РМ 1882 (ДО)

ЧЕРЕЗЪ СТЕПИ. (разсказъ капитана Ральфа.)

Повѣсть Генрика Сенкевича.

(Переводъ съ польскаго.)

Во время моего пребыванія въ Калифорніи я однажды отправился, съ моимъ достойнымъ и храбрымъ другомъ, капитаномъ Ральфомъ, навѣстить нашего соотечественника, живущаго въ дикихъ горахъ Санта-Лючія. Онъ былъ въ отсутствіи и намъ поневолѣ пришлось просидѣть пять дней въ глухомъ ущельи въ обществѣ Стараго слуги-индійца, который, въ отсутствіе хозяина, присматривалъ за пчелами и ангорскими козами. Сообразно съ мѣстными обычаями, я спалъ большую часть дня, а ночью, у костра изъ сухихъ вѣтвей, слушалъ разсказы капитана о его похожденіяхъ и приключеніяхъ, которыя могли имѣть мѣсто только въ американскихъ пустыняхъ.

Время проходило чрезвычайно пріятно. Ночи были настоящія калифорнійскія: тихія, темныя, звѣздныя; костеръ иногда вспыхивалъ яркимъ пламенемъ и освѣщалъ могучую, но прекрасную и благородную фигуру стараго война-піонера, который, поднявъ глаза къ звѣздамъ, отыскивалъ въ памяти слѣды дорогихъ именъ и лицъ, причемъ его чело покрывалось тихою грустью. Одно изъ такихъ воспоминаній я передаю теперь такъ же просто, какъ слышалъ самъ, думая, что и читатель выслушаетъ его съ равнымъ любопытствомъ.

I.

Пріѣхавъ въ Америку въ сентябрѣ 1849 года, — началъ капитанъ, — я очутился въ Новомъ-Орлеанѣ, который въ то время былъ еще городомъ на половину французскимъ, затѣмъ отправился къ истокамъ Миссисипи, въ одну большую сахарную плантацію, гдѣ нашелъ работу за хорошее вознагражденіе. Но меня, молодаго и предпріимчиваго, угнетало сидѣнье на одномъ мѣстѣ и письменная работа; я вскорѣ все это бросилъ и повелъ лѣсную жизнь. Прошло такимъ образомъ нѣсколько лѣтъ, проведенныхъ мною и моими товарищами среди луизіанскихъ озеръ, крокодиловъ, змѣй и москитовъ. Мы жили охотой и рыболовствомъ, а отъ времени до времени сплавляли большія партіи дерева по рѣкѣ, до Орлеана, гдѣ намъ хорошо платили за это. Область нашихъ дѣйствій была очень обширна. Иногда мы достигали Кроваваго Арканзаса (Bloody Arkansas), и теперь еще мало заселеннаго, а тогда — совершенной пустыни. Такая жизнь, полная трудовъ и опасностей, кровавыхъ стычекъ съ пиратами на Миссисипи и съ индійцами, которыхъ въ то время было еще много въ Луизіанѣ, Арканзасѣ и Тенесси, закалила и безъ того необыкновенныя мои силы и здоровье, и притомъ дала мнѣ такое знаніе степи, что я могъ читать въ этой великой книгѣ не хуже каждаго краснокожаго воина. Благодаря этому знанію, когда, послѣ открытія золота въ Калифорніи, громадныя партіи эмигрантовъ почти ежедневно выѣзжали изъ Бостона, Нью-Йорка, Филадельфіи и другихъ городовъ Востока, — одна изъ нихъ пригласила меня на мѣсто предводителя, или, какъ говорятъ у насъ, капитана.

Я охотно согласился. Въ то время о Калифорніи разсказывали чудеса; у меня давно уже назрѣло намѣреніе пуститься на Дальній Западъ, однако я хорошо сознавалъ всѣ опасности моего предпріятія. Теперь пространство отъ Нью-Йорка до Санъ-Франциско можно проѣхать въ недѣлю по желѣзной дорогѣ, — пустыня начинается отъ Омака, — тогда же было совсѣмъ иначе. Всѣ эти города и городки, точно какъ разсѣянные между Нью-Йоркомъ и Чикаго, не существовали, да и само Чикаго выросло позднѣе, какъ грибъ послѣ дождя, — тогда это было скверное и никому неизвѣстное рыбацкое поселеніе, не обозначенное ни на одной картѣ. Нужно было идти съ возами, людьми и мулами чрезъ совершенно пустынный край, обитаемый грозными индійскими племенами — Вороновъ, Черноногихъ, Сіу и Павніевъ, скрыться отъ которыхъ съ большимъ количествомъ людей было почти невозможно. Они не имѣютъ осѣдлости и кружатъ по всему пространству степей за стадами буйволовъ и антилопъ. Намъ предстояло не мало труда, но всякій, собирающійся на Дальній Западъ, долженъ быть готовъ на это, какъ и на то, что не разъ придется подставлять свою собственную голову. Болѣе всего прочаго меня страшила взятая на себя отвѣтственность; но дѣло было кончено и ничего больше не оставалось, какъ готовиться къ дорогѣ. Приготовленія эти длились два мѣсяца, — телѣги нужно было привезти изъ Пенсильваніи и Питсбурга, купить муловъ, лошадей, оружіе и запастись пищей. Съ концу зимы все было готово.

Я хотѣлъ двинуться такъ, чтобы великую степь, лежащую между Миссисипи и Скалистыми торами, пройти весной; я зналъ, что лѣтомъ, вслѣдствіе жаровъ, царствующихъ на этомъ открытомъ пространствѣ, многіе люди подвергаются различнымъ болѣзнямъ. Сообразно этому я рѣшилъ вести таборъ не южною дорогой на Санъ-Люисъ, а на Айову, Небраску и Сѣверное Колорадо. Эта дорога, хотя и не обезпечивала насъ отъ индійцевъ, была самою здоровою. Мой планъ сначала возбудилъ неудовольствіе людей, принадлежавшихъ къ табору; но когда я заявилъ, что если они не хотятъ дѣлать по-моему, то чтобы искали другаго капитана, — неудовольствіе стихло и мы, съ первымъ дуновеніемъ весны, пустились въ путь. Начались для меня трудные дни, пока люди не успѣли освоиться ни со мною, ни съ условіями путешествія. Моя особа внушала довѣріе, потому что мои похожденія въ Арканзасѣ сдѣлали меня популярнымъ въ средѣ подвижнаго пограничнаго населенія; а имя Big Ralf (Большой Ральфъ), подъ которымъ меня знали въ степяхъ, не разъ уже жужжало въ уши большей части моихъ людей. Но вообще «капитанъ» или предводитель часто бывалъ, по своей обязанности, въ весьма непріятномъ положеніи. На мнѣ лежало сбирать таборъ вмѣстѣ на ночь, слѣдить днемъ, обнимать глазомъ всю цѣпь, растянувшуюся нерѣдко на цѣлую милю, назначать ночную стражу и давать разрѣшеніе на отдыхъ отдѣламъ, поочереди садящимся на телѣги.

Американцы обладаютъ врожденнымъ духомъ организаціи, но по мѣрѣ возрастающихъ трудностей въ дорогѣ энергія ослабѣваетъ, утомленіе овладѣваетъ самыми сильными и въ это время никому не хочется ни гарцовать верхомъ днемъ, ни идти на-стражу ночью; каждый наровитъ отдѣлаться отъ очередныхъ занятій и лежать по цѣлымъ днямъ на возу. Притомъ въ сношеніяхъ съ янки я долженъ былъ внушить почтеніе къ себѣ, не выходя изъ предѣловъ пріятельскихъ отношеній, что не весьма легко. Бывало, во время шествія и ночныхъ постоевъ, я былъ полнымъ господиномъ, надъ волею каждаго изъ моихъ товарищей, но во время дневныхъ остановокъ въ фермахъ и блокгаузахъ, часто попадавшихся вначалѣ, кончалась и моя роль распорядителя. Тогда каждый чувствовалъ себя независимымъ и не разъ мнѣ приходилось унимать заносчивыхъ авантюристовъ; но когда оказалось, что моя мазовецкая рука сильнѣе американской, мое значеніе быстро возрасло и послѣ мнѣ уже не приходилось встрѣчать личнаго неповиновенія. Наконецъ я зналъ уже наизусть американскій характеръ, зналъ, какъ нужно поступать, притомъ еще больше охоты и терпѣнія придавала мнѣ пара голубыхъ глазъ, поглядывавшихъ на меня изъ-подъ полотняной покрышки телѣги съ особеннымъ интересомъ. Эти глаза, также какъ и головка съ густыми золотистыми волосами, принадлежали молодой дѣвушкѣ, по имени Лиліанъ Морисъ, родомъ изъ Массачузетса, изъ Бостона. Это было хрупкое, слабое существо, съ мелкими чертами и грустнымъ, хотя совершенно почти дѣтскимъ, личикомъ.

Грусть въ такой молодой дѣвочкѣ поразила меня въ самомъ началѣ пути, но скоро занятія, связанныя съ моею ролью, отвлекли мое вниманіе на другіе предметы. Первыя недѣли, кромѣ обычнаго ежедневнаго «good morning», мы едва ли обмѣнялись парою другихъ словъ. Однако, видя молодость и полнѣйшее одиночество Лиліанъ, такъ какъ во всемъ караванѣ у нея не было ни родственниковъ, ни знакомыхъ, я иногда оказывалъ бѣдной дѣвочкѣ мелкія услуги. Охранять ее моею капитанской властью отъ навязчивости молодыхъ людей не было никакой надобности; среди американцевъ всякая молодая женщина можетъ смѣло разсчитывать если не на докучную любезность, свойственную французамъ, то по крайней мѣрѣ на полнѣйшую безопасность. Благодаря слабому тѣлосложенію Лиліанъ, я помѣстилъ ее на самую лучшую телѣгу, управляемую болѣе опытнымъ возницею Смитомъ, самъ устлалъ ей сидѣнье, на которомъ она могла спать ночью, наконецъ отдалъ въ ея распоряженіе изъ своего запаса теплую буйволовую шкуру. Лиліанъ принимала эти услуги съ чувствомъ живѣйшей благодарности и высказывала ее мнѣ при всякомъ удобномъ случаѣ. Это было кроткое, незлобивое существо. Двѣ женщины — миссисъ Гросвеноръ и миссисъ Эткинсъ, дѣлившія съ нею телѣгу, тотчасъ же сильно привязались къ ней; имя, данное ей ими Little Bird (маленькая птичка), вскорѣ стало именемъ, подъ которымъ ее знали во всемъ обозѣ. Несмотря на все это, между мною и Птичкой не было никакого сближенія, пока я не замѣтилъ какой-то особенной симпатіи и упорнаго вниманія въ ея голубыхъ, ангельскихъ глазахъ, когда они смотрѣли на меня.

Это можно было объяснить тѣмъ, что изъ всѣхъ окружавшихъ только я одинъ отличался хоть какою-нибудь благовоспитанностью; Лиліанъ же, воспитаніемъ которой, замѣтно, тщательно занимались, видѣла во мнѣ человѣка болѣе близкаго себѣ, чѣмъ прочіе. Но тогда я объяснялъ это себѣ иначе, вниманіе Лиліанъ льстило моему самолюбію, а самолюбіе подвинуло самому быть болѣе внимательнымъ къ ней и чаще заглядывать въ ея глаза. Вскорѣ потомъ я и самъ никакъ не могъ рѣшить, какимъ это образомъ я почти не замѣчалъ до сихъ поръ прелестное существо, которое во всякомъ, имѣющемъ человѣческое сердце, возбуждало самыя лучшія чувства. Съ тѣхъ поръ я полюбилъ гарцовать верхомъ около ея телѣги. Въ часы полуденной жары, страшно надоѣдавшей намъ, несмотря на раннюю весну, когда мулы еле тащились, а караванъ такъ расползался по степи, что, стоя у перваго воза, едва было можно разглядѣть послѣдній, я часто скакалъ изъ конца въ конецъ, заѣзжая безъ надобности лошадь, чтобъ еще разъ увидать эту русую головку, эти милые глазки, почти не выходившіе изъ моей головы. Сначала болѣе работало мое воображеніе, чѣмъ сердце, но мысль, что среди этихъ чужихъ мнѣ людей есть симпатизирующая мнѣ душа, наполняла меня бодростью и энергіей. Можетъ-быть это вытекало и не изъ чувства тщеславія, а изъ потребности, свойственной всѣмъ людямъ — не тратить всецѣло душу и сердце на чуждые, неопредѣленные предметы, какими являются лѣса и степи, и вмѣсто того, чтобы гибнуть, расплываясь въ пространствѣ, отыскать самого себя въ сердцѣ ближняго.

Я почувствовалъ себя менѣе одинокимъ и все путешествіе стало мнѣ представляться въ новомъ, незнакомомъ до того времени, свѣтѣ. Прежде, когда караванъ растягивался, какъ я уже говорилъ, по степи, такъ, что послѣднія телѣги терялись изъ виду, я видѣлъ въ этомъ только недостатокъ осторожности, безпорядокъ, и сильно сердился. Теперь, когда я останавливался на какой-нибудь возвышенности, видъ этихъ бѣлыхъ, освѣщенныхъ солнцемъ, ныряющихъ въ морѣ травъ возовъ, видъ конныхъ, вооруженныхъ всадниковъ, въ живописномъ безпорядкѣ разбросанныхъ по степи, наполнилъ мою душу восторгомъ и блаженствомъ. И не знаю, откуда брались у меня такія сравненія, но мнѣ казалось, что это библейскій таборъ, а я, какъ патріархъ, веду его къ землѣ обѣтованной. Бубенчики на упряжи муловъ, крики «Get up!» возницъ, какъ музыка, вторили моимъ мыслямъ, подсказываемымъ сердцемъ и природою.

Однако съ Лиліанъ дѣло не шло далѣе молчаливой бесѣды глазами; меня смущало присутствіе ея спутницъ. Притомъ съ момента, когда я замѣтилъ, что между нами уже есть что-то, чего я не могъ бы назвать, но чувствовалъ что это было, мною овладѣла какая-то странная робость. Я удвоилъ попеченіе о женщинахъ и часто заглядывалъ въ повозку, освѣдомляясь о здоровьи м—съ Эткинсъ и м—съ Гросвеноръ, чтобы такимъ образомъ сдѣлать понятными мои заботы о Лиліанъ. Послѣдняя очень хорошо поняла мою политику и это составляло какъ бы нашу тайну, скрытую для всѣхъ остальныхъ.

Вскорѣ, однако, взгляды и мимолетный обмѣнъ словъ не стали удовлетворять меня. Эта ясноволосая дѣвушка влекла меня къ себѣ съ какою-то непреоборимою силой. Я мечталъ о ней цѣлый день и даже ночью, когда, измученный объѣздомъ стражи и охрипшій отъ понуканій «All’s right», влѣзши на телѣгу и завернувшись въ буйволовую шкуру, закрывалъ глаза, чтобы заснуть, — мнѣ казалось, что и комары, и москиты, жужжащіе около меня, поютъ безъ устали имя: Лиліанъ, Лиліанъ, Лиліанъ! Она постоянно грезилась мнѣ во снѣ; проснувшись, я первою мыслью летѣлъ къ ней, но — странная вещь! — я ни разу не подумалъ, что и новое освѣщеніе, въ которомъ мнѣ представлялось все видимое, и радужная окраска всего окружающаго, и мысли мои, летящія за ея возомъ, — что все это не пріязнь или сожалѣніе къ сиротливому ребенку, а болѣе могучее чувство, отъ котораго никто не освободится, когда придетъ его очередь.

Можетъ-быть я и раньше замѣтилъ бы это, еслибы не видѣлъ, что всѣ поневолѣ подчинялись ей; я предполагалъ, что и самъ нахожусь подъ вліяніемъ очарованія дѣвушки наравнѣ со всѣми. Всѣ любили ее, какъ роднаго ребенка, — доказательства были на-лицо. Ея спутницы были простыя, весьма охочія до всякихъ дрязгъ женщины; однако я не разъ видалъ, какъ м—съ Эткинсъ, громаднѣйшее въ мірѣ существо, расчесывая по утрамъ волосы Лиліанъ, цѣловала ее съ материнскою нѣжностью, въ то время, какъ м—съ Гросвеноръ отогрѣвала въ своихъ рукахъ иззябшія за ночь ручки дѣвушки. Мужчины въ равной степени окружали ее нѣжнѣйшими попеченіями. Въ караванѣ былъ нѣкто Генри Симпсонъ, молодой авантюристъ изъ Канзаса, неустрашимый стрѣлокъ и по натурѣ хорошій малый, но такой самоувѣренный и грубоватый, что я въ первый же мѣсяцъ долженъ былъ дважды отколотить его, чтобъ убѣдить, что имѣю болѣе здоровый кулакъ и большее значеніе въ обозѣ. Нужно было видѣть этого самого Генри разговаривающимъ съ Лиліанъ: онъ, который въ грошъ не ставилъ самого президента Соединенныхъ Штатовъ, терялъ въ ея присутствіи всю свою смѣлость и самоувѣренность, обнажалъ голову и, повторяя ежеминутно: «I beg jour pardon, miss Morris!» — былъ ужасно похожъ на бульдога на привязи. Однако было видно, что этотъ бульдогъ готовъ былъ схватить каждаго за горло по мановенію той полудѣтской ручки. На остановкахъ онъ старался быть всегда при Лиліанъ, чтобы легче было оказывать ей мелкія услуги. Онъ разжигалъ костеръ, выбиралъ мѣсто съ навѣтренной стороны, устлавши его предварительно мхомъ и своими попонами; все это онъ дѣлалъ съ какой-то робкою деликатностью, которую я въ немъ не подозрѣвалъ и которая будила во мнѣ чувство, весьма близкое къ ревности.

Но я могъ злиться только въ глубинѣ сердца. Генри, когда ему не выпадала очередь стражи, могъ дѣлать все, что угодно, быть близъ Лиліанъ, тогда какъ моя очередь никогда не прекращалась. Въ дорогѣ телѣги тянулись одна за другой, иногда на большомъ разстояніи между собой; за то, когда мы вошли уже въ пустыню, во время полуденныхъ остановокъ я ставилъ ихъ въ одну поперечную линію, сомкнутую такъ, что между колесами нельзя было пролѣзть человѣку. Трудно представить, сколько трудовъ стоило мнѣ составить такую, удобную для обороны, линію! По натурѣ дикіе и непослушные, мулы, вмѣсто того, чтобы стать въ рядъ, или упирались на мѣстѣ, или не хотѣли своротить въ сторону съ убитой колеи, грызясь еще при этомъ и визжа; телѣги, круто поворачиваемыя, часто опрокидывались, а подъемъ этихъ настоящихъ домовъ изъ дерева и полотна занималъ массу времени. Визгъ муловъ, ругательство возницъ, бряцанье бубенчиковъ и лай приставшихъ собакъ, сливаясь вмѣстѣ, составляли адскій концертъ. Когда, такъ или иначе, устроишь все, нужно еще распорядиться выпряжкой скота и распредѣленіемъ, кому вести его на пастбище, а потомъ на рѣку. Въ это время люди, удалившіеся во время хода въ степь для охоты, сновали за дичиной; костры были разожжены, а я едва находилъ минуту, чтобы проглотить что-нибудь и отдохнуть.

Потомъ мнѣ предстояла почти двойная работа, когда, послѣ отдыха, нужно было двинуться впередъ, потому что запряжка муловъ вызывала болѣе возни и разговоровъ, чѣмъ распряжка. Возницы одинъ передъ другимъ торопились скорѣе выѣхать, чтобы обезпечить себѣ лучшую дорогу, по боковымъ тропинкамъ начинались ссоры, драки, проклятія, и, конечно, дѣло вслѣдствіе того затягивалось. Я долженъ былъ наблюдать за всѣмъ этимъ и ѣхать во время движенія впереди, прямо за проводникомъ, чтобъ и окрестности осматривать, и выбирать, заранѣе, удобныя, близкія къ водѣ, мѣста для ночлега. Часто у меня срывались проклятія на свою обязанность капитана. Съ другой стороны меня всего наполняла гордая мысль, что во всей той безконечной пустынѣ я первый стою лицомъ къ лицу къ ней, къ Лиліанъ, лицомъ къ моимъ людямъ, и что судьба этихъ, блуждающихъ по пустынѣ, людей находится въ моихъ рукахъ.

II.

Одинъ разъ, перейдя уже Миссисипи, мы остановились на ночь при рѣкѣ Седаръ. Растущія на берегу хлопчатныя деревья обезпечивали намъ топливо на цѣлую ночь. Возвращаясь съ мѣста, гдѣ происходили порубки, я издали замѣтилъ, что наши люди, пользуясь чудною погодой и тихимъ, теплымъ вечеромъ, разбрелись изъ табора въ степь во всѣ стороны. Было еще очень не поздно: мы обыкновенно останавливались на ночь въ пять часовъ вечера, чтобы завтра, чуть свѣтъ, выѣхать. Вдругъ я увидалъ миссъ Морисъ. Я тотчасъ слѣзъ съ коня, взялъ его подъ уздцы и приблизился къ ней, счастливый, что хоть минуту могу провести наединѣ съ ней. Я началъ распрашивать ее о причинѣ, по которой она, такая юная, рѣшилась пуститься въ дорогу, трудную и для самыхъ крѣпкихъ мужчинъ.

— Я никогда не согласился бы, — прибавилъ я, — принять васъ въ число пассажировъ, еслибы не думалъ сначала, почему-то, что вы племянница м—съ Эткинсъ; послѣ же было поздно исправить ошибку. Хватитъ ли у васъ силъ, дорогое дитя? Будьте готовы ко всему: дальнѣйшій путь можетъ быть не такимъ легкимъ, какъ пройденный.

— Сэръ! — обратила она ко мнѣ свои грустные голубые глаза, — я знаю объ этомъ, но должна ѣхать и рада, что возвращаться уже поздно. Мой отецъ въ Калифорніи, и изъ письма, которое онъ прислалъ мнѣ чрезъ Капъ-Горнъ, я узнала, что онъ вотъ ужь нѣсколько мѣсяцевъ лежитъ больной лихорадкой въ Сакраменто. Бѣдный отецъ!… Онъ привыкъ къ комфорту и только для меня поѣхалъ въ Калифорнію. Не знаю, застану ли его въ живыхъ, но чувствую, что исполняю свой долгъ, отправляясь къ нему.

Ничего было отвѣтить на эти слова, — все, что я могъ сказать противъ этого, было бы безполезнымъ. Я началъ распрашивать Лиліанъ о подробностяхъ, касающихся ея отца, и узналъ, что мистеръ Морисъ былъ «judge of the supreme court», т. е. судья высшаго государственнаго трибунала въ Бостонѣ; потомъ, потерявъ состояніе, удалился на новыя калифорнійскія розсыпи, гдѣ разсчитывалъ поправить обстоятельства и возвратить дочери прежнее положеніе. Но въ это время онъ захворалъ лихорадкой въ нездоровой долинѣ Сакраменто и, чувствуя приближеніе смерти, прислалъ Лиліанъ предсмертное благословеніе. Она же, собравши оставшіяся крохи, рѣшила пуститься къ нему. Сначала она имѣла намѣреніе ѣхать моремъ, но случайное знакомство съ миссисъ Эткинсъ за два дня предъ выѣздомъ табора измѣнило ея рѣшеніе. М—съ же Эткинсъ, родомъ изъ Тенесси, часто слышавшая разсказы товарищей моихъ съ береговъ Миссисипи о моихъ отважныхъ похожденіяхъ въ пресловутомъ Арканзасѣ, объ опытности въ путешествіяхъ чрезъ пустыню и о попеченіяхъ, которыя я оказывалъ слабымъ (послѣднее я считалъ своею обязанностью), представила меня Лиліанъ въ такихъ привлекательныхъ краскахъ, что дѣвочка, не долго думая, присоединилась къ каравану, предводительствуемому мной. Этимъ-то преувеличеннымъ расказамъ м—съ Эткинсъ, которая не преминула добавить, что я былъ «knight’омъ», и нужно приписать вниманіе миссъ Морисъ къ моей особѣ.

— Дорогое дитя! — сказалъ я послѣ ея разсказа, — будьте увѣрены, что никто не осмѣлится обидѣть васъ дорогою; что же касается вашего отца, то Калифорнія — самый здоровый край въ мірѣ и отъ тамошней лихорадки никто не умираетъ. Во всякомъ случаѣ, пока я живъ, вы не останетесь одиноки, а пока да благословитъ васъ Богъ!

— Благодарю, капитанъ, — отвѣтила она съ волненіемъ.

Мы шли дальше, а мое сердце билось все сильнѣй и сильнѣй.

Разговоръ нашъ сталъ веселѣй и никто изъ насъ не подозрѣвалъ, что скоро ясное небо надъ нами покроется сѣрою тучкой.

— Конечно, всѣ здѣсь добры къ вамъ, миссъ Морисъ? — спросилъ я, ни на минуту не думая, что этотъ вопросъ сдѣлается причиной недоразумѣнія.

— О, да, — отвѣтила она, — всѣ: и миссисъ Эткинсъ, и миссисъ Гросвеноръ, и Генри Симпсонъ, — онъ тоже весьма добръ.

Напоминаніе о Генри Симпсонѣ заставило меня вздрогнуть, какъ укушеніе змѣи.

— Генри — только погонщикъ и долженъ смотрѣть за повозками, — сухо отвѣтилъ я.

Но Лиліанъ, отдавшись теченію своихъ мыслей, не замѣтила перемѣны въ моемъ голосѣ и продолжала:

— У него доброе сердце и я ему вѣчно останусь благодарна.

— Миссъ! — прервалъ я, задѣтый за живое: — можете ему даже отдать свою руку; только немного странно, что вы избрали мен повѣреннымъ своихъ тайнъ.

Когда я сказалъ это, она посмотрѣла на меня съ удивленіемъ, но ничего не промолвила и мы въ тягостномъ молчаніи шли далѣе. Я не зналъ, что сказать ей; сердце мое было полно горечи и гнѣва на нее и на самого себя. Я чувствовалъ себя совершенно униженнымъ ревностью къ Генри и, тѣмъ не менѣе, не могъ совладѣть съ ней. Положеніе было такъ натянуто, что я коротко и сухо пожелалъ Лиліанъ покойной ночи.

— Покойной ночи! — тихо сказала она, отворачиваясь, чтобы скрыть текущія слезы.

Я сѣлъ на лошадь и поскакалъ было по направленію, откуда доносился звукъ топоровъ и гдѣ вмѣстѣ съ другими и Генри Симпсонъ рубилъ хлопчатникъ, но черезъ минуту меня охватила невыразимая злость; казалось, что эти слезы упали мнѣ прямо на серце. Я поворотилъ коня и въ мгновеніе ока былъ снова около нея.

— Отчего вы плачете, Лиліанъ? — спросилъ я, соскакивая съ лошади и заступая ей дорогу.

— О, сэръ! — прошептала она, — я знаю, что вы происходите изъ благородной фамиліи… Миссисъ Эткинсъ говорила… Но вы были такъ добры ко мнѣ…

Она дѣлала усилія, чтобы не расплакаться, но не могла докончить, — слезы душили ее.

Бѣдняжка чувствовала себя оскорбленной до глубины души моими словами: она видѣла въ нихъ какое-то аристократическое презрѣніе, мнѣ же и не снилось объ этомъ, — я просто былъ объятъ ревностью, а теперь, видя ее плачущею, мнѣ хотѣлось взять самого себя за шиворотъ и поколотить.

— Лиліанъ, Лиліанъ! — быстро заговорилъ я и схватилъ ее за руку, — вы не поняли меня. Клянусь, что не гордость говорила во мнѣ. Смотрите, кромѣ этихъ двухъ рукъ у меня ничего нѣтъ. Что мнѣ мои предки!… Что-то другое защемило мое сердце, я хотѣлъ уйти, но не могъ вынести вашихъ слезъ. Клянусь, что сказанное мною болѣе обидно для меня, чѣмъ для васъ. Вы для меня не чужды, Лиліанъ, — о, нѣтъ, иначе мнѣ было бы все равно, что бы вы ни говорили о Генри. Онъ хорошій малый… Впрочемъ, это все вздоръ. Видите, какъ мнѣ дороги ваши слезы… Простите меня такъ же чистосердечно, какъ я прошу васъ о прощеніи.

Я взялъ ея руку и прижалъ къ своимъ губамъ, и искренность, звучащая въ моихъ словахъ, нѣсколько успокоила бѣдную дѣвочку. Она не перестала плакать, только это были другія слезы, — сквозь нихъ, какъ лучъ изъ-за тучи, виднѣлась улыбка. У меня тоже стиснуло горло. Я не могъ побороть волненія; какое-то трогательное чувство воцарилось въ моемъ сердцѣ. Мы снова шли въ молчаніи, но это молчаніе не было похоже на прежнее. Теперь день клонился къ концу, погода была прелестная; въ воздухѣ, начинавшемъ меркнуть, столько еще было свѣта, что и степь, и далекія группы хлопчатника, и повозки нашего табора, и стаи дикихъ гусей, тянувшихъ къ сѣверу — все это было покрыто золотомъ и пурпуромъ. Малѣйшій вѣтерокъ не колебалъ травы; издалека доходилъ шумъ водопадовъ, образуемыхъ здѣсь рѣкою Седаръ, и ржаніе лошадей со стороны обоза. Этотъ вечеръ такой праздничный, этотъ дѣвственный край, присутствіе Лиліанъ — такъ настроили меня, что душа, казалось, хотѣла вырваться и летѣть, летѣть въ высь. Мнѣ представлялось, что я былъ какъ бы раскаченный колоколъ. Минутами мнѣ опять хотѣлось взять руку Лиліанъ, прижать ее къ губамъ и долго не отрывать, но я боялся, что это обидитъ ее. Она же шла около меня спокойная, ласковая и задумчивая. Слезы ея высохли и отъ времени до времени она поднимала на меня свои глаза; мы снова начали разговаривать и такъ дошли до обоза.

Этотъ день, столь богатый для меня ощущеніями, долженъ былъ закончиться весело: путешественники, обрадованные хорошею погодой, рѣшили устроить пикникъ подъ открытымъ небомъ. Въ седьмомъ часу, вмѣсто обычнаго ужина, развели одинъ большой костеръ, у котораго должны были происходить танцы. Генри Симпсонъ нарочно выпололъ траву на пространствѣ нѣсколькихъ квадратныхъ саженъ и, убивши землю, въ родѣ тока, посыпалъ ее пескомъ, что принесъ изъ Седара. Зрители собрались вокругъ и началась «джига», сопровождаемая негритянскими пищалками и визгомъ присутствовавшихъ. Опустивъ руки по швамъ, танцоры такъ быстро перебирали ногами, ударяя поперемѣнно то пятой, то пальцами, что трудно было разобрать эти движенія. Пищалки неистово скрипѣли; выступилъ еще танцоръ, еще и еще, и забава стала общей. Къ неграмъ присоединились и зрители, стуча въ оловянныя миски, предназначенныя для промывки золотоносной земли, или выбивая тактъ при помощи кусковъ воловьихъ ребръ, что походило на кастаньеты. Вдругъ зрители образовали «ring», кольцо, вокругъ вычищеннаго мѣста, куда выступили наши негры — Джимъ и Кроу. Первый держалъ бубенъ, обтянутый змѣиною кожей, другой — импровизированныя кастаньеты. Минуту оба смотрѣли другъ на друга, сверкая бѣлками глазъ, потомъ затянули негритянскую пѣсню, прерываемую топаньемъ и неожиданными тѣлодвиженіями, иногда грустную, иногда дикую. Протяжное «Динахъ… ахъ, ахъ», которымъ кончалось каждое колѣно, смѣнилось крикомъ, почти звѣринымъ рычаньемъ. По мѣрѣ того, какъ танцующіе разгорячались, движенія ихъ становились все неистовѣе; наконецъ, они начали ударять головой объ голову съ силой, отъ которой европейскій черепъ лопнулъ бы, какъ орѣховая скорлупа. Черныя фигуры, освѣщенныя красноватымъ свѣтомъ костра, дико мечущіяся изъ стороны въ сторону, представляли что-то фантастическое. Къ ихъ крикамъ, къ звукамъ бубна, къ визгу пищалокъ примѣшивались восклицанія зрителей: «Hurra for Джимъ! Hurra for Кроу!» и выстрѣлы изъ пистолетовъ. Когда черные, наконецъ, въ изнеможеніи упали на землю, я приказалъ дать имъ по глотку «brandy», что сразу поставило ихъ на ноги. Но въ это время раздались крики, заставлявшіе меня сказать спичъ. Шумъ и музыка мгновенно смолкли; я долженъ былъ оставить руку Лиліанъ и влѣзть на козлы телѣги. Мнѣ показалось, когда я съ высоты взглянулъ на эти, освѣщенныя огнемъ, рослыя, плечистыя, бородатыя, фигуры съ ножомъ за поясомъ, что я гдѣ-то въ театрѣ или самъ сдѣлался атаманомъ разбойниковъ. На самомъ же дѣлѣ это были хотя можетъ-быть суровыя, но твердыя, чистыя сердца; жизнь нѣкоторыхъ была можетъ-быть на половину дикою, но не преступной. Здѣсь образовался маленькій мірокъ, оторванный отъ остальнаго общества и соединившійся вмѣстѣ искать счастія и давать отпоръ несчастію. Здѣсь одна рука должна помогать другой, одинъ былъ братомъ другаго, а эта окружающая насъ пустыня и степь безъ конца заставляли суровыхъ авантюристовъ любить другъ друга. Видъ Лиліанъ, бѣднаго, безоружнаго ребенка, спокойной и безпечной среди нихъ, какъ подъ родительскою кровлей, вдохновилъ меня. Я говорилъ, что чувствовалъ, какъ пристало говорить солдату — предводителю и брату путешественниковъ. Меня прерывали ежеминутные крики: «Hurra for pole! Hurra for captain! Hurra for Big Ralf!» — и рукоплесканія; а что меня дѣлало-безмѣрно счастливымъ, такъ это то, что я замѣтилъ среди хлопающихъ загорѣлыхъ, могучихъ ладоней пару маленькихъ ручекъ, розовыхъ отъ костра и летающихъ, какъ пара бѣлыхъ голубковъ.

Кровь ударила мнѣ въ голову. Что мнѣ пустыня, и дикіе звѣри, и индійцы! Я съ энтузіазмомъ крикнулъ, что «я готовъ на все, поколочу всякаго, кто станетъ на моей дорогѣ, провожу таборъ на конецъ свѣта, и пусть моя правая рука отсохнетъ, если это неправда!» «Ура» еще болѣе громкое отвѣчало намою рѣчь, и всѣ запѣли эмигрантскую пѣсню: «I crossed Mississippi, I shall cross Missouri» (я перешелъ Миссисипи, перейду и Миссури). Потомъ мое мѣсто занялъ Смитъ, рудокопъ изъ окрестностей Питсбурга, изъ Пенсильваніи, который благодарилъ меня отъ имени всего табора, причемъ одобрялъ мой организаторскій талантъ. Послѣ Смита почти на каждомъ возу кто-нибудь да говорилъ. Нѣкоторые говорили весьма утѣшительныя вещи, — наприм. Генри Симпсонъ, который каждую минуту выкрикивалъ: «Джентльмены, пусть меня повѣсятъ, если я лгу!» Когда всѣ ораторы поохрипли, вновь раздались звуки пищалокъ, трещотокъ, снова начали танцевать джигу. А въ это время спустилась совершенная ночь, выплыла луна на средину неба и заставила своимъ блескомъ поблѣднѣть свѣтъ костровъ; люди и возы были освѣщены на половину краснымъ, на половину золотистымъ свѣтомъ. Это была дивная ночь. Шумъ нашего обоза представлялъ совершенный контрастъ съ тишиной и глубокимъ сномъ степи. Я взялъ Лиліанъ подъ руку и прогуливался съ ней по всему табору, а нашъ взоръ убѣгалъ отъ костровъ въ пространство и терялся въ волнахъ высокихъ и тонкихъ степныхъ растеній, серебряныхъ отъ мѣсячнаго свѣта и таинственныхъ, какъ привидѣнія. Мы блуждали вдвоемъ, а въ это время при одномъ изъ костровъ двое шотландцевъ «highlander’омъ» затянули на своихъ лютняхъ унылую горскую пѣсенку «Bonia Dundee». Мы остановились въ отдаленіи и нѣкоторое время слушали въ молчаніи; вдругъ я взглянулъ на нее, она опустила глаза и — самъ не знаю для чего — руку, опирающуюся на мое плечо, крѣпко прижалъ къ своему сердцу. Бѣдное сердечко Лиліанъ забилось такъ сильно, что я чувствовалъ это; мы дрожали оба, потому что узнали, что между нами есть какая-то особая связь, которая совершенно измѣняетъ прежнія отношенія. Меня точно подхватила и понесла могучая волна. Я забылъ, что ночь такая свѣтлая, что недалеко разложены костры, а около нихъ сидитъ народъ, — мнѣ хотѣлось упасть къ ея ногамъ, смотрѣть въ ея глаза. Но она, хотя сначала тоже прижалась ко мнѣ, теперь отворачивала голову, точно хотѣла укрыться въ тѣни. Я хотѣлъ говорить и не могъ, — мнѣ казалось, что я заговорю не своимъ голосомъ, или если скажу Лиліанъ слово «люблю», то упаду на-земь. Я былъ въ то время еще молодъ, несмѣлъ и хорошо зналъ, что если скажу разъ «люблю», то на все мое прошедшее падетъ завѣса, одна дверь замкнется и откроется другая, черезъ которую я войду въ новый для меня міръ. Хотя за порогомъ послѣдней я видѣлъ счастье, я удерживался, можетъ-быть ослѣпленный бьющимъ оттуда свѣтомъ. Притомъ если слово «любовь» рвется не съ губъ, а изъ сердца, то его очень трудно выговорить.

Я осмѣлился только крѣпче прижать къ груди руку Лиліанъ и молчалъ: о любви говорить не смѣлъ, о другомъ не хотѣлъ, да это и невозможно было въ такую минуту. Кончилось тѣмъ, что мы оба подняли голову кверху и смотрѣли на звѣзды, какъ люди, что молятся. Меня окликнулъ чей-то голосъ отъ большаго костра, и мы пошли; увеселенія окончились. Чтобы достойнымъ образомъ завершить весело проведенный вечеръ, эмигранты передъ отходомъ ко сну запѣли псалмы. Мужчины обнажили головы и всѣ, хотя между нами были люди различныхъ вѣроисповѣданій, опустились на колѣни и запѣли псаломъ — «Блуждая въ пустынѣ». Зрѣлище было оригинальное. Въ интервалахъ воцарилась такая тишина, что было слышно, какъ трещали костры и шумѣли на рѣкѣ водопады. Стоя около Лиліанъ, я разъ или два взглянулъ на нее: глаза ея, поднятые къ небу, свѣтились, волоса смѣшались въ безпорядкѣ и она была такъ похожа на ангела, что можно было молиться на нее.

Послѣ молитвы всѣ разошлись по мѣстамъ. Я, по обыкновенію, объѣхалъ стражу и тоже отправился спать. Но когда комары опять затянули надъ моимъ ухомъ свою всегдашнюю пѣсню: «Лиліанъ, Лиліанъ», — я зналъ уже, что тамъ, въ повозкѣ, спитъ зѣница моего ока, душа моей души и что для меня во всемъ свѣтѣ нѣтъ существа болѣе дорогого, чѣвіъ эта дѣвушка.

III.

На разсвѣтѣ мы счастливо перешли Седаръ и въѣхали въ ровную, обширную степь, занимающую пространство между этой рѣкой и Уиннебего, и направились немного къ югу, чтобы приблизиться къ лѣсамъ, означающимъ границу Айовы. Лиліанъ съ утра не смѣла глазъ на меня поднять. Видно было, что она задумывается и, казалось, стыдится чего-то; а что мы за грѣхъ совершили вчера! Она почти не выходила изъ повозки. Миссисъ Эткинсъ и миссисъ Гросвеноръ, думая, что она больна, окружили ее заботами. Только я одинъ зналъ, что это значитъ, что это не болѣзнь, не терзанія совѣсти, а борьба невиннаго существа съ предчувствіемъ, что какая-то новая, незнакомая сила схватитъ и понесетъ его, какъ оторванный отъ дерева листокъ, далеко, далеко… Это было предчувствіе, что тутъ дѣлать уже нечего, и что раньше ли, позднѣе ли, а придется отдаться этой силѣ, забыть обо всемъ и только любить.

Чистая душа останавливается у порога любви, но чувствуя, что перейдетъ его, слабѣетъ. Лиліанъ была точно во снѣ, а у меня, когда я понялъ это, отъ радости духъ спирался въ груди. Не знаю, было ли это чистое чувство, только когда утромъ я проѣзжалъ мимо ея повозки и видѣлъ ее такою поломанною, во мнѣ возникло чувство, въ родѣ того, какъ у хищной птицы, когда она знаетъ, что намѣченному ей голубю некуда спастись. А все-таки я своей голубкѣ не сдѣлалъ бы ни малѣйшаго вреда за всѣ земныя сокровища, потому что питалъ къ ней громадную жалость. Удивительное дѣло: несмотря на пылкое чувство къ Лиліанъ, цѣлый день прошелъ у насъ точно во взаимномъ неудовольствіи. Я долго ломалъ голову, какъ бы видѣться съ Лиліанъ наединѣ, и ничего не могъ выдумать. Съ счастью, на помощь мнѣ пришла миссисъ Эткинсъ, сообщая, что дѣвочкѣ надо больше движенія и что сидѣнье въ повозкѣ вредитъ ея здоровью. Мнѣ пришла въ голову мысль, что она должна ѣздить верхомъ. Я приказалъ Симпсону осѣдлать ей лошадь, и хоть у насъ въ таборѣ не было дамскихъ сѣделъ, но одно изъ высокихъ мексиканскихъ, всегда служащихъ женщинамъ въ пограничныхъ пустыняхъ, до нѣкоторой степени могло пополнить этотъ недостатокъ. Лиліанъ получила строгій приказъ не удаляться отъ каравана на далекое разстояніе. Заблудиться въ однообразной степи было довольно трудно, — охотники, высланные за дичиной, сновали по всѣмъ направленіямъ и во всякомъ случаѣ можно было наткнуться на кого-нибудь. Со стороны индійцевъ тоже не представлялось никакой опасности: эта часть степи, вплоть до Уиннебего, посѣщалась Павніями только во время великихъ охотъ, которыя теперь еще не начинались. За то лѣсная южная дорога изобиловала не одними травоядными животными, такъ что осторожность не была излишнею. Сказать правду, я разсчитывалъ, что Лиліанъ будетъ держаться у моего бока, что давало намъ возможность часто быть безъ свидѣтелей, потому что я, во время шествія, уходилъ далеко впередъ, имѣя передъ собой только двухъ проводниковъ-метисовъ и цѣлый таборъ позади. Движенія лошади растрепали ея волоса, — хлопоты съ платьемъ, черезчуръ короткимъ для верховой ѣзды, вызвали милую досаду на личико. Приблизившись, она была красна, какъ роза, знала, что идетъ въ разставленные мною силки, и, зная объ этомъ, все-таки шла, хотя и покраснѣвшая, и какъ будто не желающая, и какъ будто показывающая видъ, что ничего не понимаетъ. У меня же сердце билось, точно у школьника, и когда наши лошади поровнялись, я былъ страшно золъ на себя, что не знаю, о чемъ заговорить. Собственно говоря, между нами ѣхалъ, лучше сказать, надъ нами парилъ кто-то третій, точно ангелъ, и это была любовь. Какая-то сила толкнула меня къ Лиліанъ, и я, подъ предлогомъ поправить что-то въ гривѣ ея коня, прильнулъ губами къ ея рукѣ, опирающейся на луку отъ сѣдла. Какое-то незнакомое и невыразимое счастье, больше всѣхъ радостей, что приходилось мнѣ испытывать въ своей жизни, разлилось по моимъ жиламъ. Я сжалъ ея руку и началъ говорить, что еслибы мнѣ Богъ далъ всѣ царства на землѣ и всѣ сокровища на свѣтѣ, то я все бы отдалъ за одну прядь ея волосъ, что она меня полонила съ душою и тѣломъ на вѣки.