, ради честолюбія, изрекалъ, какъ оракулъ, противорѣчивые совѣты, заимствованные изъ разныхъ римскихъ писателей; Мезьеръ и Гейтеръ признаютъ благородство его стремленій, но считаютъ его и въ политикѣ поэтомъ, мнѣнія котораго зависѣли отъ минутнаго настроенія. Кортингъ, наконецъ, видитъ въ немъ политическаго идеалиста, путавшагося въ своихъ собственныхъ противорѣчіяхъ. Причина этого разногласія обусловливается разнообразіемъ политическихъ стремленій Петрарки въ разное время жизни и характеромъ его дѣятельности. Какъ публицистъ, писавшій въ интересѣ минуты, онъ впадалъ иногда въ противорѣчія, которыя находятъ, однако, объясненіе и примиреніе въ общей цѣли его стремленій.

Политическій идеалъ Петрарки составляли три главныхъ послѣдовательныхъ по времени стремленія: всемірное господство Рима, объединеніе Италіи и установленіе въ ней мира и порядка.

Несмотря на печальное положеніе священнаго города, несмотря на то, что тамъ «господствовалъ плачъ», Петрарка вмѣстѣ съ соотечественниками твердо вѣрилъ, что Риму принадлежитъ право господства надъ міромъ, и былъ глубоко убѣжденъ въ возможности его осуществленія: «Пусть сердятся и ворчатъ думающіе иначе, — говорилъ онъ въ одномъ письмѣ, — Римъ, все-таки, глава міра, грязный и запустѣлый, онъ, безъ сомнѣнія, глава всѣхъ странъ. Я одинъ могу сказать это, и весь міръ согласится, а если добровольно этого не признаетъ, то его можно убѣдить свидѣтелями и документами» (XI, 7). Весь вопросъ заключается въ томъ, какъ осуществить это теоретическое главенство, какъ возвратить Риму то положеніе, которое онъ нѣкогда занималъ. Прошлое завѣщало четыре рѣшенія: Римъ господствовалъ во времена старой республики и при античныхъ императорахъ; по временамъ эта мечта осуществлялась при папахъ и попытки въ этомъ направленіи дѣлали и нѣкоторые средневѣковые императоры. Петрарка останавливался на каждомъ изъ этихъ рѣшеній. Въ античномъ мірѣ у него нѣтъ симпатій къ опредѣленной политической формѣ: онъ не рѣшаетъ, что лучше — республика или монархія, «хотя я хорошо знаю, — говоритъ онъ въ одномъ письмѣ, — насколько болѣе возросло Римское государство подъ управленіемъ многихъ, чѣмъ подъ властью одного, тѣмъ ле менѣе, мнѣ извѣстно также, что многіе великіе люди считали счастливѣйшимъ государство, когда оно находится подъ властью одного справедливаго монарха» (III, 7).

Но то былъ античный міръ. Несмотря на всю любовь къ древности, Петрарка никогда не увлекался до того, чтобы не чувствовать печальной разницы между прошлымъ и настоящимъ. Сравнительно съ древностью, современность то ему кажется достойною смѣха, то вызываетъ въ немъ жгучую тоску. «Вѣрь мнѣ, — пишетъ Петрарка одному изъ друзей, — если бы жилъ съ нами старый Крассъ, онъ часто смѣялся бы, и Демокритъ, сравнивши эпохи, не отказался бы отъ своего неумѣстнаго тогда смѣха» (XI, 9). Въ другомъ письмѣ Петрарка, сравнивая современное позорное войско съ побѣдоносною римскою арміей, приходить къ печальному общему выводу, что народы возвышаются и приходятъ въ упадокъ въ зависимости отъ нравовъ. «Поэтому нѣтъ ничего удивительнаго, — говоритъ Петрарка, — что у насъ губительныя войны, уничтоженъ миръ, добродѣтель въ изгнаніи и государство находится въ жалкомъ рабствѣ» (XXII, 14). При такой точкѣ зрѣнія было совершенно естественно, что Петрарка не переносилъ на современный народъ того уваженія, которое онъ питалъ къ древнимъ римлянамъ. Но ему казалось, особенно въ началѣ политической дѣятельности, что можно перевоспитать и современную массу. «Британцы, — говорить онъ въ только что приведенномъ письмѣ, — которыхъ называютъ англами, считались трусливѣйшими изъ варваровъ; а теперь этотъ воинственнѣйшій народъ совершенно разбилъ галловъ, долго пользовавшихся военною славой». Перемѣны возможны, и самымъ лучшимъ воспитательнымъ средствомъ Петрарка считалъ оживленіе античныхъ воспоминаній. «Теперь кто болѣе невѣжественъ въ римскихъ дѣлахъ, чѣмъ сами римляне, — пишетъ онъ, — и кто можетъ сомнѣваться, что если Римъ начнетъ познавать самого себя, то древняя доблесть воскреснетъ?» (VI, 2). Трудно было найти болѣе пріятное для Петрарки дѣло, какъ оживлять такимъ путемъ античную доблесть. Онъ былъ неутомимъ въ пропагандѣ страстно имъ любимой древности. Какъ ученый, онъ вызывалъ образы древнихъ въ своихъ историческихъ произведеніяхъ; какъ поэтъ, онъ прославлялъ Римъ въ своей Акакъ моралистъ, онъ рекомендовалъ изученіе античныхъ писателей и указывалъ предѣлы, до которыхъ можно увлекаться ими безъ вреда для религіи, и съ неутомимымъ усердіемъ распространялъ эти идеи, какъ публицистъ. На каждой страницѣ его писемъ встрѣчается или античное воспоминаніе, или эпизодъ изъ римской исторіи, или цитата изъ древняго автора. Кромѣ того, есть цѣлый рядъ писемъ исключительно такого содержанія. Для ихъ характеристики достаточно привести нѣсколько примѣровъ. Одно письмо излагаетъ разговоръ, который велъ Петрарка съ кард. Колонной во время ихъ общей прогулки по Риму. Рѣчь идетъ объ изученіи древней литературы и перечисляются античныя воспоминанія, связанныя съ Римомъ; письмо, очевидно, предназначалось исключительно для публики, потому что оно адресовано тому же Болоннѣ. Особенно любитъ Петрарка пользоваться древностью для опредѣленной политической цѣли. Весьма характерны въ этомъ отношеніи два письма, посвященныя самому больному мѣсту тогдашней Италіи — ея военному строю. Первое изъ нихъ представляетъ собою цѣлую брошюру о римскихъ военныхъ порядкахъ сравнительно съ современными: безпорядками и заключается замѣчаніемъ, что военный строй представляетъ собою только отраженіе нравовъ вообще, которые тоже можно исправить по древнимъ образцамъ. Второе письмо — настоящая передовая статья, весьма риторичная по формѣ, но не лишенная патріотическаго одушевленія. Письмо адресовано къ неизвѣстному, и Петрарка начинаетъ его такъ: «говорю противъ воли, потому что любовь къ родинѣ вынуждаетъ меня я вызываетъ въ удрученномъ сердцѣ пылающіе стимулы, которые не позволяютъ мнѣ молчать, и говорю вамъ… кому? Увы, не знаю». Далѣе, онъ изображаетъ бѣдствія, которыя причиняетъ странѣ наемное войско подъ формою обращенія къ древнимъ знаменитостямъ: «О, великій мститель за свободу и цѣломудріе, Брутъ! Ты ниспровергъ гордыхъ виновниковъ постыднаго рабства и преслѣдовалъ мстительнымъ мечомъ до самаго ада учителей безстыдства. О, если бы ты былъ живъ, я тебѣ разсказалъ бы это!» Съ подобными же восклицаніями обращается онъ къ Камиллу, Сципіону, Павлу Эмилію, Марію, Помпею, Цезарю, Августу,Флавіямъ, Траяну и даже Ѳеодосію и заключаетъ письмо горячею молитвой объ избавленіи къ самому Христу (XXIII, 1).