РМ 1891 (ДО)

СМѢНА.

(Романъ).

А ино и жалѣть надлежитъ умѣючи: нѣтъ злака, ему же не положенъ срокъ и всякому овощу довлѣетъ время". | Изъ старой книги.

I. Кумовья.

Огромный гнѣдой меринъ на толстыхъ косматыхъ ногахъ и въ новой хозяйственной сбруѣ съ мѣднымъ наборомъ везъ неторопливою рысцой утробистую, крѣпко скованную купеческую телѣжку. Въ телѣжкѣ сидѣли двое. Одинъ былъ въ чуйкѣ и въ ватномъ картузѣ, другой — въ пальто съ барашковымъ воротникомъ и носилъ шапку. Оба были состроены подъ стать къ телѣжкѣ: осанисто, крѣпко, утробисто. У обоихъ имѣлись коротко подстриженныя бородки, свѣтлые глаза съ удивительно проницательнымъ выраженіемъ, крѣпкіе, точно вчера выточенные изъ самой бѣлой кости зубы. Но сходство не простиралась далѣе. Тотъ, чтобъ пальто, черный, съ румяными щеками, обладалъ какою-то неугомонною и, отчасти, пріятною непосѣдливостью; алыя его губы безпрестанно смѣялись, проницательность взгляда часто заслонялась веселымъ, самодовлѣющимъ блескомъ, да и волосъ на бородѣ былъ у него шелковистый и курчавый; а рыжая чуйка являла видъ почти свирѣпый, смотрѣла угрюмо и неукоснительно, цвѣтъ лица имѣла желтый, тусклый, волосы жесткіе, какъ щетина, и, вмѣсто улыбки, какъ-то по-волчьи оскаливала зубы.

Стоялъ погожій октябрь. Солнце только что успѣло обогрѣть нахоложенный утренникомъ воздухъ; кое-гдѣ въ низинкахъ еще серебрился морозъ… Пахло свѣжестью, тянуло дымкомъ отъ ближняго жилья. Колеса съ сверкающими на солнцѣ шинами и заново подкованныя копыта раскормленнаго мерина звучали гулко и весело по твердо утоптанной, лоснящейся дорогѣ. Мѣстность была просторная. Тамъ, откуда ѣхали утробистые люди, мало-по-малу скрывалось широко раскинутое село съ двумя церквами, съ садами и рощами, одѣтыми желтою и багряною листвой, а впереди развертывались ярко-зеленыя озими, обобранныя жнивья, поля, вспаханныя на зябь, и синѣла дальняя степь съ курганами, стогами и перелѣсками.

— Н-да… Мѣста уёмистыя… первый сортъ… — пробормоталъ рыжій. — Земля-то… ишь ее! — и, немного погодя, когда поравнялись съ свѣжею пахотой, остановилъ лошадь, слѣзъ, поковырялъ кнутовищемъ изсиня-черный пластъ, сжалъ въ горсти рыхлый комокъ земли и, съ видомъ какого-то мрачнаго сладострастія, сталъ разминать его между пальцами.

— Не съѣшь, кумъ Егоръ… Ха, ха, ха! — воскликнулъ черный. — Одно мгновеніе дѣйствительно могло казаться, что рыжій не утерпитъ и сожретъ. Но онъ только поднесъ горсть къ лицу, понюхалъ, широко раздувая ноздрями, и бросилъ.

— Что, въ нашей Владимірской не видалъ такого амбре? Ха, ха, ха! — Черный не говорилъ, а кричалъ, впрочемъ, безъ всякихъ усилій съ своей стороны, и во время разговора то и дѣло раскатывался какимъ-то гремящимъ хохотомъ, шлепалъ ладонью по своимъ и по кумовымъ колѣнямъ, вывертывалъ руками, нетерпѣливо вращалъ свое богатырское тѣло. — Здѣсь, братецъ ты мой, эльдорада насчетъ черноземнаго матеріалу, — продолжалъ онъ, — Графская степь близко — одно!…Ха, ха, ха! Вонъ она, матушка, протянулась… дистанція!… Ха, ха, ха!… Какъ былъ въ прикащикахъ, довелось-таки погулять вдоль ей… Раззудись плечо, размахнись рука, ха, ха, ха!… Эксплуатировалъ! во всѣхъ качествахъ узналъ пропорцію… и въ отношеніи какая продуктивность, и касательно урожайности, и гурты имѣли, и масляное дѣло развивали… Степь почище академіи Петровской: всему научитъ, ха, ха, ха!

— Ты бы на ней и подъискивалъ ренду.

— Ха, ха, ха!… Руки, кумъ, коротки! Привилегіи подай, протекціи, рекомендаціи… да и участки, забодай ихъ корова, великатны. Мелкій коммерсантъ не суйся, — баланцъ не сведешь… ха, ха, ха!… Эхъ, кабы подлѣ-то, подлѣ-то мнѣ присосаться! Кабы Мансуриху-то окопировать намъ съ тобою, а? — и онъ въ избыткѣ чувствъ ударилъ кума въ загривокъ.

По дорогѣ встрѣчались проѣзжіе и пѣшеходы: мужичокъ въ худомъ зипунишкѣ и въ лаптяхъ, верхомъ на чалой кобылѣ; три бабы въ новыхъ полушубкахъ, въ ботинкахъ, въ шерстяныхъ юбкахъ; старичокъ дворовый въ старомъ, жалобно дребезжавшемъ господскомъ кабріолетѣ; упитанный молодой попъ на бѣговыхъ дрожкахъ, въ тепломъ полукафтаньѣ и въ золотыхъ очкахъ; старшина, парой, съ колокольчиками… И всякій разъ, еще задолго, какъ поравняться съ купеческою телѣжкой, встрѣчные широко улыбались, а поравнявшись кланялись и, непремѣнно съ хохотомъ, кричали: «Здорово, Илья Евдокимычъ!» Черный же, отвѣчая на поклоны, неистово грохоталъ и каждому говорилъ веселое словечко пополамъ съ дѣломъ. На разстояніи добрыхъ десяти верстъ много разъ раскатывалось въ сверкающемъ и прозрачномъ воздухѣ: «Ха, ха, ха!… Хо, хо, хо!… Хи, хи, хи!»

— Куда ѣдешь, Илья Евдокимычъ?

— Съ живыхъ народовъ шкуру сдирать… ха, ха, ха!

— Хо, хо, хо!… Ахъ, и шутникъ же ты, дуй тя горой!

— И такъ раздуло: пуговицы отлетаютъ… Митроша! телка-то, телка-то не продавай помимо меня… Лучше, братъ, никто не обманетъ… ха, ха, ха! — Э, тетка Лукерья! Куда потѣшницъ-то ведешь? Коли ко мнѣ, — даромъ ноги оттопчете: со вчерашняго дня зарекся… ха, ха, ха! Въ лавку-то зайдите: новый ситчикъ полученъ. — А! Власти предержащей! Зиновею Макарычу! Много засыпалъ горячаго матеріалу? Кошель, небось, ломится отъ государственнаго доходу? ха, ха, ха!… Не забудь должишки-то мои… Должишки-то мои попомни! — Конычъ! Держись крѣпче, утлый сосуде! не видишь, барскій экипажъ разсыпаться хочетъ… ха, ха, ха! — Отцу Гавріилу! Благослови на жатву грядущаго и тебя не забывающаго паки и паки… гдѣ мздою, а гдѣ и чѣмъ ворота запираютъ, ха, ха, ха!

— Куда стопы-то направилъ, заблудшая овца?

— А? Погоди, обломаю экспедицію, все разскажу. Ниву-то заѣзжай возьми у супруги, вчера получена. А теперь ужь не взыщи: по обычаю предковъ плюну… ха, ха, ха! — и Илья Евдокимычъ дѣйствительно плевался, но нельзя было разобрать, шутя или серьезно, а попъ благосклонно хохоталъ, испуская изъ гортани густые, бархатные звуки.

Рыжій молчалъ, озираясь изподлобья. Мужичка онъ смѣрилъ такимъ испытующимъ взглядомъ, какъ будто прикинулъ: а стоитъ ли распороть ему брюхо? На бабъ плотоядно усмѣхнулся; Коныча пропустилъ безъ вниманія (и черный пошутилъ съ нимъ только изъ приличія); старшинѣ поклонился и даже хотѣлъ изобразить нѣчто пріятное на лицѣ, но изъ этого ничего не вышло; при встрѣчѣ же съ попомъ насупился болѣе обыкновеннаго и шепнулъ куму:

— Подъ благословенье подойди. Все, говорятъ, лучше.

— Погоди ужо, — отвѣтилъ Илья Евдокимычъ, — раздавимъ съ батькой Смирнова двадцать перваго номеру, вотъ тебѣ и благословенье. Басни-то, другъ, отсталымъ вѣкамъ надо оставить, ха, ха, ха! — Рыжій непріязненно повелъ ноздрями, но смолчалъ.

Съ бойкой дороги свернули на проселокъ. На встрѣчу уже никто не попадался. Мѣста пошли глухія, хотя, попрежнему, привольныя и просторныя. Нѣкоторое время кумовья ѣхали молча. Илья Евдокимычъ жегъ папиросы, Егоръ пристально смотрѣлъ по сторонамъ, загадочно вздыхалъ и двигалъ челюстями.

— Кумъ Илья! Брать ли мнѣ твое заведенье? — выговорилъ онъ внезапно. — Не подъискать ли и мнѣ участокъ, ась?

Илья Евдокимычъ съ живостью повернулся и такъ и померъ со смѣху.

— Обдумалъ! — закричалъ онъ, хлопая кума по спинѣ. — Высидѣлъ! Чего ты смыслишь по агрономіи? Что ты видалъ у себя на суглинкѣ? Понимаешь ли, каковъ есть черноземный злакъ?… Ха, ха, ха, участокъ! Химію не хочешь ли развивать? Нѣтъ ли твоего желанія въ астрономы, къ примѣру… въ газетахъ пишутъ мѣсто очистилось? Ха, ха, ха! Ну-кось спрошу я у тебя: макъ?… какими способами произвесть его въ систему? Подсолнухъ? Ленъ? Просо?… У, голова съ мозгомъ! Я пятнадцать лѣтъ прикащикомъ отбарабанилъ. Сколько съизначала бою принялъ, не считая въ той цифрѣ надругательствъ. Кажется, по справедливости возможно объявить и даже описать, что, къ примѣру, курсъ кончилъ и аттестатъ зрѣлости получилъ. А и завсѣмъ тѣмъ считаю себя глупымъ. Какъ такъ? А вотъ какъ. Теперича стали сѣять рапсъ и травы на сѣмена: люцерну, эспарцетъ… Мало того, купецъ Придорогинъ какую-то церву изобрѣлъ, будь она проклята! ха, ха, ха!… Афера облойная, а я не могу, не знаю, пять сотыхъ и одна десятая въ разсужденіи новыхъ способовъ. Между тѣмъ, не тебѣ чета; назначай хоть плебисцитъ въ округѣ, всякій скажетъ, каковъ я есть экспертъ въ отношеніи части земледѣлія… Стой! Дай тебя раскритиковать, шпонька ты эдакая… ха, ха, ха! Кто купцу и кавалеру Алферову капиталъ пріумножилъ въ разсужденіи посѣва хлѣбовъ? Илья Евдокимовъ Прытковъ. Кто тыщу монетъ огребалъ и всячески былъ превзысканъ отъ хозяина? Опять-таки Прытковъ… ха, ха, ха! Мнѣ тысячу монетъ, а брата Ѳедора въ гимназію втяпалъ, по высшимъ наукамъ далъ стипендію… Карьера, а? ха, ха, ха!… А за что? Въ воздаяніе заслугъ, голова садовая! (Ударъ въ загривокъ). Въ воздаяніе того, что въ семьдесятъ девятомъ году Илья Прытковъ чистаго доходу предоставилъ тридцать тыщъ серебра, не считая, что хозяйскій сынъ Иванъ Антонычъ безъ Ѳедора не можетъ имѣть аппетиту и куда ни идти — все вмѣстѣ… Да-съ, кумъ Егоръ, вотъ оно что, ха, ха, ха!… А я, признаться, такъ ужь уютилъ твое дѣльце — министру финансовъ не втемяшится… ха, ха, ха! Вижу, что трактирное заведеніе не входитъ въ мою программу, а въ лавкѣ я и вовсе — фофанъ, дай, думаю, объявлю ликвидацію эфтому дѣлу, дай препоручу куму… На станцію! Эстафету! Пріѣзжай, господинъ Колодкинъ, обратывай пентюха… ха, ха, ха!… Желаетъ, молъ, господинъ пентюхъ, въ память кумовства и все такое, объегорить васъ на три тыщи восемьсотъ монетъ, ха, ха, ха!… А ты увидалъ черную землю, да и въ меланхолію. Отвѣчай мнѣ по пунктамъ: ты кто? Ты съ допотопныхъ вѣковъ трактирщикъ. За буфетомъ ты родился, за буфетомъ тебя вскормили… Лавку ли взять… Купить, продать, промѣнять, на все ты профессоръ. А земельная часть моя. И ежели я свою часть безъ разсудка забросилъ и превратно вломился въ чужое дѣло, такъ драть меня, драть курицина сына, ха, ха, ха!… Я какъ отошелъ отъ хозяина…

Рыжій все время не то слушалъ, не то злился, и вдругъ, съ какимъ-то лаящимъ звукомъ, началъ точно откусывать и выбрасывать слова:

— Три тыщи. Не толкуй. Ломанаго гроша не набавлю. И меринъ въ то же число. Мужичёнки дрянь, голье, лапотники, — ишь, давеча форсунъ какой встрѣлся!… Цѣлую недѣлю на нихъ любуюсь. Избы гнилыя, скотинёнка — одры; пропить, дьяволамъ, нечего, не токма-что купить-продать.

— Эхъ, ты, обломъ обломычъ! (Рыжій даже зубами скрипнулъ). На то и черноземная полоса, что избушки не вполнѣ. А копни-ко ты ее, хижину-то, давни-ко ее гидравлическимъ прессомъ… Это въ нашей сторонѣ — «по угламъ домовой пыль метлою посмелъ», и хотя же апартаменты съ рѣзьбою, но въ брюхѣ достаточное оскудѣніе питательнаго матеріалу… Недѣлю любовался! На чего ты любовался? Аль не знаешь, какъ сказано про здѣшнія Палестины?… Житница имперіи, вотъ какъ сказано! Не говорено: складъ, молъ, сапоговъ, аль мануфактурныхъ товаровъ, аль издѣлій какихъ-нибудь, но прямо — житница… Тутошній низшій классъ только видомъ непристоенъ, потому — пахарь, а пойди-ко къ нему на гумно…

— Не густо.

— Не густо?… Ну, да что съ тобой толковать, афера еще впереди. Эхъ, кабы Мансуриху-то мнѣ, Мансуриху-то… ха, ха, ха! И шутъ ее знаетъ нечистый: верстахъ въ десяти отъ того мѣста конспиративную квартиру содержалъ на предметъ наемки, а объ ней не слыхалъ, какихъ она, къ примѣру, убѣжденій!

— Какъ сказалъ?

— Чего?

— Насчетъ хватеры какъ сказалъ?

— Ха, ха, ха… конспиративная.

— Это что-жь обозначаетъ?

— Въѣздъ. Въ базарномъ селѣ для наемки народа содержалъ. У дьячка.

— Та-жъ.

Егоръ сердито засопѣлъ, пошевелилъ бровями, хотѣлъ еще что-то выговорить, но только изо всей силы хлестнулъ лошадь. Илья Евдокимычъ пріятно и на этотъ разъ негромко засмѣялся и продолжалъ растроганнымъ голосомъ:

— Да, куманекъ, исторія моей жизни есть романъ, и какъ поразсказать тебѣ… По справедливости возможно объявить и даже описать, сколько, къ примѣру, находилось во мнѣ закоснѣлаго духу и какъ черезъ брата Ѳедора и, притомъ, благодаря супругѣ Авдотьѣ Лукьяновнѣ, я вдругъ увидѣлъ, что есть необразованность… Чать, самъ знаешь, какое было наше развитіе… Съ первобытныхъ вѣковъ питались мракомъ невѣжества! Люди вникали, прозрѣвали, до корня дорывались, а мы опричй нашей дикости только глазами хлопали. Какъ? что? почему? въ которыхъ смыслахъ?… Не было на это нашего вниманія. Люди стараются, разъясняютъ, газеты печатаютъ, а мы словно дерева безсловесныя!… Но теперь, кумъ Егоръ, ты и самъ видишь, да и я тебѣ утверждаю: я взысканъ, я сообщенъ въ разсужденіи вопросовъ, я пріобрѣлъ понятіе. Тамъ въ газетѣ прочтешь, тамъ супруга изъ книжки почерпнетъ… Кабыть не примѣтно, анъ въ головѣ-то присовокупляется! А расходъ самый, можно сказать, минимальный: Ниву на паяхъ съ отцомъ Гавріиломъ получаемъ, Курьеръ — съ волостнымъ писаремъ. Учитель у насъ замотался, я у него сочинителя Левитова купилъ два тома, Гоголя четыре книги, окромя что въ растрепанномъ состояніи: разные тамъ очерки, стишки и тому подобныя статейки… Конечно, съ осени дѣло мое кипучее, а лѣтомъ, братъ, у насъ такая компанія — вродѣ комитетъ, али парламентъ, ха, ха, ха!… Первымъ долгомъ недѣли на три Ѳедянька пріѣзжаетъ, потомъ семинаристы. Соберемся, такой загнемъ сюжетъ… Откуда, къ примѣру, проистекло все сущее?… Да-съ!… Ѳедянька-то, что твой Бова-побѣдоносцевъ: разшвыряетъ поповыхъ ребятъ, дня по три съ мыслями собираются. Ахъ, и уменъ, волки его ѣшь!… Теперь сестру Алёну къ себѣ взялъ, хочетъ обломать, да по акушерской части пустить. И обломаетъ! Обрати вниманіе, должность его какая, описаніе къ примѣру. Энвентарь… скотоводство. Вопче, чтобъ польза для земледѣльческаго народу. Ну, польза-пользой, а, между прочимъ, одного жалованья полторы тыщи монетъ… Ловко? Ха, ха, ха!

— Та-акъ.

— Да что тебя карёжитъ? — вскрикнулъ Илья Евдокимычъ, который, въ увлеченіи своимъ повѣствованіемъ, только теперь замѣтилъ, что куму не по себѣ. И вдругъ того прорвало.

— А я такъ полагаю, — отрубилъ онъ грубымъ голосомъ и въ его глазахъ зазмѣился какой-то острый блескъ, — по нашей дикости и какъ мы есть невѣжественные народы, я такъ полагаю, и ты дуракъ, и жена твоя чортова кукла. А Ѳедька — которые есть анаѳемы-прокляты, такъ вотъ!

— Ого!

— Вотъ тебѣ и ого! Я, братъ, разсерчаю — все скажу. Ты меня не зли. Ты думаешь, я слѣпъ? Я не слѣпъ. Я цѣлую недѣлю васъ, идоловъ, взвѣшивалъ.

— Ха, ха, ха!

— Вотъ тебѣ и га, га, га! Чего гогочешь? Ты хайло не разѣвай, а слушай. Жена-то у тебя, аль не вижу, куда рыло воротитъ? Робята въ плисѣ, въ воротничкахъ, въ лаковыхъ полботинкахъ!… На коего дьявола? Поглякось крестникъ твой: десять годовъ ему, а ужь онъ къ покупателю совсѣмъ съ сапогами въ ротъ влѣзетъ… Констерація! Кульеръ!…У насъ жены-то въ лавкѣ да за буфетомъ, да сама прими, да подай, да взвѣсь, да покупателя улести, да съ пьянымъ мужикомъ умѣй обойтиться. А тутъ — фу-ты, ну-ты! Одѣлась, сѣла, чаю нажралась, за книжку взялась… Малому восемь годовъ отъ роду, отъ дѣла отрываетъ, сказки читаетъ, стишки! Въ трактиръ, вишь, не ходи, пьяныхъ мужиковъ испужаешься, неподобныхъ рѣчей наслухаешься… Ха! Малютка какая!… Да остолопина ты эдакая, ему, вѣдь, самая пора съ посудой бѣгать, къ торговлѣ пріучаться, копѣйку зубами цѣплять… Супррруга!… Ты бы, нечѣмъ гоготать, разулъ бы глаза, да, Господи благослови, направо и налѣво — въ морду!… Чѣмъ тебѣ заведенье прискучило? Какимъ манеромъ надумалъ продавать?… Анъ брешешь — не прискучило! Жена-барыня сбиваетъ, а жену Ѳедька поджиливаетъ. Ахъ, Ѳедоръ Евдокимычъ! Ахъ, деверёкъ дорогой! Ахъ, польза! Ахъ, энвентарь! Двѣ тыщи семьсотъ, вотъ тебѣ и сказъ весь. И меринъ въ то число… Дуррракъ!

— Да ты ошалѣлъ, Егоръ Севастѣевъ!

— Я-то не ошалѣлъ. Я давишь тебя слушаю, и то не ошалѣлъ. Я на вашъ обычай семь дёнъ взиралъ, и то въ своемъ разумѣ остался, какъ намъ Господь-батюшка послалъ разумъ, а не русскій кульеръ. Ты не ошалѣй. Съ жены-то спусти шкуры двѣ, а Ѳедьку — руки къ лопаткамъ, да къ становому. Вотъ какъ я понимаю. Констерація! — Егоръ Севастѣевъ попыхтѣлъ и воскликнулъ съ новою яростью: — Мы-ста, да вы-ста, да откуда сущее явилось!… А не хочешь къ жандару за такія слова? Не хочешь за превратнозлодѣйскую пырпаганду въ теплое мѣсто? На шестый день, вотъ откуда явилось… дуррракъ! Двѣ тыщи семьсотъ, шабашъ! Н меринъ въ то число! — и, помолчавши, добавилъ огорченнымъ тономъ: — Скажи на милость, увмѣстихъ въ мальчикахъ жили, я какъ старшой всячески тебѣ руководствовалъ, родители искони-бѣ въ обоюдномъ согласіи и въ сватовствѣ, пріѣзжалъ ты на родину, оказалъ себя въ аккуратѣ, покумились, открылся, что жениться собираешься, и тутъ тебѣ тятенька совѣтъ преподалъ: «Эй, Илюша, не моги подъ вѣнецъ становиться, докуда изъ рукъ въ руки придапаго не получишь!» И что же?… Прошло десять годовъ — сбѣсился! Бунтовскимъ обычаемъ захотѣлъ жить! По книжкамъ, по газетамъ!

Илья Евдокимычъ въ свою очередь готовъ былъ распалиться. Но соображеніе ли о «жандарѣ» и о «тепломъ мѣстѣ» остановила его, или что-то сочувственное шевельнулось въ немъ на послѣднія слова кума, или не хотѣлось терять покупателя, какъ бы тони было, онъ кончилъ тѣмъ, что беззаботно захохоталъ, ткнулъ туго подпоясаннаго кума въ тугой животъ и круто отклонилъ рѣчь въ сторону.

— Ты вотъ долбишь, дятелъ, а все попустому, — сказалъ онъ шутливо. — Возьмемъ хоть — мужичишки, говоришь, неустойчивы. Сёмъ-ка я поразскажу насчетъ здѣшняго народонаселенія… ха, ха, ха! Видѣлъ старшину? Первый мой пріятель. Съ нимъ мы однова такую сочинили оказію. Сдавались въ нашемъ селѣ выгонй…

Егоръ Севастѣевъ сначала не слушалъ, а только злобно сопѣлъ, отвернувшись въ сторону; потомъ съ пренебреженіемъ сталъ вслушиваться; потомъ такъ насторожилъ уши, какъ будто они сами потянулись у него изъ-подъ картуза, и началъ переспрашивать, вникать въ подробности, оскаливать зубы. Немного погодя исторія о «выгонахъ» смѣнилась исторіей о покупкѣ съ аукціона, о задачѣ денегъ на подушное, о ссыпкѣ хлѣба, о церковномъ строеніи вкупѣ съ отцомъ Гавріиломъ, и хохотъ Ильи Евдокимыча сталъ сопровождаться гнусливою и скрипучею второй.

Ѣхали долго. Кормили въ хуторахъ. За хуторами пошли опять поля, и опять степь, и изсипя-черный пластъ, и осиновые кусты, точно вырѣзанные изъ золота, и курганы на горизонтѣ. Переправились черезъ тихую степную рѣчку, взобрались на возвышенность, съ которой открылась даль верстъ на сорокъ, миновали огромное село, гдѣ много разъ спрашивали: какъ тутъ проѣхать на Мансуриху, и, наконецъ, къ вечеру, на закатѣ солнца, нашли деревню Мансуровку, Княжія-Липы тожь, и остановились ночевать у бобылки. Прудъ, заросшій камышомъ, отдѣлялъ поселокъ отъ того берега. За прудомъ пестрѣлъ большой запущенный садъ съ полуразвалившеюся каменною оградой, сверкали березы, столпившись на окраинахъ, простирали могучія вѣтви столѣтнія, на половину обнаженныя липы. Въ липахъ сквозили облупленныя крыши усадьбы, чернѣлъ своими бревенчатыми, обветшалыми стѣнами длинный, одноэтажный барскій домъ. Съ другой стороны сада сіялъ еще прудъ, чистый и гораздо шире деревенскаго. За тѣмъ прудомъ разстилалась привольная луговая понизь. Чей прудъ? Чьи луга? Почему подошла къ самой деревнѣ канава… ишь какая глубоченная! — спрашивали кумовья у бобылки. Оказалось, что и прудъ, и луга — барскіе, а канава ограждала «отрѣзокъ» и была «послѣ воли» выкопана господами во избѣжаніе потравъ.

Вся окрестность пламенѣла, обагренная лучами заката. Воздухъ былъ звонокъ и чистъ. Небеса ясны. Но какая-то печаль разлита была въ пространствѣ. Въ деревнѣ еще слышны были звуки; отъ нихъ отдавало бодростью, недосугомъ, жильемъ. Стучали цѣпы; съ пронзительнымъ скрипомъ отворялись ворота; коровы мычали; съ пруда гулкими раскатами доносились удары валька; на улицѣ сновалъ народъ, — носились ребятишки съ веселымъ шумомъ; на томъ концѣ ругались двѣ бабы, по-своему оживляя деревенскій вечеръ. Но въ старомъ барскомъ саду и въ усадьбѣ стояла странная, оцѣпенѣлая тишина. Деревья въ ихъ осеннемъ уборѣ, казалось, не радовались потоку позднихъ солнечныхъ лучей и даже не были погружены въ задумчивость, какъ сказалъ бы тонкій наблюдатель природы, а просто затихли и… оцѣпенѣли. По временамъ въ ихъ средѣ раздавался невнятный шепотъ, едва уловимый звукъ, подобный вздоху, и круглые, лапчатые, блѣдные, золотистые листья отрывались, шуршали въ вѣтвяхъ, падали, медленно віясь, на толщу такихъ же увядшихъ листьевъ. И тогда въ этомъ безмолвіи чудилось нѣкоторое проявленіе сознанія, слышались затаенныя жалобы, предсмертныя пени, какой-то слабый ропотъ медленнаго и безслѣднаго исчезновенія. Стекла въ барскомъ домѣ, съ радужными оттѣнками отъ времени, съ приставленными и вмазанными осколками, горѣли не то угрожающимъ, не то прощальнымъ блескомъ. И все точно вымерло: ни человѣка, ни скота, ни собаки, — одно только кладбищенское молчаніе.

Впрочемъ, кумовья были свободны отъ печальнаго настроенія. Напротивъ, то, что виднѣлось на томъ берегу, внушало имъ самыя ликующія мысли. Они долго сидѣли на заваленкѣ, всматривались, вздыхали, шептались, прищелкивали языками, толкали другъ друга подъ бока. А Егоръ Севастѣевъ даже неоднократно проскрежеталъ.

— Примѣчай, садина-то! — шипѣлъ онъ, — яблонь… груша… сливнякъ… вишенье… По-нашему, тутъ одного плодоводства на тыщу цѣлковыхъ! А липы… березнякъ… Дерева индѣ можно и посрубить: для ради расчистки, молъ. Ограду первымъ долгомъ разворочай: помаленьку да полегоньку, нонѣ да завтра, анъ и незамѣтно, а ты тыщъ сто кирпичу ухватишь. Ренду отдержишь: кое, дескать, растаскали, кое дождемъ размыло, такъ и сойдетъ. Лугъ опять… Отрѣзокъ… Ты не будь дуракъ, канаву-то не подправляй, пущай осыпится: зашла скотина, а ты ее на дворъ. Лошадь — рупъ! корова — рупъ! теленокъ попался — и съ телка оброкъ получай. Умны тоже и господа которые: ишь, капканъ обдуманъ! А выгона безпремѣнно раздери. Хворостникъ выруби. Рыба какая есть — неводомъ да на базаръ…

— Эхъ, кумъ, лишь бы снять, а то съ умѣли бы выворотить на изнанку… Ха, ха, ха!

И Илья Евдокимычъ запустилъ палецъ въ кумовъ животъ. На томъ берегу точно ухнуло и перекатилось какимъ-то многократнымъ стономъ: «Ха-а, ха, ахъ, ахъ, ахъ!»…

На огонекъ къ бобылкѣ явились сосѣди. Набралось человѣкъ двѣнадцать. Даже сельскій староста заблагоразсудилъ нацѣпить медаль и съ строгимъ видомъ пришелъ освѣдомиться, что за люди. Но при первомъ же взглядѣ на кумовьевъ понялъ, что это люди свои, — «рассейскіе», какъ тотчасъ же мысленно опредѣлилъ, что и строгій видъ совершенно неумѣстенъ. Вскорѣ «рассейскіе» люди достали изъ телѣжки водку и связку кренделей, заказали яичницу и пригласили старосту и наиболѣе почтенныхъ къ угощенію. Остальные размѣстились гдѣ могли. Илья Евдокимычъ хлопалъ мужиковъ по животамъ, по спинамъ, запускалъ имъ пальцы между реберъ, потрясалъ хохотомъ рамы, расточалъ прибаутки и веселыя слова, а мимоходомъ спрашивалъ, какова барыня, что за угодья въ участкѣ, какъ цѣны «за обработку» и извозъ, за сколько сдается садъ, есть ли рыба? Позднѣе, когда эти разспросы начали возбуждать подозрительность, онъ сказалъ, что хочетъ снять въ аренду. И по мѣрѣ того, какъ водка убавлялась, все неотразимѣе покорялъ мужицкія сердца. Хохотъ его подхватывался такъ дружно, что бобылка начинала бояться, не развалилась бы изба. Только и слышалось:

— Ну-у, разбитной!

— Ахъ, ухарь, песъ тебя задави!

— Ой, матушки мои, уморилъ!…

И само собою разумѣется, что барскія косточки были промыты многосторонне, охотно и безпощадно. Мрачный Егоръ Севастѣевъ, и тотъ, хотя не участвовалъ въ общемъ оживленіи, но безпрестанно оскаливалъ зубы, любуясь, какъ ловко кумъ Илья «завоевывалъ мужичишекъ»; съ своей же стороны подавалъ голосъ рѣдко и съ обычнымъ озлобленіемъ.

— Ты, купецъ, никого не слухай, меня послухай! — шамкалъ разсолодѣвшій отъ вина древній старичокъ, проталкиваясь и подсаживаясь къ Прыткову. — Послухай дѣдушку Мокея… кхи, кхи, кхи… Наши господа изстари чудные… ась?… Ни то они милосливы, ни то Господь имъ рѣзвости не послалъ, но что касающе дранья, а ли тамъ кровопролитіевъ… кки, кхи…

— У насъ розогъ въ заводѣ не было, — отозвались изъ толпы.

— Стой, стой, не слухай… Дай дѣдушкѣ Мокею сказать… ась?… да, въ заводѣ не было. Съ князей Тибякиныхъ.

— А по мордамъ колачивали! — сказалъ блѣднорусый мужикъ съ испитымъ и возбужденнымъ лицомъ.

— Стой, стой, дай слово сказать… да… кхи… кхи… по мордамъ колачивали. Собственно изъ своихъ, значитъ, изъ рукъ.

— Рукопашнымъ боемъ дѣйствовали… ха, ха, ха! — къ общему восторгу присутствующихъ сказалъ Илья Евдокимычъ.

— Покойникъ старый баринъ Гараську вполнѣ изуродовалъ.

— Стой, стой…

— А дядю Митяя палкой по лбу.

— Экося! — и старичокъ съ досадой отмахнулся. — Дай слово сказать…

— Тамъ далъ имъ Господь рѣзвости, али нѣтъ, съ ума ли, сдуру — отрѣзокъ-то съумѣли отцапать!

— Да Стёшкино болото всучили! — подхватилъ блѣднорусый.

— Стой, стой! — завопилъ дѣдушка Мокей и даже привсталъ, причемъ обнаружилось, что спина у него колесомъ. — Про что-жь я и говорю. Про то и говорю — горячъ былъ сударь Иванъ Петровичъ… ась? Помолчи, помолчи, Листарка! (такъ звали блѣднорусаго мужика). Слухай, купецъ. Вотчина придавая была, придавая. Мы за Евлень-Марковной отошли… князя Тибякина дочь… ась?… барыня ваша теперешняя.

— Какая она наша барыня… плакса! — посмѣиваясь, возразилъ староста.

— Слезы роняетъ, причины не знаетъ! — съ хохотомъ подхватилъ Илья Евдокимычъ.

Толпа такъ и загрохотала. Только Листарка не засмѣялся, а презрительно скривилъ губы и сказалъ:

— Нѣтъ у насъ господъ опричи царя земнаго да царя небеснаго… Будя! — но за шумомъ его словъ не слыхали.

— Брешете! Иванъ Петровичъ умственный былъ! Отецъ былъ! — сердито закричалъ Мокей. — Сколько въ округѣ господъ… кхи, кхи… О чемъ бишь?… Красавецъ былъ изъ себя, да!… И Евленья Марковна красовита… А приданыхъ сто восьмнадцать душъ… да въ другомъ уѣздѣ двѣ деревни — Иванъ Петровичъ продалъ… Хе, хе, хе, все, бывало, картинки малюетъ, либо съ ружьецомъ. А билъ за что… ась? То-то и оно-то! Гараська женѣ два ребра перешибъ… Митяя опять-таки за жену…

— Что-жь онъ у васъ, бабій заступникъ, что-ль, былъ? — язвительно спросилъ Егоръ Севастѣевъ.

— Кхи, кхи… заступникъ…

Опять раздался хохотъ.

— Сластникъ! — вырывались голоса.

— Приспѣшникъ бабій.

— Сластникъ! — передразнилъ старичокъ. — А жили какъ?… Ну-кось, чья барщина супротивъ мансуровской?… Дуги, лошади, телѣги… Что скота, что хлѣба… Щи, щи… кажинный Божій праздникъ щи съ убоиной ѣли!… Дай-то Господи такихъ сластниковъ…

Но тутъ на дѣдушку Мокея накинулись со всѣхъ сторонъ. Листарка вскочилъ съ лавки и закричалъ:

— Ну-ко открывайся, старый песъ, дѣти-то твои чьего заводу?

Въ отвѣтъ на этотъ крикъ сзади протѣснился сынъ Мокея, здоровый мужикъ съ бѣльмомъ, и, засучивая рукава, возопилъ:

— А не хочешь по мордѣ за такія слова?… Смутьянъ!

— Тронь!

— И трону.

— И тронь!

На нихъ зашумѣли. Листарку кто-то толкнулъ на лавку. Мокѣева сына схватили за руки. Но разъяренные мужики рвались другъ къ другу, особенно Листарка, который весь побѣлѣлъ отъ злости. Поднялся невообразимый шумъ. Однако, Илья Евдокимычъ сразу нашелся: Мокѣеву сыну онъ поднесъ водки и пригласилъ за столъ, а насчетъ барина сказалъ такое словечко, что всѣ такъ и полегли животами, а бобылка, закрывшись фартукомъ, шарахнулась за печку.

— Кабы онъ съ усиліемъ… — бормоталъ сконфуженный Мокей. — Милушки мои! Коли ежели бы онъ съ усиліемъ… дуромъ бы ежели ломилъ…

— Вотъ Петра Иваныча нельзя охаять, — сказалъ староста съ очевидною цѣлью выручить старика.

— Что-жь… и Пётра Иванычъ…

— Ладно! — вмѣшался тонкій голосокъ, — а кто отрѣзокъ-то приспособилъ? Кто, будучи посредственникомъ, народъ на дорогахъ замаялъ? Для вашей, говоритъ, пользы! А у меня, курлацкую гать настилали, кобыла издохла.

— Чуда-жъ! — проговорилъ до сего молчавшій степенный мужикъ. — Чудакъ, это, братцы мои, Петръ Иванычъ. Я тогда въ старостахъ ходилъ. Отрѣзочекъ, говорю, сударь, вы ужь мужичкамъ прожертвуйте. Клочокъ махонькій, а вы, молъ, и махонькимъ клочкомъ по рукамъ, по ногамъ насъ свяжете. А! говоритъ, и свяжу! И знаешь, зачѣмъ свяжу? Желательно мнѣ, чтобъ вы училишшу открыли, да чтобъ кабаковъ у васъ не было… Такъ-то вотъ. Ну, и что же?… Самъ года два спустя померъ, училишши нѣтути… А что касательно кабаковъ…

Степенный мужикъ умолкъ.

— Ха, ха, ха! — загремѣлъ Илья Евдокимычъ, — кабаковъ нѣту, а вольною продажей вся деревня промышляетъ. Такъ, что ли?

Но на это прямого отвѣта не послѣдовало.

— Должно спьяну удумалъ вольныхъ людей обвязывать! — сказалъ Листарка.

Староста строго посмотрѣлъ на него.

— То статья особая! — проговорилъ онъ. — Грѣхъ попутаетъ — всякій сопьется. Нечего зря болтать.

— Да и запилъ-то Петръ Иванычъ почитай не задолго до смерти, — поддержали старосту изъ толпы. Листарка опять презрительно скривилъ губы.

— Нѣтъ, я что говорю, старички, — продолжалъ степенный мужичокъ какимъ-то осторожнымъ голосомъ, — хорошо теперь Евленья Марковна не утѣсняетъ, а доведись… наплачешься съ этимъ отрѣзкомъ. И ужь чего-жь бы лучше, кабы намъ самимъ, къ примѣру… — и онъ искоса взглянулъ на Илью Евдокимыча.

— Обдумалъ! — громогласно перебилъ Прытковъ. — Какъ тебя звать-то… Досифеемъ? А по батюшкѣ величаютъ… Степанычемъ? Ну, Досифей Степанычъ, попалъ ты пальцемъ въ небо. Выкушай-ко!… Ничего, ничего, не церемонься, у насъ своя, не купленная. Господинъ староста! пригубьте вашу порцію!… Господа старички, будьте на столь благосклонны!… Ну, давай, братцы, сурьезно говорить. Положимъ, сойдусь я съ барыней, сниму. Ужели-жь я кровь на кровь пойду? Кто я такой? Баринъ ли, аль изъ чиновниковъ, аль поповской породы? Илья Прытковъ, вотъ кто я такой, Владимірской губерніи крестьянинъ-собственникъ. Вотъ онъ сидитъ — кумъ мнѣ; съ недѣлю мѣста пріѣхалъ съ родины. Спросите-ка, анъ и по сіе время близкіе мои сродственники за сохой ходятъ, землю-матушку ковыряютъ, трудовымъ потомъ обливаются. Возьму-ль я на себя такую гнусность?.... Отрѣзокъ!… Да я первымъ долгомъ подъ выгонъ вамъ его сдамъ… Господи Владыко! Сосѣди! землепашцы! труженики! да обижать.... А по-нашему, по-купецки, вотъ какъ: сработалъ — загребай деньги, на подушное нужда пришла — загребай деньги! Пахота, жнитво, сѣвъ, извозъ, молотьба, масло стану бить, быковъ кормить, — растопыривай, ребята, карманы, богатѣй, ха, ха, ха! Эхъ, вы, мякинники, шутъ васъ истолки въ ступѣ! — Илья Евдокимычъ сунулъ въ бокъ сосѣда, потомъ другого.

Опять грянулъ смѣхъ.

— Ужь дай-то Богъ! — на-перебой говорили мужики. — Намъ отъ Мансурихи ни печали, ни радости.

— Спроваживай нашу плаксу, да и зачинай колесо… покупецки!

— Заработковъ совсѣмъ рѣшились. Соломкой да мякинкой норовитъ старая вѣдьма!

— Какіе заработки: посѣвъ совсѣмъ сократила.

— Двѣсти десятинъ въ залежь пустила, хрычовка: я, говоритъ, можетъ, овецъ заведу.

— Дожидайся, заведешь!

— Колотовка!

— Нюня!

— Нѣтъ, она вотъ кто, — со смѣхомъ подхватилъ староста: — я намеднись возилъ податя въ городъ, а исправникъ Сергѣй Сергѣичъ говоритъ: что ваша одичалая жива? Княжна одичалая! Такъ писаря, которые были, такъ и надорвались со смѣху… ха, ха, ха! А за ней недоимокъ шестьсотъ цѣлковыхъ!

— И впрямь одичала. Дѣло не дѣло — день въ полѣ шлындаетъ, а ночью запрется съ богомолкой Лукерьей, службы служитъ… ха, ха, ха!

— Послушайте, старички, изъ скотины не утѣсняетъ, — вставилъ степенный мужичокъ.

— А попадись-ко! Только слава, что штрафу не беретъ, а ужь нахнычетъ, нажалится, наверезжитъ… Да обругай ты, ради Христа, отпусти только душу на покаянье… нытиха!

— Это-съ чего же она все ноетъ? — освѣдомился Егоръ Севастѣевъ.

— Спроси. Сынъ, говоритъ, единоутробный скончался, внучаты далеко, вы, злодѣи, и рады изобидѣть сироту. Ихъ, и не любитъ же она мужиковъ!

— Сиротка! — воскликнулъ Илья Евдокимычъ, — пятьсотъ десятинъ вѣчности, ха, ха, ха!

— Сыниной жены-то, невѣстки-то ейной, аль не осталось? — продолжалъ допрашивать Колодкинъ.

— Ну, съ невѣсткой мы, братъ, и сами не знаемъ, что подѣялось. Жили съ Петромъ Иванычемъ, прямо надо сказать, за любезную душу. На музыкѣ отжариваетъ, дѣти, гости… Ну, хорошо! Только поставили Петра Иваныча посредственникомъ, онъ и привези себѣ писарька. Вальяжный такой парень. Ладно. Туды-сюды, она возьми съ писарькомъ-то и сбѣжи… то-ись Наталья-то Сергѣевна. Ловко? А послѣ того, слышимъ, руки на себя наложила. А вскорѣ и баринъ померъ. Вотъ оно, братъ, какой грѣхъ.

— По дѣломъ вору мука, — отрубилъ Колодкинъ. — А внучаты гдѣ? Сколько внучатъ-то?

— Было двое… Андрей-то Петровичъ въ Питерѣ. Ни то служитъ, ни то… Богъ ихъ знаетъ. Годовъ, чай, восемь въ вотчину не наѣзжалъ.

— Ну, а еще?

На это тоже отвѣтили не сразу. Наконецъ, староста кашлянулъ и нерѣшительно проговорилъ:

— Барышня есть… Лизавета Петровна. То-ись эфто мы такъ располагаемъ… Потому какъ, напримѣръ, проживала при бабушкѣ и въ собственной теперича помѣстьи… И притомъ какъ пошла тутъ заворожка промежду господъ…

— Да чего тутъ толковать! — крикнулъ давно изъявлявшій нетерпѣніе Листарка. — Хотѣлось хрестьянъ въ крѣпость оборотить, анъ мимо! Готовили людямъ — угодили на себѣ! Мнѣ, что-ль, одному нянюшка сказывала: «Въ Сибири, говоритъ, наша барышня пески роетъ!…» Поройся-ка! Похлопочи! Узнай, каково на мужицкой шеѣ ѣздить! — и онъ въ первый разъ засмѣялся какимъ-то всхлипывающимъ, визгливымъ, невеселымъ смѣхомъ.

Въ то же время сильно хлопнули дверью и уже въ сѣняхъ послышался сердитый молодой голосъ: «Обрадовались!… Нажрались!…» А степенный мужичокъ почесалъ въ затылкѣ и, потихоньку потянувъ изъ-за спины сосѣда свою шапку, незамѣтно удалился. На Листарку закричали со всѣхъ сторонъ:

— Потишай… смутьянъ!

— Прикуси языкъ-то, коли длиненъ!

— Не наше дѣло. Что мы знаемъ?

Когда шумъ утихъ, Егоръ Севастѣевъ язвительно сощурилъ глаза, оперся подбородкомъ на кулакъ и съ растановкою произнесъ:

— А молодые-то и у васъ… поговариваютъ!

— Ничаво… пущай… не замай, господинъ купецъ! — торопливо зашамкалъ дѣдушка Мокей. — Внучёнокъ мой… Алеша… — и вдругъ просіялъ во все лицо, обнаруживая десны съ желтыми, съѣденными зубами. — Гра-амотный, господинъ купецъ!… Дай Богъ ей здоровья, барышня обучила!…