РМ 1883 (ДО)

Державинъ въ Петрозаводскѣ 1)

1) Не напечатанные документы, на которые сдѣланы ссылки въ настоящее статьѣ, заимствованы изъ архивныхъ дѣлъ олонецкаго намѣстническаго правленія.

I.

Если и теперь считается продолжительнымъ и скучнымъ двухсуточный переѣздъ на пароходѣ отъ Петербурга до Петрозаводска, то за сто лѣтъ назадъ тотъ же водяной путь былъ еще медленнѣе и утомительнѣе. Старинные путешественники не имѣли понятія объ удобствахъ теперешняго пароходнаго сообщенія и ѣздили на парусныхъ судахъ, приспособленныхъ для перевозки грузовъ. Когда не было попутнаго вѣтра или приходилось подниматься рѣкою чрезъ быстрые пороги противъ теченія, то рабочіе медленно тянули суда бичевою. Берега Невы совсѣмъ не были приспособлены для тяги судовъ, и отъ оттого то и дѣло случались остановки въ пути. Теперь пароходъ идетъ Невою не болѣе 6-ти часовъ, а за сто лѣтъ назадъ путешественники пріѣзжали въ Шлиссельбургъ только на третій день по выѣздѣ изъ Петербурга.

За Шлиссельбургомъ суда выходили изъ Невы въ громадное и бурливое Ладожское озеро, на которомъ не было ни маяковъ, ни вѣшекъ. Оно, по разсказу одного стариннаго путешественника, «весьма часто отъ вѣтровъ въ ужасное приходитъ волненіе, которое превосходитъ, кажется, колебаніе большаго моря. Прѣсная, легкая и прозрачная вода онаго дѣйствіемъ вѣтровъ вздымается отъ самаго дна и производитъ валы, страшнымъ горамъ подобные, такъ что судно болѣе по озеру взметается, нежели плаваетъ. Самые даже водяные жители, какъ-то: осетры, лососи, сиги и другія рыбы, въ глубинѣ озера не только покоя, но и безопасности себѣ не находитъ, ибо нерѣдко волнами изъ своей стихіи извержены бываютъ на сушу и достаются въ снѣдь человѣку, звѣрю и птицамъ. Въ такое время быть въ суднѣ на озерѣ и не имѣть въ спасенію своему надежнаго пристанища — есть крайность, въ совершенное отчаяніе приводящая. Тогда на для кого не важно лишиться грузу, лишиться всего имѣнія, лишь бы спасти свою жизнь».

Пройдя Ладожское озеро, суда входили въ рѣку Свирь. Многочисленные и весьма быстрые пороги на Свири теперь уже расчищены, но, несмотря на это, продолжаютъ представлять серьезное препятствіе и даже опасность для судоходства. Еще опаснѣе они были сто лѣтъ тому назадъ, когда рѣка не была искусственно урегулирована и вода въ порогахъ, по выраженію очевидца, «падала какъ бы изъ ямъ въ ямы». Въ 1785 году, академикъ Озерецковскій цѣлые девять дней поднимался Свирью въ небольшомъ суднѣ. Большія суда обыкновенно шли Свирью противъ теченія болѣе мѣсяца, если, къ несчастію путешественниковъ, не было попутнаго вѣтра. Очень трудно, а иной разъ невозможно было достать рабочихъ дли тяги судна, потому что прибрежные крестьяне лѣтомъ были заняты земледѣльческими работами. Къ тому же, не было и бичевника для судовой тяги. Оба берега рѣки были покрыты такимъ частымъ лѣсомъ, что во многихъ мѣстахъ чрезъ него нельзя было пробраться человѣку, тѣмъ болѣе невозможно тянуть суда бичевою.

При истокѣ рѣки Свири изъ Онежскаго озера, гдѣ теперь стоитъ богатое торговое село Вознесенская Пристань, сто лѣтъ тому назадъ было разбросано нѣсколько рыбачьихъ избушекъ. Въ нихъ, весною и осенью, становали рыбаки, а въ остальное время избушки стояли пустыя. 9то мѣсто называлось «Свирскимъ устьемъ». За нимъ начинается Онежское озеро, на западномъ берегу котораго находится городъ Петрозаводскъ.

Въ октябрѣ 1784 года, описаннымъ выше водянымъ путемъ ѣхалъ изъ Петербурга извѣстный всей грамотной Россіи подъ именемъ «пѣвца Фелицы» — Гавріилъ Романовичъ Державинъ. Онъ ѣхалъ въ Петрозаводскъ на губернаторство, бывшее предметомъ его давнишнихъ желаній и стоившее ему многихъ хлопотъ и заискиваній у разныхъ «милостивцевъ» и «благодѣтелей». Теперь онъ достигъ своей цѣли и, казалось бы, долженъ быть доволенъ. Между тѣмъ, было много обстоятельствъ, которыя мѣшали Державину радоваться назначенію на высокій постъ губернатора или, по тогдашнему названію, правителя Олонецкаго намѣстничества. Позади, въ Петербургѣ, еще раздавался насмѣшливо-желчный отзывъ бывшаго начальника его, генералъ-прокурора князя А. А. Вяземскаго: «пусть по моему носу полѣзутъ черви, если онъ долго просидитъ губернаторомъ». А впереди, въ Петрозаводскѣ, лежало темное будущее, сквозь густой мракъ котораго не видно было ни одной свѣтлой точки.

Новый губернаторъ былъ не въ духѣ. Онъ былъ недоволенъ доставшеюся ему далекою и неустроенною Олонецкою губерніею. Здѣсь вновь вводилось самостоятельное областное управленіе послѣ длиннаго ряда административныхъ опытовъ, причемъ Олонецкій край то получалъ самостоятельное управленіе, то перечислялся отъ одной провинціи въ другой. Во время новгородскаго владычества, территорія, занимаемая Олонецкою губерніею, входила въ составъ Обонежской пятины, которая, послѣ покоренія Новгорода Москвою, была причислена къ Новгородскому уѣзду и управлялась намѣстникомъ, жившимъ въ Новгородѣ. Въ половинѣ XVII ст. былъ учрежденъ городъ Олонецъ съ воеводскимъ управленіемъ, которому была подчинена почти вся теперешняя Олонецкая губернія, за исключеніемъ Каргопольскаго уѣзда, имѣвшаго отдѣльное воеводское управленіе. Въ 1702—1703 годахъ, города Олонецъ и Каргополь были приписаны къ Ингерманландской губерніи, переименованной въ 1710 году въ С.-Петербургскую. Затѣмъ, въ 1727 году, они были отчислены отъ Петербургской и приписаны во вновь учрежденной Новгородской губерніи, причемъ Олонецъ вошелъ въ составъ Новгородской, а Каргополь — Бѣлозерской провинцій. Въ 1773 году, Олонецъ былъ отдѣленъ отъ Новгородской провинціи и сдѣланъ административнымъ центромъ особой Олонецкой провинціи. Черезъ три года Олонецкая область была вновь приписана къ Новгородскому намѣстничеству. Затѣмъ, въ 1781 году, произошло новое измѣненіе въ судьбѣ Олонецкой области. Она была отчислена отъ Новгородскаго къ Петербургскому намѣстничёству, причемъ областныя присутственныя мѣста, въ 1782 году, были переведены изъ Олонца въ Петрозаводскъ. Наконецъ, 22 мая 1784 года, послѣдовалъ указъ объ учрежденіи особой Олонецкой губерніи, или намѣстничества, которое, вмѣстѣ съ Архангельскою губерніею, было подчинено главному управленію особаго генералъ-губернатора. Губернскимъ городомъ Олонецкаго намѣстничества былъ назначенъ Петрозаводскъ. Губернаторомъ или правителемъ вновь учрежденнаго Олонецкаго намѣстничества опредѣленъ дѣйствительный статскій совѣтникъ Гавріилъ Романовичъ Державинъ, а генералъ-губернаторомъ Олонецкаго и Архангельскаго намѣстничествъ — генералъ-поручикъ Тимоѳей Ивановичъ Тутолминъ.

Петрозаводскъ принадлежитъ къ числу молодыхъ городовъ, основанныхъ въ силу императорскаго указа при пассивномъ участіи народа. Отъ этого вся исторія Петрозаводска носитъ на себѣ казенный отпечатокъ, имѣетъ видъ канцелярской «справки», изготовленной для «пріобщенія къ дѣлу». Самыя древнѣйшія извѣстія о мѣстности, занятой Петрозаводскомъ, говорятъ о преслѣдованіи правительствомъ народнаго стремленія къ колонизаціи пустыннаго Олонецкаго края. Сюда бѣжали отъ государственной тяготы недовольные люди — раскольники, крѣпостные, рекруты. Здѣсь они расчищали дикій лѣсъ и ставили починки въ глухихъ, лѣсистыхъ мѣстахъ. Правительство посылало воинскія команды отыскивать и забирать бѣглыхъ. Одна изъ такихъ командъ, въ послѣдніе годы XVII столѣтія, случайно забрела на устье рѣчки Неглинки, впадающей въ губу Онежскаго озера. Здѣсь стояла убогая мельница да нѣсколько рыболовныхъ избушекъ, въ которыхъ останавливались наѣзжавшіе по временамъ для промысла рыболовы. Начальникъ воинской команды, — по преданію, «капитанъ гвардіи», — разговорившись съ рыболовами, узналъ, что невдалекѣ находятся рудныя залежи и что крестьяне пользуются ими для приготовленія на кузницахъ уклада и желѣза. Онъ «рапортовалъ» по начальству объ открытіи желѣзной руды. Начальство послало въ Олонецкій край иностранца Блюэра, который, на мѣстѣ нынѣшняго Петрозаводска, построилъ въ 1703 году Петровскій пушечный заводъ. Около завода образовалась слобода, гдѣ жили мастеровые. Окрестные жители прозвали новое поселеніе Петровскою слободою. Императоръ Петръ придавалъ большое значеніе Петровскому заводу, нѣсколько разъ пріѣзжалъ туда и построилъ въ слободѣ деревянную церковь во имя Петра и Павла. По смерти Императора Петра заводъ находился въ сильномъ упадкѣ, такъ что въ 1734 году работы на немъ были остановлены. Послѣ ряда разныхъ перемѣнъ на заводѣ, казенныя заводскія работы возобновились только въ 1774 году, когда былъ построенъ новый, обширный, пушечный заводъ. Съ устройствомъ этого завода, Петровская слобода пріобрѣла въ глазахъ правительства столь важное значеніе, что въ 1777 году переименована городомъ Петрозаводскомъ, который, чрезъ семь лѣтъ, былъ сдѣланъ губернскимъ городомъ Олонецкаго намѣстничества.

Петрозаводскъ, раскинутый по склонамъ возвышеннаго берега при заливѣ Онежскаго озера, въ настоящее время имѣетъ очень красивый видъ, когда подъѣзжаешь къ нему съ озера. Церкви съ золотыми крестами и бѣлые, каменные дома, расположенные на возвышенныхъ пригоркахъ, красиво перемѣшаны съ утопающею въ низинахъ и оврагахъ сѣрою массою деревянныхъ построекъ, которыя бросаются въ глаза одною пестротою крышъ, кое-гдѣ выкрашенныхъ то яркокрасною, то зеленою красками. Декораціею для этой картины служитъ лѣсъ, окружающій городъ. Прямо за городомъ начинается мелкій кустарникъ. Здѣсь преобладаетъ мягкая и свѣтлая зелень березы, кое-гдѣ прерываемая темнозелеными полосами сосняка и ельника. Но, по мѣрѣ удаленія отъ города въ вершинамъ виднѣющихся вдалекѣ горъ, лѣсъ становится крупнѣе, и въ немъ начинаетъ преобладать темная зелень хвойной растительности, которая заканчивается на горизонтѣ почти черною полосою сосноваго бора, сохранившагося на далекихъ возвышенностяхъ. Въ этомъ морѣ лѣсной зелени, кое-гдѣ, островками, выступаютъ клочки пашенъ, покрытыхъ блѣднозелеными хлѣбными посѣвами, принимающими желтый оттѣнокъ по мѣрѣ созрѣванія хлѣба. Вся эта картина производитъ очень пріятное общее впечатлѣніе, которое уничтожается только послѣ ближайшаго знакомства съ городомъ, неправильно и неудобно застроеннымъ.

Таковъ общій видъ Петрозаводска въ настоящее время. Но сто лѣтъ тому назадъ, когда подъѣзжалъ къ нему Державинъ, городъ едва ли могъ произвести пріятное впечатлѣніе на поэта, сдѣлавшагося олонецкимъ губернаторомъ. Мрачный сосновый боръ не только окружалъ городъ, но остатки стариннаго лѣса сохранялись даже среди городскихъ построекъ, загораживая ихъ своею темною зеленью. Главная достопримѣчательность города — казенный пушечный заводъ — скрывался въ лощинѣ, по которой круто падала внизъ порожистая и бурливая горная рѣчка Лососинка. Надъ лощиною, между заводомъ и берегомъ Онежскаго озера, стояли рядомъ двѣ, единственныя въ городѣ, деревянныя церкви. Къ нимъ примыкала березовая роща, разведенная при Императорѣ Петрѣ возлѣ дворца, отъ котораго въ 1785 году оставалось одно основаніе, придававшее городу своими развалинами еще болѣе грустный видъ. Около церкви и рощи стоялъ домъ генералъ-губернатора — ветхое деревянное зданіе. Отсюда городъ спускался внизъ къ берегу Онежскаго озера и тянулся по береговой линіи, занимая общее пространство около двухъ верстъ. Несмотря на такую раскинутость, въ немъ было только 375 де-' ревянныхъ обывательскихъ домовъ, большею частію построенныхъ по-крестьянски; жителей обоего пола считалось 2,851 человѣкъ. Выше церкви, на лѣвомъ берегу Лососинки, надъ лощиною, были разбросаны кое-гдѣ 18 домовъ на каменныхъ фундаментахъ, построенные на счетъ казны для помѣщенія губернскихъ чиновниковъ. Вплоть до присутственныхъ мѣстъ эти дома стояли по прямой линіи и выходили окнами на правильную улицу, проложенную по окраинѣ лощины. Видъ изъ оконъ открывался прямо на пушечный заводъ; расположенный среди низменнаго пустыря на противоположномъ берегу Лососинки. Самый крайній на этой улицѣ, ближайшій къ присутственнымъ мѣстамъ, одноэтажный домъ былъ назначенъ для помѣщенія губернатора. Дальше стояли особою группою шесть каменныхъ двухъэтажныхъ домовъ, расположенныхъ другъ противъ друга по круговой линіи; здѣсь помѣщались присутственныя мѣста. Мѣстность, окруженная присутственными мѣстами, называлась «циркульною площадью» и, по разсказамъ старожиловъ, долгое время была покрыта остатками стариннаго сосноваго бора. Въ лѣтнее время, по вечерамъ, сюда приходили гулять чиновники и, по простотѣ старинныхъ нравовъ, даже лица, занимавшія крупныя должности, забавлялись здѣсь игрою въ «рюхи». Присутственными мѣстами оканчивался городъ и далѣе тянулся сосновый боръ, гдѣ на свободѣ разгуливали медвѣди. Въ лѣсу было такъ иного медвѣдей, что петрозаводскіе жители для забавы воспитывали медвѣжатъ, которые дѣвались ручными и свободно ходили по городскимъ улицамъ.

Сто лѣтъ тому назадъ, жизнь въ Петрозаводскѣ представляла очень мало удобствъ, особенно для пріѣзжихъ чиновниковъ. Часто приходилось терпѣть нужду въ самыхъ необходимыхъ вещахъ, даже въ провизіи. Не говоря о мясѣ, иной разъ нельзя было достать и рыбы, несмотря на то, что городъ стоялъ при озерѣ, богатомъ рыбою. Торговля съѣстными припасами и преимущественно рыбою производилась на пристани, куда жители окрестныхъ селеній привозили въ лодкахъ деревенскіе продукты. Хорошо, если рыбаки привезутъ въ городъ ряпушку да вонючую, соленую пилью, — значитъ, городскіе жители будутъ имѣть къ обѣду и уху, и любимый олончанами «рыбникъ». Но бурная погода на озерѣ могла задержать рыболововъ, и тогда городъ оставался безъ провизіи. Притомъ же на пристани можно было закупить провизію только раннимъ утромъ. Чуть кто долго проспалъ, тому приходилось оставаться безъ рыбы въ обѣду. Въ лавкахъ у мѣстныхъ купцовъ можно было достать кое-какіе суровскіе товары, сахаръ и съѣстные припасы, привозимые на судахъ изъ Петербурга, Новой Ладоги, Тихвина и Весьегонска, а также хлѣбъ, доставляемый въ Петрозаводскъ, лѣтомъ — на судахъ изъ низовыхъ городовъ чрезъ Вытегру, а зимою — гужемъ изъ Вологды и Каргополя. Нѣкоторыхъ необходимыхъ предметовъ совсѣмъ нельзя было достать въ лавкахъ. Напримѣръ, чиновники и мастеровые терпѣли большую нужду въ табакѣ, котораго купцы совсѣмъ не держали въ лавкахъ, считая за грѣхъ торговать имъ.

Тихо и мирно шла жизнь купцовъ-старовѣровъ, считавшихъ за грѣхъ держать табакъ въ своихъ лавкахъ. Однообразно и скучно проводили время небогатые мѣщане и заводскіе мастеровые, цѣлый день занятые подневольною работою. И вдругъ вся жизнь маленькаго городка перевернулась вверхъ дномъ, когда нахлынула сюда толпа пріѣзжихъ чиновниковъ. Среди деревянныхъ домишекъ, построенныхъ по-крестьянски, появилась невиданная роскошь. Глухія, заросшія травою, улицы огласились шумомъ городскихъ экипажей. Подлѣ городской рощи, въ ветхомъ деревянномъ домикѣ, поселился генералъ-губернаторъ Тутолминъ, одинъ изъ самыхъ великолѣпныхъ вельможъ временъ Очакова и покоренья Крыма. Съ пріѣздомъ его, въ ветхомъ домикѣ началась блестящая, роскошная жизнь, которая заманивала сюда пріѣзжій приказный людъ и увлекала его къ подражанію той же роскоши и въ домашнемъ быту.

Тутолминъ былъ самый блестящій представитель высшаго общества конца XVIII вѣка. Онъ отличался остротою ума, любезностію и даромъ слова, коимъ одушевлялъ бесѣды; имѣлъ чрезвычайную предусмотрительность, предвидѣлъ неудачи и бралъ надлежащія мѣры въ устраненію оныхъ; любилъ прекрасный полъ и былъ любимъ онымъ, одаренный пріятною наружностію". При небольшомъ состояніи онъ любилъ жить съ царскою роскошью, и богатыми, дорогими пирами приводилъ въ изумленіе даже привыкшаго въ безумной расточительности Потемкина. На одномъ изъ такихъ пировъ высокомѣрный князь Таврическій замѣтилъ Тутолмину: «Ты такъ славно угощаешь, какъ бы въ самомъ дворцѣ, а состояніе у тебя небольшое, — возьми мои столовыя деньги». Вельможа, оскорбленный предложеніемъ подачки, отвѣчалъ: «Отъ руки монаршей все приму, отъ другихъ ничего».

Будучи назначенъ изъ гусарскихъ полковниковъ вице-губернаторомъ и вскорѣ затѣмъ губернаторомъ въ Тверь, Тутолминъ обнаружилъ рѣдкія административныя способности, но, въ то же время, роскошною жизнью сильно разстроилъ состояніе и запутался въ долгахъ. Въ Твери онъ сдѣлался общимъ любимцемъ, будучи «отъ всѣхъ за справедливаго, за умнаго и за дѣльнаго почитаемъ». Начальникъ Тутолмина, генералъ-губернаторъ Сиверсъ, не могъ нахвалиться имъ. Знаменитый государственный дѣятель екатерининской эпохи рекомендовалъ его Императрицѣ, какъ человѣка, способнаго въ скоромъ времени занять еще болѣе важное мѣсто. Въ то же время, Сиверсъ не скрылъ и слабой стороны своего любимца; онъ просилъ Императрицу, въ виду разстроеннаго состоянія Тутолмина и многихъ долговъ, пожаловать ему въ награду 500 душъ крестьянъ. Но тяжелые уроки жизни не могли исправить привыкшаго къ роскоши вельможу. Никакія пожалованія не могли быть достаточно щедры, чтобы удовлетворить всѣ барскія прихоти и затѣи Тутолмина. Онъ вѣчно нуждался въ деньгахъ, и чтобы поддержать пышность и блескъ своей обстановки, былъ принужденъ марать въ грязи вельможныя руки, принимая взятки. Вигель, вспоминая о жизни Тутолмина во время намѣстничества его въ четырехъ, присоединенныхъ отъ Польши, западныхъ губерніяхъ, даетъ слѣдующій характерный отзывъ: «онъ любилъ жить по-царски, и самыя щедроты Императрицы были недостаточны для поддержанія его пышности, а поляки на колѣняхъ подносили ему золото». Впрочемъ, любя хорошо пожить, Тутолминъ, въ то же время, умѣлъ и работать. Будучи переведенъ изъ Твери губернаторомъ въ Екатеринославль, онъ такъ много сдѣлалъ для устройства Новороссійскаго края, что самъ «великолѣпный князь Тавриды», Потемкинъ, позавидовалъ его славѣ. Незадолго до поѣздки Императрицы въ Крымъ, Потемкинъ, «для присвоенія себѣ всей славы водвореннаго Тутолминымъ порядка и благоустройства», постарался удалить его изъ Екатеринославля и, въ этихъ видахъ, выхлопоталъ ему высокій постъ архангельскаго и олонецкаго генералъ-губернатора.

Поселившись въ Петрозаводскѣ, новый генералъ-губернаторъ удивилъ здѣшнихъ жителей невиданною ими роскошью. По свидѣтельству современника, служившаго въ Петрозаводскѣ, «Тутолминъ былъ самый пышный генералъ-губернаторъ. Когда выѣзжалъ, то его всегда конвоировала большая свита штабъ и оберъ-офицеровъ и вновь сформированные драгуны. Въ табельные дни обѣдалъ онъ у подножія трона, а всѣ прочіе за большими столами; вечеромъ давался балъ съ церемоніею придворною. На балы приглашались всѣ жители, и служащіе, и дворяне, и купцы. Балы были веселые и оканчивались въ 3 часа». Домъ генералъ-губернатора въ Петрозаводскѣ назывался «дворцомъ». Для житья въ лѣтнее время, Тутолминъ выстроилъ загородную дачу на Древлянкѣ, въ мѣстности гористой и покрытой сосновымъ боромъ, откуда открывался величественный видъ во всѣ стороны на многіе десятки верстъ. Роскошная дача занимала вершину холма, на склонѣ котораго былъ раскинутъ городъ. Всѣ городскія постройки, перемѣшанныя въ живописномъ безпорядкѣ, виднѣлись изъ оконъ дома. Дальше, за городомъ, открывался видъ на обширный заливъ Онежскаго озера, окаймленный на противоположномъ берегу террасами гранитныхъ скалъ, вершины которыхъ покрыты сосновымъ лѣсомъ. Влѣво за заливомъ, будто огромное зеркало, блестѣли на солнцѣ спокойныя воды озера Логмозера, весело выглядывавшаго изъ мрачной, болотистой и лѣсистой низины. Еще далѣе влѣво, чуть замѣтною свѣтлою змѣйкою извивалась рѣка Шуя, съ частыми деревнями по берегамъ, и скрывалась въ туманныхъ очертаніяхъ далекаго лѣса, застилавшаго горизонтъ. Вправо отъ залива красиво расположена группа Иванскихъ острововъ, а за ними разстилался необъятный просторъ Онежскаго озера. Возвышенность, на которой Тутолминъ выстроилъ дачу, по направленію къ городу имѣла отлогій склонъ, а вправо круто падала внизъ. Здѣсь, въ лощинѣ, съ шумомъ бѣжала по камнямъ рѣчка Лососинва. За нею на далекое пространство виднѣлись лѣса, которые то поднимались на высокія горы, то сползали въ глубокія низины. Лучшаго, болѣе живописнаго мѣста Тутолминъ не могъ бы отыскать для постройки великолѣпнаго загороднаго дома, слѣды котораго, занимающіе обширное пространство, виднѣются еще теперь. Старожилы разсказываютъ, что передъ домомъ стояли пушки, которыя ежедневно залпомъ возвѣщали городу полдень.

Любя пышность, Тутолминъ требовалъ себѣ отъ подчиненныхъ чисто царскихъ почестей. Особенно великолѣпны были поѣздки его по намѣстничеству. Впереди его двигался обозъ подъ присмотромъ одного изъ крупныхъ губернскихъ чиновниковъ; напр., когда, въ апрѣлѣ 1785 года, Тутолминъ отправился въ отпускъ въ Петербургъ, то съ обозомъ его ѣхалъ совѣтникъ казенной палаты. Въ городахъ генералъ-губернатору дѣлались пышныя встрѣчи, необыкновенныя для нашего времени. Въ одномъ частномъ письмѣ 1786 года сохранилось весьма любопытное описаніе встрѣчи его въ Петрозаводскѣ, по возвращеніи изъ непродолжительной поѣздки въ Архангельскъ. «Сего апрѣля 9 числа, — говорится въ этомъ письмѣ, — Тимоѳей Ивановичъ къ намъ пріѣхалъ и былъ встрѣченъ со всею имъ желаемою почестію, т.-е. за 500 верстъ, въ Каргополь, на встрѣтеніе его высланъ былъ совѣтникъ; потомъ за 25 верстъ на первую станцію высланъ былъ другой совѣтникъ, и къ нему-жъ въ сотоварищество выпросился самъ волонтеромъ Ставинскій (тоже совѣтникъ), чтобы тѣмъ болѣе умножить его ассистенсію. При въѣздѣ въ городъ, на городской границѣ, встрѣченъ былъ комендантомъ съ конвоемъ и купечествомъ и, въ препровожденіи всей свиты, когда показался онъ въ виду города, то началась пушечная канонада и продолжалась во все шествіе его до самаго дворца, гдѣ, при выходѣ изъ кареты, онъ и съ супругою принятъ былъ предъ крыльцомъ губернаторомъ и первостепенными чиновниками».

Тутолминъ чрезвычайно радушно принялъ Державина цо пріѣздѣ его въ Петрозаводскъ. Молодой губернаторъ не могъ нахвалиться «вниманіемъ, уваженіемъ и ласкою» со стороны генералъ-губернатора. Повидимому, оба они очень подружились между собою и каждый день посѣщали другъ друга", особенно Державинъ часто бывалъ у Тутолмина.

Въ декабрѣ 1784 года, генералъ-губернаторъ открылъ Олонецкое намѣстничество «съ довольнымъ по здѣшнему мѣсту празднествомъ и великолѣпіемъ; но какъ сіе великолѣпіе, — писалъ Державинъ въ частномъ письмѣ, — гораздо обыкновеннѣе простаго, какого ни-есть столичнаго града церемоніала, то и думаю, что не заслуживаетъ подробнаго описанія».

II.

Державинъ, несмотря на свое высокое служебное положеніе и умственное развитіе, мало выдѣлялся въ нравственномъ отношеніи изъ той приказной среды, въ которую попалъ въ Петрозаводскѣ. Онъ сразу вошелъ въ обычный обиходъ приказной жизни, втянулся во всѣ канцелярскія мелочи и дрязги, и сдѣлался истымъ провинціальнымъ чиновникомъ. Приказная жизнь поглотила въ себя всего Державина, такъ что для него перестали существовать всѣ другіе интересы, помимо интересовъ обыденной приказной жизни. Во все время службы правителемъ Олонецкаго намѣстничества, онъ не написалъ ни одной рифмованной строчки, исключая плохаго переложенія одного псалма Давида. По за то онъ оставилъ послѣ себя въ казенныхъ архивахъ цѣлую массу оффиціальныхъ кляузныхъ бумагъ, въ которыхъ яркими чертами выступаютъ картины тогдашней приказной жизни. Его высокое служебное положеніе и умственная даровитость поставили его въ центрѣ, вокругъ котораго, въ теченіе цѣлаго года, вращались всѣ интересы приказной жизни. Но, при этомъ, самъ онъ отнюдь не былъ нравственно выше приказной среды, и если личность еГо въ болѣе рѣзкихъ очертаніяхъ выступаетъ изъ толпы приказнаго люда, то не иначе, какъ въ качествѣ наиболѣе типичнаго представителя своей среды.

По прибытіи въ Петрозаводскъ, Державинъ не нашелъ здѣсь мѣстнаго приказнаго общества, бытъ котораго вылился бы въ опредѣленную форму, гдѣ господствовали бы извѣстныя традиціи, сила которыхъ подавляетъ и подводитъ подъ одну мѣрку всякую личность, вновь вступающую въ это общество. Онъ ѣхалъ изъ Петербурга во вновь учрежденную губернію, гдѣ еще не было мѣстнаго чиновничества, или было слишкомъ мало. Одновременно съ нимъ ѣхали сюда искать счастія чиновники изъ разныхъ мѣстъ Россіи. Всякаго, кто бы ни попросился на службу въ Олонецкую губернію, принимали съ большою радостью, не справляясь, что за человѣкъ онъ и каково его прошлое. Но и за всѣмъ тѣмъ чиновниковъ было недостаточно. Чтобы наполнить присутственныя мѣста чиновниками, награждали чинами желающихъ перейти на службу изъ другихъ губерній. Получивъ высшіе чины, пріѣзжіе чиновники могли въ Олонецкой губерніи занимать и должности съ высшими денежными окладами, чѣмъ на родинѣ. Что же касается писцовъ, то они набирались очень оригинальнымъ способомъ изъ духовныхъ школъ. Сосѣдніе архіереи высылали къ генералъ-губернатору сразу цѣлыя артели, человѣкъ въ 10—20, не окончившихъ курса учениковъ духовныхъ училищъ. Между ними были и взрослые молодые люди 20—25-ти лѣтъ, и мальчики 13—14-ти лѣтъ. Генералъ-губернаторъ обыкновенно дѣлалъ распоряженіе — «помѣстить ихъ на лучшія копеистскія ваканціи для поощренія другихъ къ вступленію въ статскую службу и для скорѣйшаго укомплектованія праздно-остающихся приказно-служительскихъ мѣстъ». При недостаткѣ приказныхъ служителей, между ними попадались и убогіе старики, вродѣ бывшаго въ Повѣнецкомъ нижнемъ земскомъ судѣ подканцеляриста Дьяконова, котораго т. п. Тутолминъ, во время ревизіи, нашелъ, «не токмо способностей, но чувствъ и памяти неимѣющимъ», почему и отослалъ его въ петрозаводскій приказъ общественнаго призрѣнія, предписавъ «о принятіи его и о доставленіи ему покрова и пропитанія въ богадѣльнѣ». Случаи, подобные этому, были нерѣдки. Такъ, въ январѣ 1786 года, вытегорскій городничій доносилъ Тутолмину, что при городническихъ дѣлахъ «остается одинъ копеистъ Романовъ, который, по старости лѣтъ, за худымъ зрѣніемъ и слабостью здоровья, а болѣе по неспособности и незнанію въ дѣлахъ, исправлять текущія по городническому правленію дѣла не въ состояніи». Да и вообще въ оффиціальныхъ бумагахъ того времени постоянно слышатся жалобы на «весьма великій недостатокъ приказныхъ служителей».

Для характеристики нравовъ служилыхъ людей конца XVIII столѣтія слѣдуетъ отмѣтить одну весьма замѣчательную черту, — это любовь къ литературѣ, весьма сильно распространенная въ кругу гражданскихъ и военныхъ чиновниковъ. Въ то время чиновничество, несмотря на всѣ свои недостатки, составляло самый интеллигентный классъ русскаго общества. Образованное и даровитое юношество стремилось исключительно на государственную службу. Его заманивало сюда желаніе захватить въ руки власть и пріобрѣсти политическое значеніе, такъ какъ служилое сословіе было политическою силою, заправлявшею судьбами русскаго государства.

Въ силу того, что образованіе и политическое значеніе были преимущественнымъ достояніемъ служилаго сословія, и литературная жизнь ограничивалась почти исключительно этимъ сословіемъ. Тогдашніе литераторы непремѣнно были чиновниками, а простые чиновники старались сдѣлаться литераторами. Литература была для чиновниковъ выставкою ихъ умственныхъ талантовъ. Всякій, мало-мальски образованный и выдающійся талантами, чиновникъ старался напечатать собственное сочиненіе, или переводъ съ посвященіемъ какому-нибудь «милостивцу», или «благодѣтелю», — своему начальнику, или иному крупному чиновнику. Это дѣлалось въ тѣхъ видахъ, чтобы начальство обратило вниманіе на литератора-чиновника и оказало ему поощреніе по службѣ.

Стихотворство было особенно въ большомъ ходу между чиновниками. Оно было модною болѣзнью, которою заразилось все тогдашнее интеллигентное общество. Чиновники, никогда не писавшіе ничего, кромѣ отношеній и доношеній, усердно принялись подбирать рифмы. Старики-генералы ломали сѣдыя головы надъ стихотворною галйматьею. Государственные люди писали въ стихахъ резолюціи на оффиціальныхъ бумагахъ. И что за курьезныя вещи выходили изъ-подъ пера этихъ импровизованныхъ стихотворцевъ!… Напримѣръ, помощникъ экзекутора въ сенатѣ, Ахвердовъ, сообщая петербургскія новости въ письмѣ къ Державину, «въ бытность его тамбовскимъ губернаторомѣ, вдругъ, ни съ того, ни съ сего, обращается къ нему въ стихахъ:

Пасись, овечка дорогая,

На жесткихъ правоты лугахъ

И, сердца пламень утоляя

Невинной честности въ струяхъ,

Ищи ты счастія въ себѣ;

Посѣй, примѣромъ научая,

Звѣрей тамбовскихъ ты въ душахъ,

Желанье слѣдовать тебѣ.

„Этого, конечно, вы отъ меня не ожидали, — продолжаетъ прозою помощникъ экзекутора, — да какъ утерпѣть, чтобъ-таки во весь вѣкъ свой не намарать стиховъ? Въ сію заразительную болѣзнь едва ли кто не впалъ, кто только грамотѣ знаетъ“.

Да и зачѣмъ нужна была грамота тогдашнимъ стихотворцамъ? — писали стихи даже люди незнакомые съ грамотою, вродѣ престарѣлаго, увѣчнаго и хвораго генерала Ртищева. Въ отвѣтъ на стихотвореніе Державина, онъ писалъ къ нему въ прозѣ — рукою писаря, а въ стихахъ — собственноручно: „Похвала, коею угодно было вашему высокопревосходительству почтить меня въ стихахъ, излившихся изъ вашего творческаго пера, произвела во мнѣ столь пріятное расположеніе, что отъ единаго движенія чувствъ, безъ способностей къ стихотворству, мгновенно рѣшился доказать благодарность мою покорнѣйшею просьбою:

Въ отвѣтѣ, четырехъ стихахъ, на ваши строчки

Поставте сами вы въ моихъ, гдѣ надо, точки:

Воспѣть хвалу и Богу и Фелицѣ Державинъ

Речетъ свѣтъ у всѣхъ народовъ славянъ

Любить Отечество достоинство Его

И Росскій воинъ чтитъ за друга своего“ *).

) Соч. Держ., т. VI, стр. 285.

Даже самъ генералиссимусъ А. В. Суворовъ не избѣжалъ модной болѣзни, — и онъ написалъ стихи въ письмѣ къ Державину. А бывшій секретарь генералиссимуса, Фуксъ, разсуждая съ Державинымъ о войнѣ 1812 года, писалъ: „Позвольте мнѣ, никогда стиховъ не писавшему, отважиться въ первый разъ поднесть съ должнымъ къ вамъ высокопочитаніемъ слѣдующіе два стиха:

Чрезъ годъ отъ Фабія погибнулъ Аннибалъ,

А здѣсь въ два мѣсяца колоссъ Европы палъ.

Такъ точно война нынѣшняя есть чудо“! *)

) Соч. Держ., т. VI, стр. 252.

При Державинѣ въ Петрозаводскѣ было нѣсколько чиновниковъ, имѣвшихъ большее или меньшее отношеніе къ тогдашней литературѣ. Поэтъ-губернаторъ привезъ съ собою изъ Петербурга и опредѣлилъ въ петрозаводскій приказъ общественнаго призрѣнія А. М. Грибовскаго, извѣстнаго въ литературѣ переводами. Сатирикъ Н. О. Эминъ служилъ экзекуторомъ въ Олонецкомъ намѣстническомъ правленіи. При намѣстникѣ состоялъ на службѣ О. Т. Поспѣловъ, извѣстный переводами изъ Тацита. Самъ намѣстникъ Тутолминъ, бывши екатеринославскимъ губернаторомъ, писалъ стихи въ похвалу Потемкину. Такимъ образомъ, въ маленькомъ провинціальномъ городкѣ собралось, повидимому, замѣчательное богатство литературныхъ силъ. Можно было бы ожидать, что изъ нихъ составится литературный кружокъ, который будетъ имѣть благотворное вліяніе на мѣстное общество. Но на самомъ дѣлѣ ничего этого не вышло. Литература не связала чиновниковъ-литераторовъ въ одинъ сильный кружокъ. Дѣло въ томъ, что они были не настоящіе литераторы, а диллетанты въ литературѣ. Ихъ профессіею была служба; наиболѣе живой интересъ для нихъ представляли служебныя отношенія и жизнь приказнаго общества, въ которомъ они вращались. Оттого они, живя въ Петрозаводскѣ, не занимались литературою, но всецѣло погрузились въ службу и дѣланіе карьеры, — писали отношенія и исполняли предписанія, кляузничали и сплетничали, дрались и мирились.

Пріѣхавшіе въ Олонецкую губернію одновременно съ Державинымъ, крупные и мелкіе чиновники явились сюда совершенно новыми людьми, неимѣвшими корня въ населеніи. Жизнь мѣстнаго населенія — купечества, мѣщанства и крестьянства — была чужда и незнакома имъ. Не было даже мѣстнаго дворянскаго элемента, около котораго могли бы сомкнуться пріѣзжіе чиновники. къ тому же, нахлынувшіе сюда изъ разныхъ мѣстъ Россіи чиновники не имѣли никакой общей связи другъ съ другомъ. Между ними не было не только могучаго въ приказномъ быту родства, но даже просто стариннаго знакомства. Весь этотъ сбродъ представлялъ изъ себя какую-то безформенную массу, сырой матеріалъ, изъ котораго только со временемъ могло сформироваться мѣстное приказное общество. Но, въ то же время, каждый изъ пріѣхавшихъ въ Олонецкую губернію чиновниковъ, по своей нравственной физіономіи, мало чѣмъ отличался отъ другаго такого же чиновника. Всѣ они были представителями одного и того же, общаго для всей Россіи, вѣками выработаннаго, приказнаго типа. Они съ молокомъ матери всосали въ себя приказныя традиціи и съ малолѣтства усвоили всѣ пороки и недостатки приказнаго сословія, — кляузничество, произволъ, хищничество, раболѣпство и т. д.

Всѣ недостатки тогдашняго приказнаго люда неминуемо должны были съ особенною рельефностью выступить въ первое время по открытіи Олонецкой губерніи. Приказнымъ было скучно въ новомъ, незнакомомъ мѣстѣ, да, къ тому же, и дѣлать имъ было нечего. Во вновь открытыхъ присутственныхъ мѣстахъ долгое время не было никакихъ занятій. Такъ, приверженецъ Державина, совѣтникъ намѣстническаго правленія, Свистуновъ, въ концѣ 1785 года, въ своемъ объясненіи сенату по поводу командированія въ Каргополь на слѣдствіе стряпчаго верхняго земскаго суда, Салвова, писалъ: „Въ верхнемъ земскомъ судѣ, въ коемъ онъ (Салковъ) при должности находится, онъ тогда ничѣмъ не былъ занятъ, ибо въ ономъ, съ самаго открытія губерніи по 28 число іюля, совсѣмъ никакихъ дѣлъ не было, а и въ томъ мѣсяцѣ вступило въ 1-й департаментъ на ревизію только два дѣла да третіе 18 августа, а во 2-й департаментъ и понынѣ ни откуда ни одного дѣла не вступало. Чему доказательствомъ служитъ самое предложеніе правящаго должность генералъ-губернатора, посланное правленію отъ 28 августа, въ коемъ, между прочимъ, изъяснилъ, что верхняго земскаго суда оба предсѣдатели — Тутолминъ и Зыковъ — и засѣдатели онаго уволены были въ деревни свои, по несостоянію тогда дѣлъ въ верхнемъ земскомъ судѣ, которые въ тѣхъ отпускахъ и пробыли — предсѣдатель Тутолминъ по 10 іюня, засѣдатель Пыжовъ по 18 августа, Саванчеевъ по 28 сентября, изъ коихъ предсѣдатель Зыковъ и того суда прокуроръ Грязновъ и понынѣ къ должностямъ своимъ не явились“.

Что же оставалось дѣлать этому праздному и скучающему люду, чтобы какъ-нибудь убить время? Искали развлеченія въ винѣ, мелочныхъ дрязгахъ, кляузахъ, разныхъ приказныхъ шуткахъ. Эти шутки иногда заходили такъ далеко, что изъ нихъ выростали цѣлыя уголовныя дѣла. Такъ, въ 1785 году, Тутолминъ писалъ намѣстническому правленію, что „опредѣленный въ вытегорскій нижній земскій судъ, дворянскій засѣдатель Лихачевъ, ходя по городу съ крѣпостными людьми, чинитъ на многихъ нападенія и производитъ драки“. Въ томъ же году, въ г. Каргополѣ, былъ такой случай. На торговой площади собралась толпа народа поглазѣть на публичное наказаніе преступника. Когда преступникъ былъ приведенъ на мѣсто казни, то полицейская власть замѣтила, что некому держать его во время наказанія чрезъ палача. Не долго думая, Городничій Дерновъ пріостановилъ наказаніе и, взявъ съ собою команду солдатъ, въ сопровожденіи толпы народа, отправился къ дому купца Просвирвина. Этотъ купецъ и его сынъ были когда-то публично наказаны, и на этомъ основаніи Дерновъ потребовалъ, чтобы они отправлялись на мѣсто казни держать преступника. Посланные Дерновымъ въ домъ солдаты нашли тамъ изъ мужчинъ одного старика Просвирнина, который, оказавъ сопротивленіе, успѣлъ скрыться. Тогда солдаты схватили жену и двухъ невѣстокъ хозяина, не давши имъ даже прилично одѣться. Дерновъ повелъ этихъ трехъ женщинъ, подъ карауломъ и въ сопровожденіи толпы народа, на мѣсто казни. Здѣсь, несмотря на протестъ со стороны народа, палачъ приказалъ имъ держать преступника во все время наказанія.

Самою лучшею характеристикою приказныхъ нравовъ того времени можетъ служить происшествіе, случившееся въ г. Лодейномъ Полѣ, въ мартѣ 1786 года. Находившійся при Олонецкой верфи въ г. Лодейномъ Полѣ, флота капитанъ-лейтенантъ Лялинъ доносилъ государственной адмиралтейской коллегіи, что въ темную, глухую полночь, изъ примыкающаго къ верфи селенія вышла толпа вооруженныхъ, дубинами людей съ „шумствомъ“ и „безобразствомъ“. Въ этой толпѣ, состоящей изъ городскихъ обывателей, находились, между прочимъ, городничій Думашевъ и нижняго земскаго суда секретарь Краевскій съ своими дворовыми людьми, столоначальникъ городническаго правленія Шушковъ, подканцеляристъ нижняго земскаго суда Петровскій и много другихъ, которыхъ, за темнотою ночи, нельзя было узнать. Когда толпа поровнялась съ казенною кладовою, то часовой окликнулъ: „кто идетъ?“ Изъ толпы кто-то отвѣчалъ: „солдатъ!“ — и вслѣдъ затѣмъ выдвинулись городничій Думашевъ съ секретаремъ Краевскимъ и начали бранить часоваго ругательными словами. На убѣжденіе часоваго удалиться, толпа только болѣе наступала на него, а Думашевъ съ Краевскимъ продолжали свою ругань. Тогда часовой ударилъ тревогу и толпа поворотила назадъ, въ селеніе. Но вскорѣ Думашевъ и Краевскій явились съ еще большею вооруженною толпою и начали осаждать домъ Лялина, находившійся невдалекѣ отъ казенной кладовой. На крикъ Лялина часовой вторично забилъ тревогу. Самъ Лялинъ бросился изъ дома, чтобы соединиться съ своею командою. Но на крыльцѣ его встрѣтили, находившіеся впереди вооруженной кольями толпы, Думашевъ и Краевскій, „ругая его, Лялина, всякими скверными словами и неоднократно нападая со своею партіею, чтобы его, Лялина, схватить“. Въ это время команда Лялина пробилась сквозь толпу и, схвативъ Краевскаго, повела его подъ караулъ. Думашевъ былъ вынужденъ оставить Лялина и бросился догонять солдатъ, чтобы отбить у нихъ Краевскаго. На этотъ разъ побѣда осталась на сторонѣ Думашева. Но Лялинъ уже успѣлъ послать солдата въ стряпчему Протопопову съ требованіемъ помощи. Это обстоятельство напугало Думашева такъ, что онъ, собравъ свою толпу, отступилъ въ селеніе, откуда пришелъ. А, между тѣмъ, и самъ стряпчій находился „въ великомъ страхѣ“. Придя къ Лялину, онъ разсказалъ, „что онъ точно городничаго Думашева и секретаря Краевскаго, съ толпою народа идущаго изъ верфи, видѣлъ съ великимъ кривомъ и пѣснями, что онъ, стряпчій, въ разсужденіи ночи и великой тревоги, притаился за уголъ, пока та толпа мимо его пройдетъ, и въ то время слышалъ разговоръ во оной толпѣ, что весьма жалѣютъ, что не было у нихъ ножа, — еслибъ былъ, то изрѣзали-бъ въ куски; но кто сіе говорилъ и про кого именно — узнать не могъ въ разсужденіи происходящаго шуму и пѣсенъ, а притомъ тотъ стряпчій находился въ великомъ страхѣ“.