РМ 1882 (ДО)

I

Надъ недалекой Астраханью, раскинувшейся по пологимъ холмамъ южнаго горизонта, стоитъ не совсѣмъ раннее утро послѣднихъ дней мая. Послѣ восхода солнца прошло уже часа три и металлическій звукъ тяпанья топоровъ, жесткій стукъ молотка по широкой шляпкѣ шпигоря, храпъ и сопѣнье пилъ, визгъ и свистъ рубанковъ, покрываемые звонкимъ сухимъ гуломъ перекладываемаго и кидаемаго дерева — дровъ, тёса, подтоваринъ, рѣшетинъ, верехъ и балочника, — весь этотъ дикій деревянный хоръ, пересыпаемый речитативомъ людскихъ голосовъ, давнымъ-давно стоитъ въ воздухѣ надъ правымъ берегомъ широкой Болды. Она только-что отдѣлилась отъ матери Волги и залита солнцемъ. Лѣсныя пристани покрываютъ правый берегъ ея, начиная съ истока, — съ мыса, разъединяющаго ее и Волгу. Довольно своеобразное зрѣлище представляютъ собою эти пристани города, недавно еще бывшаго портовымъ.

Вся торговля лѣсомъ, часть судостроенія и даже мелкаго крестьянскаго домостроенія смѣшиваются тутъ, разнообразя общее впечатлѣніе.

Гигантскія, широкія, золотистыя бѣляны, колоссально и тѣсно нагруженныя лѣсомъ и дровами, высокія, точно деревянные бастіоны и крѣпостцы древней Руси, жмутся къ самому берегу или, тихо и тяжко колеблясь, поскрипываютъ на близкой Волгѣ, между черными парусными судами, точно бѣлыя, крупныя, тяжелыя птицы-бабы средь стаи черныхъ баклановъ. У пристаней грузятся лѣсомъ рыбницы и морскія ловецкія лодки: кладутъ бревна, тесъ и дрова для ватагъ и ловецкихъ селъ дельты и прибрежій моря; бѣлыя каспійскія шкуны персовъ, армянъ и русскихъ чинятся, конопатятся и красятся, скрененныя у берега, и строятся на берегу.

Далѣе, за валомъ, ограждающимъ пристани отъ высокихъ вешнихъ водъ, тѣсно и высоко скученъ лѣсной матеріалъ всевозможныхъ видовъ, сортовъ и именованій, начиная съ легкаго бондарнаго и подѣлочнаго и кончая огромными деревьями строеваго. Высокая, кубообразная кладка образуетъ цѣлый лабиринтъ въ кварталахъ этого деревяннаго города, съ узкими пролетами, глухими переулками и проѣзжими дорогами, необходимыми для вывозки. Длинныя ленты обручей и пирамиды черныхъ угольныхъ кулей тамъ и сямъ выдѣляются на общемъ блѣдно-золотистомъ фонѣ древесной массы. Впереди, ближе въ берегу, почти на каждой пристани, кучками, стоятъ еще безлюдные домики, безъ оконъ и дверей, сверкающіе чистотою и дѣвственностью новизны, плачущіе янтарными слезами смолы и обдающіе живительнымъ, бодрящимъ запахомъ родной верховой хвои. Готовыя избы для сельскаго промысловаго люда. А въ глубинѣ, за лѣснымъ лабиринтомъ, виднѣются пристанскія конторки и строенія, съ мачтами и флюгарками, снятыми съ бѣлянъ, давно уже потемнѣвшія и будничныя, засаленныя присутствіемъ человѣка, точно старыя, измятыя жизнью, увядшія лица, позабывшія о своей внѣшности. Въ довершеніе гула и стука, царящихъ кругомъ, изъ маленькаго домика-конторки, торчащаго на верху одной изъ бѣлянъ, у пристани, несется тоже храпъ, сопѣнье и присвистъ, точно тамъ тоже кто-то работаетъ. Несмотря на то, что производится инструментомъ, носящимъ названіе человѣческаго носа, храпъ этотъ мало чѣмъ уступаетъ любой изъ рабочихъ пилъ. Въ единственной горенкѣ домика-конторки, на самодѣльномъ дожѣ, наглухо пришитомъ (прикрѣпленномъ гвоздями) къ стѣнѣ — не то нарахъ, не то кровати — спитъ богатырскимъ сномъ дебѣлый, румяный, откормленный малый, разметавшійся отъ духоты тѣсной, низкой горенки.

Несмотря на испарину, давно смочившую курчавыя бѣлокурыя пряди волосъ, и стаи мухъ, облѣпившія широкораскрытый ротъ и вѣки спящаго, сонъ его продолжался бы вѣроятно долѣе, еслибы въ эту минуту въ городѣ не ударили къ раннимъ обѣднямъ. Спящаго точно толкнулъ этотъ звукъ — голосъ жилого мѣста. Онъ открылъ глаза, безсмысленно уставилъ ихъ въ низкій потолокъ и потянулся, зѣвая и крестя ротъ.

Прошло нѣсколько минутъ тихаго, безсмысленнаго столбняка. Проснувшійся лежалъ безъ движенія, уставя глаза на одну точку и тяжело дыша, пока нестерпимая духота не вывела его изъ сладкаго, лѣниваго одеревенѣнія. Наконецъ, спустивъ большія босыя ступни съ кровати, онъ тяжело застучалъ ими по легкому деревянному полу и, отдернувъ занавѣску, быстро распахнулъ настежъ одно изъ маленькихъ оконъ. Волны влажнаго, свѣжаго утренняго воздуха хлынули снаружи, веселый блескъ позлащенной воды полоснулъ по заспаннымъ глазамъ. Онъ прищурился и тяжело опустился на складной рѣшетчатый стулъ, раздвинутый въ видѣ буквы X, захлебываясь чистымъ воздухомъ во всю ширину разгоряченной груди.

Нѣсколько минутъ онъ смотрѣлъ на тихое раздолье Болды, на лѣсокъ на противоположномъ берегу и прислушивался къ суетѣ работы, кипѣвшей на бѣлянѣ. Выгрузчики, съ носилками въ рукахъ или на плечѣ, съ ношами дровъ или пустые, сновали взадъ-впередъ, перекидываясь шутками, наивно грубыми остротами и мѣткими замѣчаніями, иногда совсѣмъ непечатнаго свойства. Слышался хохотъ, точно легкую работу работали они, когда знакомый голосъ возбудилъ вниманіе слушателя. Онъ высунулся въ оконце и крикнулъ:

— Семенычъ!… Эй, Семенычъ!

— Чево изволишь, Прохоръ Тимоѳеичъ? — послышался густой, грубоватый голосъ подъ окномъ.

— Дакось харю сплеснуть… Да самоваръ бы… Экъ я проспалъ! Обѣдни раннія…

— Я ужь заглядывалъ, да спишь, вижу… Сейчасъ, сейчасъ наставлю и воды зачерпну — мигомъ!

Минутъ черезъ пять, въ низенькой двери конторки показалась темная, курчавая голова согнувшагося вдвое высокаго мужика, настоящаго русскаго богатыря по сложенію и благообразію. Въ одной рукѣ онъ держалъ ведерко съ водой, въ другой — ковшъ, которымъ наполнилъ черный двуносный умывальникъ, висѣвшій надъ новою лаханью, въ углу.

— Што, выгружаютъ? — обратился Прохоръ Тимоѳеичъ къ вошедшему, готовясь умыться и засучивая рукава розовой ситцевой рубахи.

— Эва!… Со свѣтомъ начали.

— Много еще въ бѣлянѣ-то? — продолжалъ допрашивать плескавшійся около чернаго двулицаго Януса, клевавшаго, носами.

— Мало ли добра въ бѣлянѣ, — али ее скоро проберешь?… Половины еще не выгрузили.

— Какъ же быть-то, а? Посудину-то я просваталъ, только къ сроку штобы, а то покупателя упустишь, — не переставалъ умывшійся, утиравшій красное влажное лицо грязнымъ, грубымъ утиральникомъ, сорваннымъ съ гвоздя.

— Срокъ-отъ дологъ ли?

— Да дёнъ десять, полторы недѣли договаривались. Праходъ у нихъ на промыселъ идетъ, — взять штобъ.

Богатырь покачалъ кудрявою головой..

— Ты што, Прохоръ Тимоѳеичъ, рази успѣешь экую махину кончить?… Тутъ и лошадьми не вывозишь, а не то што въ-рушную.

— Еще бортъ пропилимъ, народу прибавимъ.

— Да, какъ хошь, не успѣешь… Мѣсто не дозволитъ. Не въ мѣру много народу поставить — другъ другу только мѣшать станутъ… Толкотня одна!

— Ну, ужь, какъ-никакъ, а сдѣлать надо. Не покупателя изъ этого упускать… Опосля не довелось бы на мели сидѣть да харчиться — у моря погоды ждать… А покупатель хорошій и деньги хошь сичасъ бери.

— Не знаю ужь, какъ будемъ… Ай задорого пошла статья-то?

— Безъ Кати двѣ тыщи надавали… Можетъ и всѣ двѣ настою. Ко времени дѣло-то, главное, — прибавятъ сотельную-то.

— Цѣна, пущай, ладная, да, вотъ, какъ со срокомъ-то быть…

— Чево тутъ! Чай не впервой съ бѣляной-то сплыли. Ну, на аккордъ отдадимъ, на срокъ; цѣну-то за выгрузку прибавить доведется — пёсъ ихъ дери!… Однако, вотъ што, время не терпитъ, — веди давать самоваръ-то, а самъ кого посмышленѣе изъ выгрузчиковъ волоки сюда:, потолкуемъ, — можетъ, сладимся.

Высокій, кудрявый богатырь опять согнулся вдвое и исчезъ за дверью.

Черезъ нѣсколько минутъ, на столикѣ межъ окнами, пыхтя, шипя и наполняя комнатку бѣлымъ паромъ, улетавшимъ въ окно, кипѣлъ маленькій самоваръ. Въ теченіе этого времени Прохоръ обулся, облекся въ единственный верхній костюмъ — жилетъ, заварилъ чай и поставилъ чайникъ на бурлившій самоварчикъ, напоминавшій собою Крыловскую моську, — такъ онъ кипятился.

На порогѣ показались двое выгрузчиковъ въ сопровожденіи Семеныча.

Одинъ былъ небольшой, коренастый парень, съ восточнымъ типомъ и черными, иногда жостко сверкавшими, плутовскими глазами, другой сильно смахивалъ на здоровеннаго отставного гвардейца, которымъ и былъ въ дѣйствительности, пока не попалъ въ число штрафованныхъ. Усы, бритая борода и своеобразный казарменный говоръ и ухватки тотчасъ выдавали его. Добродушіе, юморъ и какая-то безшабашная веселая откровенность свѣтились въ глазахъ, замершихъ на прикащикѣ, по привычкѣ когда-то замирать на всякомъ начальникѣ, съ тою впрочемъ разницею, что теперь бездна молчаливой ироніи глядѣла изъ нихъ, вмѣсто выраженія прежняго страха. Это сразу располагало къ нему. Оба были достаточно обтрепаны, обдерганы и плохо обуты.

— Сказывалъ ты имъ? — обратился Прохоръ къ Семенычу, тщетно прождавъ привѣтствія пришедшихъ, и, несолоно хлебнувъ, подсѣлъ къ самовару.

— Ничево не говорилъ. Посмышленѣе только коихъ спросилъ въ артели. Вотъ привелъ, — самъ перетолкуешь.

— Ну, такъ вотъ што, ребята, — обратился прикащикъ къ смышленымъ: — выгрузка-то у насъ не спорится быдто…

— Какъ же такъ — не спорится? Какой еще выгрузки? Кажись, ходомъ идетъ. Для себя работаемъ, сами знаете, — запротестовалъ восточный типъ, чисто говоря по-русски и съ нѣкоторымъ изумленіемъ, потому что выгрузка дѣйствительно шла ходомъ, но прикащику нужно было упрекнуть ее только для того, чтобы не приступать къ дѣлу прямо и не переплатить за свою торопливость.

— Одно слово, по командѣ работаемъ, ваше степенство, ровно на штурмъ — разъ, два, три, чтобы… деньги и — маршъ въ кабакъ! Вотъ какъ!… Скучился чай объ насъ, сердешный, — улыбаясь, весело отрапортовалъ служивый.

— Вотъ, то-то, объ кабакѣ больше думаете, а не о дѣлѣ, — наставительно замѣтилъ прикащикъ, хотя самъ оттого и проспалъ, что наканунѣ, просватывая бѣляну, потерялъ счетъ выпитому и сейчалъ еще ощущалъ трескъ, круженіе и боль въ головѣ.

— Точно-што, купецъ почтенный, правое твое слово это, — хмуро и съ жосткимъ блескомъ въ глазахъ, вставилъ черномазый, — оттово у насъ и кишки-то свело на бѣлянѣ на твоей, што о кабакѣ все думали, въ струнку вытягивали ихъ мало. Ты попытай, впрягись хошь на денекъ въ оглобли-то въ наши, — самъ о кабакѣ думать станешь.

— Не на чужіе пьемъ, ваше степенство. Хребтомъ взяты, нутромъ вымотаны денежки-то. А безъ кабака намъ не жить… Надорваны мы, запалены, ровно походныя клячи въ степи… Пить — умереть и не пить — умереть!… Лучше ужь пить — умереть, ваше степенство, — съ ужасающимъ безшабашнымъ добродушіемъ засмѣялся солдатъ. — Хошь на-время отведешь сердце -то, — все мое.

— Ну, ну, ладно; знаемъ мы это, — слыхали неоднова… А вы вотъ што, объ дѣлѣ-то лучше толкуйте — какъ, то-есть, съ бѣляной-то управиться думаете.

— А кто-жь ее знаетъ… Ишь въ ней добра-то понаткано… Недѣли чай на три хватитъ работы, и то управиться дай Богъ, — не торопясь и какъ бы соображая, отвѣтилъ черный.

— Ну, а если бортъ-отъ еще выпилить, народу прибавить, усилить выгрузку, одно слово, тутъ какъ дѣло будетъ?

— Недѣли двѣ все, чай, потребуется… Пока дѣло, пока што — бортъ пилить, сходни класть, народъ припасти… Время-то идетъ.

— А поскорѣе еслибы?

— Не приведется скорѣе-то… Главное, не знаемъ мы, сколь много остается въ ней, въ бѣлянѣ-то, — не сообразишь.

— Это какъ не сообразить, — у насъ видно. На погрузку выписка есть, а што выгружено, извѣстно, — сами знаете. Вотъ онъ все скажетъ вамъ, — мотнулъ на Семеныча головой Прохоръ. — А нельзя ли дёнъ въ десять штобы? — какъ бы раздумывая, обратился онъ къ стоявшимъ, хотя думать тутъ ему было нечего. — Аккордно не хотите ли — на срокъ, на десятый день штобы кончить, а?… Некогда мнѣ валандаться-то здѣсь. Хозяинъ пишетъ, штобы торопиться — кончать, да и вверхъ. Не у чево тутъ проживаться-то…

Стоявшіе переглянулись и почесали затылки, словно искали тамъ добраго совѣта и разрѣшенія своихъ недоумѣній. Они недоумѣвали, потому что хитрый прикащикъ ни единымъ словомъ не упомянулъ о запродажѣ бѣляны, — тогда былъ бы разговоръ иной и рыться въ затылкѣ не потребовалось бы.

— Работа-то эта анаѳемская, ваше степенство, не скоро на нее охотниковъ найдешь. Кому пробовать доводилось, знаетъ, какова она… Самая каторжная работа это, — какъ бы размышляя, произнесъ солдатъ, съ лица котораго однако не сходила беззаботно-веселая улыбка.

— А цѣна какъ? — серьезно полюбопытствовалъ черномазый.

— Што жь цѣна! Извѣстно, набавлю… Вы о дѣлѣ-то толкуйте: можно ли? — а о цѣнѣ потомъ говорить будемъ. Смекните спервоначала, съ артелью столкуйтесь, народу припасите, тогда и приходите… Сойдемся, авось, въ цѣнѣ-то.

— Ты што, купецъ почтенный, кто-жь это тебѣ безъ цѣны, безъ договора, народъ припасать станетъ? Аль ево безъ цѣны на такую работу возьмешь?… Вѣдь тутъ тебѣ малость што не душу запродать приводится, ты то подумай!

— Да вы хошь промежъ себя-то сговоритесь, черти! Еще подойдетъ ли линія-то?… Вѣдь ежели, къ примѣру, не выгрузишь ты мнѣ къ сроку, тогда за што я тебѣ набавлять буду, а?… Лѣшій, пра лѣшій! Чать эти дѣла-то по договору дѣлаются. Выгрузилъ къ сроку — получай набавку, не выгрузилъ — по старой цѣнѣ разочту… Ну, такъ ступайте — толкуйте, да живѣе, то-ли сё-ли… До обѣда не споетесь, другихъ кликну. Нынче што у насъ… середа?… Ну, такъ въ пятницу на той недѣлѣ кончить штобы.

— Какъ, въ пятницу?… Посчитай-ко, — въ субботу чай. Съ утрева рабочій день-то считать надо. Таперь куда повернуть день-то? Ни бортъ не выпиленъ, ни сходенъ нѣтъ, ни народа…

— Ну, ну, ладно, въ субботу, такъ въ субботу. Согласны будете, приходите, — да живѣй поторапливайтесь, коли што!

— Да ужь, вѣстимо, для себя стараться будемъ… Бортъ-отъ, да сходни-то вели готовить. Идемъ, Иванъ Семенычъ, покажь, што у тебя тамъ, на остаткѣ-то.

Посѣтители исчезли и Прохоръ прилежно принялся за чай, отъ котораго раньше безпрестанно отрывался.

II

Не мѣшаетъ узнать поподробнѣе, что значитъ взять выгрузку на аккордъ, къ сроку, и кто за нее обыкновенно берется.

Изъ предыдущей главы не трудно понять, что трудъ этотъ экстренный, каторжный, какъ понимаетъ его самъ рабочій, вынужденный обстоятельствами съ одной стороны и быстрымъ, и выгоднымъ заработкомъ — съ другой. Не даромъ онъ и предлагается по возвышенной цѣнѣ и производится съ упорствомъ, постоянствомъ и почти неестественнымъ напряженіемъ послѣднихъ силъ человѣка. Не даромъ и берется на себя почти только тѣмъ отребіемъ рабочей массы, которая равно готова рискнуть своей отпѣтой жизнью и въ кабакѣ, и въ грязнѣйшемъ развратномъ домѣ, и въ темномъ уголовномъ дѣлѣ.

Въ значительныхъ торговыхъ и промышленныхъ центрахъ и преимущественно на окраинахъ государства, въ городахъ благодатнаго юга, прививается и живетъ бездомная птица, не вьющая гнѣзда — видъ голаго пролетарія, стаи которой носятъ разнообразныя клички: золотой роты, воровской артели, босоногой команды, кабацкой голи и т. п.

Артель, работавшая на знакомой бѣлянѣ, очевидно, принадлежала къ числу подобныхъ корпорацій, къ роду такихъ бездомныхъ птицъ, привлеченныхъ нечистотою и падалью города, неизбѣжной въ борьбѣ за существованіе. Въ существѣ это былъ сбродъ, члены котораго соприкасались только въ темныхъ ночныхъ похожденіяхъ, въ кабацкихъ засѣданіяхъ и въ тяжеломъ непостоянномъ трудѣ, плоды котораго пропивались сообща. Тутъ были люди Богъ вѣсть откуда — кто съ борку, кто съ сосенки, — люди едва ли на самомъ дѣлѣ не забывшіе своего происхожденія. Тутъ встрѣчались и татаринъ, и персъ, и армянинъ, и отставной или бѣглый солдатъ, и чиновникъ; даже купцы попадались тутъ, переименованные въ Ивановъ, не помнящихъ родства.

Тѣмъ не менѣе было тутъ кое-что и общее: это — обычаи, часто теплые и гуманные, часто суровые, какъ драконовскіе законы, по несомнѣнно выросшіе изъ вѣчнаго зерна правды. Не лицо создало ихъ, а цѣлый рядъ, жизнь цѣлаго ряда такихъ бездомныхъ птицъ. Лица мѣнялись, а традиціи жили, росли и продолжаютъ жить, несмотря на новыя лица.

Кто могъ, умѣлъ и захотѣлъ бы войти въ эту сферу, чтобы познакомиться съ нею, пріобрѣсти ея довѣріе, только тотъ понялъ бы, какое тутъ обширное поле для наблюденія контрастовъ человѣческой природы, какой это неистощимый рудникъ для психолога, философа, поэта — искателей золота человѣческой души. Только дикой фантазіи доступно представленіе человѣка, стоящаго внѣ общественныхъ условій, выкидыша соціальнаго чрева, не знающаго никакихъ узъ, — дикаго плотояднаго звѣря на просторѣ съ одной стороны — и наивнаго смѣющагося ребенка, юноши съ женственно-чуткими, тонкими инстинктами, мужа сильнаго духомъ, патріарха, полнаго ветхозавѣтной мудрой кротости и всепрощенія — съ другой. А между тѣмъ такіе люди есть. Это нѣчто вродѣ змѣечеловѣка Дантовскаго ада, гдѣ не отыщешь границы между областью химеры и жизни, между человѣкомъ и гадомъ.

Нѣчто подобное представляли собою и люди, о которыхъ идетъ рѣчь. Несмотря на гнетущія условія существованія, на темныя и грязныя пятна, густо положенныя на нихъ жизнью, не надо было много времени, чтобы разглядѣть и признать во множествѣ изъ нихъ теплый, ясный, иногда глубоко сочувственный образъ человѣка, полнаго дѣтски-незлобивыхъ, наивныхъ взглядовъ на міръ, на человѣка, брата по несчастію, и на долю, которую терпѣливо переносили они сами. Подъ толстой, грубой, нечистой корой почти всегда оказывалось живое, чувствительное тѣло нравственно-здороваго организма.

И вотъ такіе-то, или подобные люди, не щадя себя, брались за всякій каторжный трудъ, видя впереди разливанное море безпросыпнаго пьянства и самозабвенія на нѣсколько дней. Бѣдняки можетъ-быть только и жили въ эти минуты.

Такъ было лѣтомъ, въ навигацію, когда работы въ-волю, но не то было зимой, когда часто приходилось класть зубы на полку или щелкать ими, какъ голоднымъ волкамъ. Зима, въ особенности на югѣ, сезонъ преступленій. Только кабатчики не оставляли отпѣтаго люда, даже пропитывая его кое-какъ. За то не было вѣрнѣе плательщиковъ и лучшихъ покупателей. Какъ скоро являлись деньги, человѣкъ кончалъ тѣмъ, что оставлялъ въ кабакѣ все, чуть не раздѣваясь и даже раздѣваясь до-нага. Въ Астрахани нерѣдко можно было встрѣтить и такого первобытнаго человѣка, иже стыда не иметъ.

Дѣло на бѣлянѣ кончилось, по обыкновенію, тѣмъ, что артель взяла на себя аккордную, срочную выгрузку ея къ немалому удовольствію Прохора. Въ десять дней заработокъ на человѣка долженъ былъ дать болѣе двадцати пяти рублей, и человѣкъ, разумѣется, забывалъ о своемъ надорванномъ рабочемъ механизмѣ, какъ о совершенно негодной вещи.

Вдосталь поломается, — кабакъ починитъ.

Однако полнаго комплекта рабочихъ не набиралось и двое изъ артельщиковъ, болѣе надежныхъ и трезвыхъ, отправились въ городъ договорить на-завтра подходящій народъ.

Несмотря на май мѣсяцъ, наступалъ гнетущій невыносимый полдневный жаръ, когда посланные вернулись изъ города съ приговоренными людьми.

Только-что пошабашившіе выгрузчики бѣляны, въ ожиданіи обѣда, большею частію лежали въ-растяжку или сидѣли на солнцепекѣ, не находя малѣйшей полоски тѣни, чтобъ укрыться отъ солнца, бывшаго въ зенитѣ и палящаго немилосердно. Нѣкоторые курили, болѣе дѣятельные готовили ѣду. Отдыхавшіе видимо собирались ашать, что доказывали незатѣйливые гастрономическіе припасы, состоявшіе изъ хлѣба, калача, не по жарѣ холоднаго квасу, луку, огурцовъ и воблы, когда кучка новобранцевъ показалась на берегу, подъ предводительствомъ посланныхъ.

— А-а, вотъ и нашенскіе! — весело указалъ на подходящихъ солдатъ, толковавшій поутру съ прикащикомъ и теперь окруженный большинствомъ курильщиковъ, съ хохотомъ слушавшихъ его росказни. Оказывалось, что Марченковъ, какъ звали солдата, былъ любимцемъ артели, потому что немедленно умѣлъ сдѣлаться душою всякаго общества, въ которое попадалъ. Начавъ съ гвардіи, штрафованный онъ успѣлъ искрестить всю южную Россію, побывать на Кавказѣ и на западной и восточной границахъ, извѣдавъ на собственной шкурѣ, какъ говорилъ самъ, свойство палокъ даже самыхъ безлѣсныхъ губерній ея.

«Придешь на мѣсто, — разсказывалъ онъ, — кажись, на что ужь голо — на сто верстъ кругомъ опричь травы ничѣмъ ничего нѣтъ, а потребуются палки — тутъ, какъ тутъ. И откуда, песъ ихъ знаетъ, лознякъ какой-нибудь тамъ, али верба!… Или, вотъ, чего лучше, хоть бы подъ Дарьей въ такія мѣста заходили, што ущипнуть нечего, трубки не раскуришь, — степь матушка, песокъ одинъ, — анъ и тутъ Господь о нашемъ братѣ позаботился: саксаулъ или жидовинникъ для солдатской мякоти есть, — бѣда чистая!… У молдаванъ стояли, такъ, чай, она, родная, всякіе фрухты перепробовала — и кизилъ, и вишню, и тутовицу, — однимъ словомъ, всякой сласти навидалась на своемъ вѣку!»

И несмотря на порядочный лѣсокъ, изломанный на мякоти Марченкова, объ этомъ говорилось съ такимъ добродушіемъ и юморомъ, что малозакорузлаго слушателя морозъ подиралъ по кожѣ даже въ тридцатиградусную жару, — и подиралъ тѣмъ сильнѣе, что незлобивый разсказчикъ въ сущности былъ скорѣе неисправимый проказникъ и шутникъ, нежели дрянной, безнравственный человѣкъ. О какихъ извергахъ, ротныхъ и батальонныхъ, разсказывалъ онъ, нельзя было вспомнить безъ ужаса и чувства жалости къ терпѣливости русскаго человѣка. Это — пытки инквизиціи въ теченіе двадцатипяти лѣтъ, и въ недавнее время!

— Ишь забрили на роду-то! — вглядывался Марченковъ въ подходившихъ.

— Зачѣмъ — «забрили»… Взглянемъ еще, годны ли, — предусмотрительно замѣтилъ знакомый восточный типъ. — Можетъ такіе есть, что и хлѣба не стоютъ.

— А-а… Такимъ, значитъ, затылокъ! Што-жь, по мѣркѣ, надо быть, принимать будемъ? — прищуривъ глазъ, иронически отнесся онъ къ прожженному восточному человѣку, не совсѣмъ-то удачно покушавшемуся сдѣлаться мозгомъ артели и руководить товарищами, какъ мускулами.

— Безъ мѣрки увидимъ, — не слѣпые… Нечево зубы-то скалить! — угрюмо и рѣзко отвѣтилъ тотъ.

— Такъ ужь ты, сдѣлай милость, и за дохтура будь, — не унимался Марченковъ. — Тебя энтимъ дѣламъ-то, чай, тоже не учить стать. Ребята, скидавай портки и рубахи, — досмотръ будетъ! — озадачилъ онъ подошедшихъ. Кругомъ хохотали.

— Ну, вотъ вамъ, договорили и привели — обратился къ артели одинъ изъ посланныхъ. — Штобы мѣсто, значитъ, знали и завтра со свѣтомъ были. Да, вотъ што, робята, которые изъ нихъ задатокъ просятъ.

— Это какой такой задатокъ? — съ изумленіемъ обратился восточный человѣкъ къ пришедшимъ. — Задатокъ-то, чай, съ васъ надо брать: мы — люди здѣшніе — не уйдемъ, а васъ кто знаетъ? Да и работа, опять, незнамая для васъ: можетъ, не по скусу придетъ, — гдѣ тебя искать тогда?

— Зачѣмъ же… Мы пашпорты дадимъ. Это ужь дѣло такое. А што работа, такъ мы, поштенный, всякую видали, — не испужаешь насъ работой-то. Съ измалѣтства на ней, — не привыкать! — заговорили въ кучкѣ, состоявшей, повидимому, изъ верхоты, которую работой, дѣйствительно, не удивишь.

— То-то не всякую! Значитъ такой еще не видывали, если съ собой вонъ энтого гусенка притащили, — указалъ говорившій на молодого бѣлокураго паренька, съ открытымъ, красивымъ, но задумчивымъ лицомъ, который по наружности былъ строенъ, но тщедушенъ, и едва ли много старѣе двадцати лѣтъ. — Чего онъ будетъ дѣлать тутъ? И самъ не снесетъ, да и товарищу-то бѣда съ нимъ. Не такіе пытали, да отказывались…

— Зачѣмъ отказываться! — серьезно возразилъ тотъ, слыша, что рѣчь идетъ о немъ. — Взялся за дѣло, не бойсь, не уступлю, съ любымъ потягаюсь. Ты по виду-то не суди, — не смотри, што велика Ѳедора. Видали мы такихъ-то!

— Што и говорить, видать по всему, каковъ ты богатырь…

— А ты попытай, чѣмъ брехать-то, — можетъ ошибешься.

— Чево такое?! — съ вызывающимъ тономъ, сдвинувъ густыя черныя брови и вскочивъ съ земли, подошелъ черномазый къ парню.

Тотъ не шевельнулся и прямо, серьезно и смѣло смотрѣлъ въ сверкавшія, рѣжущія глаза подошедшаго. Даже что-то вродѣ мимолетной усмѣшки на секунду тронуло серьезное, нервное, молодое лицо.

— Ну! — зарычалъ тотъ, поймавъ эту усмѣшку.

— Чево нукаешь-то? Чай я не лошадь, зря брыкаться не стану. Попытай, говорю, путемъ.

Марченковъ, который давно съ одобреніемъ смотрѣлъ на молодого новобранца, въ эту минуту тоже всталъ и подошелъ къ спорившимъ, вытряхая закоптѣлую, обожженную деревянную трубчонку, сидѣвшую на коротенькомъ чубучкѣ.

За Марченковымъ поднялись другіе и вокругъ спорящихъ быстро образовался живой кругъ любопытныхъ разнообразныхъ физіономій. Дѣло, видимо, начинало интересовать перелетныхъ птицъ. Слышались подзадориванія, замѣчанія и отчасти что-то вродѣ ропота на нападающаго.

— Ты чево къ нему чалишься зря! Чай кажный жрать хочетъ, — тихо и миролюбиво замѣтилъ Марченковъ черномазому товарищу, втираясь между нимъ и вновь пришедшимъ.

— Не въ свое дѣло не лѣзь! — крикнулъ тотъ, раздосадованный вмѣшательствомъ, и попробовалъ въ первую минуту отодвинуть непрошеннаго заступника.

— Легше, легше, — съ улыбкой повторялъ, какъ скала неподвижный, солдатъ. — Погоди малость хозяйствовать-то, Самсонъ! Тутъ дѣло артельное, не одинъ ты. Какъ артель обсудитъ, такъ и будетъ. Тебя какъ по имени-то? — внезапно обратился онъ къ молодому парню.

— Семенъ.

— Ну, такъ вотъ што, ребята, какъ же съ Семеномъ — примаете што ли?…

Толпа переминалась нѣсколько секундъ, осматривая новобранца, какъ рѣдкость, потомъ въ ней послышались отдѣльныя замѣчанія, не совсѣмъ рѣшительныя, но не въ пользу избираемаго, вродѣ — молодъ, жидковатъ, несвыченъ и т. п. Были впрочемъ и такіе, которые говорили за парня: ничево, што нужды, охота была бы, пріобыкнетъ, втянется, видно будетъ; но такихъ было меньшинство.

Сначала, слыша неодобрительные отзывы, Семенъ было потупился и смѣшался, но вскорѣ открытое серьезное лицо его разгладилось, голова поднялась и задумчивые глаза сознательно и прямо окинули окружавшихъ.

— Што-жь это за покоръ, што молодъ? — обратился онъ къ нимъ. — Значитъ, по-вашему, въ годахъ сила-то? Кабы я мальчонка былъ, такое дѣло, а то поработалъ на свой пай, — слава-те Господи, поворочалъ землю-то. А што жидковатъ, говорите, такъ вѣдь съ виду-то и лошадь не торгуютъ. Иная и гладка, да безъ кнута съ мѣста не тронетъ, другая и лосная, да отрубъ одинъ въ ей, на показъ, — такъ старики сказываютъ. Ошибетесь, люди добрые, по виду-то! Чать силу-то и сноровку въ дѣлѣ видать, а не въ шкурѣ, — такъ я слыхалъ.

Рѣчь парня видимо понравилась и вызвала общее одобреніе, только Самсонъ не согласился съ ней и, не выдержавъ, выскочилъ изъ-за Марченкова.

— Какъ не такъ, всякаго щенка въ дѣлѣ пытать!… Ты думаешь въ игрушки играть мы здѣсь?…

— Зачѣмъ дѣлу мѣшать. Самъ попытать можешь, коли охота есть — одинъ на одинъ. Все одно, не работаете сичасъ, — невозмутимо и сдержанно предложилъ Семенъ.

— Да ты вправду никакъ? — обратился къ Семену Марченковъ, изумленный и восхищенный отвагою парня. — Ты съ ума сперъ, — рази онъ ровня тебѣ? Молодецъ, што не трусишь, а пустое затѣвать нечего — младенцу съ чортомъ связываться!

— Што ты его уговариваешь-то, али не видишь — мальчишкѣ жизнь надоѣла? — насмѣшливо и презрительно вставилъ Самсонъ. — На какую-жь ты работу безъ головы-то пойдешь, гусенокъ? Въ похлебку, што ли? — съ пренебреженіемъ усмѣхнулся онъ въ сторону Семена.

— Нѣтъ, нѣтъ, ты што надумалъ! Ушибетъ онъ тебя, — майданщикъ вѣдь, — послышались голоса окружавшихъ, видимо сочувствовавшихъ смѣлому молодому парню.

— Зачѣмъ драться… Побороться можно, чай, — миромъ попытать другъ друга, — на всѣ убѣжденія бросить дѣло упрямо и твердо отвѣтилъ тотъ.

Однимъ словомъ, какъ ни уговаривали и не стращали Семена артельщики, съ какимъ презрѣніемъ ни смотрѣлъ на него Самсонъ, парень не взялъ назадъ своего слова и не отказался отъ неравной борьбы, — не попятился, сдѣлавъ неосторожный шагъ впередъ, несмотря на неоспоримую силу и прочную постройку противника.

Дѣйствительно, не будучи высокъ ростомъ, Самсонъ былъ сложенъ брусомъ, широкъ въ плечахъ, бедрахъ и бревнообразныхъ толстыхъ ногахъ, такъ что пошатнуть эту приземистую башню, даже сильному человѣку, казалось, не было никакой возможности. Совершенно противоположное впечатлѣніе производилъ собою новичокъ, котораго, казалось, и не такому, какъ Самсонъ, легко было швырнуть за нѣсколько саженъ. Тѣмъ не менѣе, послѣ недолгихъ переговоровъ о правилахъ борьбы, она началась.

Любопытные окружающіе разступились и дали мѣсто, когда восточный человѣкъ пренебрежительно согласился малость поучить гусенка.

— Ты легше, смотри, — видишь, съ кѣмъ связываешься, — сторонясь, тихо, но настойчиво бросилъ Марченковъ товарищу. — Зашибешь либо повредишь — на себя пеняй! Нечево взять съ мальчишки, — лежачаго не бьютъ.

Слова эти были понятны Самсону, не разъ испытавшему силу Марченкова. Онъ только прорычалъ недовольно и неразборчиво.

Противники подтянули кушаки и, обнявшись, ухватились за нихъ за спиной другъ друга. Прошло нѣсколько секундъ мертваго молчанія, пока они оправлялись. Ноги борцовъ были широко разставлены, груди слились вмѣстѣ, смуглыя, точно темно-бронзовыя, руки Самсона сдавили парня, какъ тиски, и ждали, что отъ него будетъ. Семенъ хорошо понималъ, что его дѣло не нападать, а защищаться, но не выдержалъ и сдѣлалъ первый натискъ съ такой стремительностью и энергіей, что ошеломленный противникъ невольно подался назадъ.

Кругомъ загудѣли одобрительные крики, покрываемые голосомъ изумленнаго Марченкова. Дѣлалось ясно, что все сочувствіе было на сторонѣ парня.

Самсонъ молча сдержалъ порывъ противника и недружелюбно повелъ агатовыми зрачками и синеватыми бѣлками сердитыхъ глазъ по шумной толпѣ. Ровные бѣлые зубы его тихо скрипнули и бронзовыя руки какъ-то странно, судорожно перетряхнули жидковатое, гибкое тѣло Семена, словно хотѣли удостовѣриться, что именно держутъ. Холодное, непріятное, тяжелое впечатлѣніе нестерпимаго гнета охватило въ эту минуту сердце парня, точно тяжелыя глыбы сырой земли рушились и давили его. Ощущеніе торжества неразумной, издѣвающейся силы переполнило гнѣвомъ все молодое существо его. Блѣдный, серьезный и сосредоточенный, онъ инстинктивно рѣшилъ постоять за себя, не сдаваться, пока не истощитъ всѣхъ силъ.

Первыми маневрами Самсона, видѣвшаго гибкость и податливость противника, было притянуть его и, обезсиленнаго, подмять подъ себя; однако этого не удавалось. Ловкій и, какъ становилось замѣтнымъ, опытный въ борьбѣ парень ревниво не позволялъ этого, — для него было слишкомъ довольно силы Самсона, чтобы почувствовать на себѣ еще его массу. Превосходство роста и крѣпость рукъ и ногъ, пріобрѣтенная въ полѣ, за сохой, косой и цѣпомъ, не мало помогали ему въ томъ. Такимъ образомъ, напрасно и долго топтались противники на одномъ мѣстѣ. Слышались только тяжелыя ступни, да критическія замѣчанія артели, ободрявшія одного и раздражавшія другаго. Восточный человѣкъ видѣлъ теперь, что ошибся въ противникѣ, что слишкомъ понадѣялся на себя и что необходимо перемѣнить тактику, но это не послужило ему въ пользу и еще болѣе выводило изъ себя. Приходилось потрудиться ему, думавшему кончить дѣло однимъ махомъ. Препятствіе раздражало тѣмъ болѣе, чѣмъ менѣе ожидалось. Нетерпѣніе побудило Самсона быстро перемѣнить систему борьбы.

До сихъ поръ онъ дѣйствовалъ сверху внизъ, надѣясь подмять противника подъ себя, теперь сталъ дѣйствовать снизу вверхъ, пытаясь оторвать его отъ земли, чтобы бросить на нее, какъ легкаго беззащитнаго ребенка. Это казалось по началу удалось ему лучше, потому что дѣйствительно легкій, худощавый парень не разъ взлеталъ на воздухъ, но всякій разъ крѣпко становился на ноги, имѣя точкой опоры надежную фигуру Самсона, не имѣвшаго силъ оторвать его отъ себя. Семенъ держался за противника, какъ за скалу утопающій, кидаемый и подмываемый волнами, но выгода была на его сторонѣ. Постоянное и упорное напряженіе истощало силы раздраженнаго Самсона, а одобренія артели противнику окончательно выводили его изъ себя. Онъ утомлялся и физически, и нравственно, не сознавая того, помня и видя только одно, что проклятый гусенокъ не сдавался, мелькая въ его воспаленныхъ глазахъ. А гусенокъ, менѣе утомленный, молча, внимательно и серьезно наблюдалъ слабыя стороны противника.

— Молодецъ Семенъ, молодецъ, лихо, не поддавайся! Ай да новичокъ, не уважаетъ Самсону, даромъ-что онъ силенъ!… Накось! Какъ бы не такъ, — держи карманъ!… Да, вотъ тебѣ и гусенокъ — не подается и шабашъ… Тю-тю-тю! Держись, держись!… Вотъ такъ — опять на ногахъ! Ровно кошка, братецъ ты мой, не валится!

Такими и подобными восклицаніями артели и прибывавшихъ зѣвакъ сопровождалась борьба. Интересъ дѣлался всезахватывающимъ, — объ обѣдѣ забыли, не окончивъ даже приготовленія его. Все вниманіе было поглощено борцами. Оживленныя, подвижныя, возбужденныя физіономія смотрѣли отовсюду. Казалось, самая усталость зрителей исчезла.

Хотя происходившее совершалось быстрѣе, нежели разсказано здѣсь, но противники, истощавшіе силы подъ немилосердными лучами жгучаго солнца, видимо утомились, особенно Самсонъ, которому принадлежала роль нападающаго. Крупныя капли пота выступили на его смугломъ лбу; на рукахъ, на вискахъ и на шеѣ, точно веревки, вздулись темно-синія жилы; онъ дышалъ тяжело и отрывисто. Семенъ только блѣднѣлъ, чѣмъ дальше, тѣмъ больше, точно небольшое количество крови, бывшее въ немъ, ушло въ оконечности напряженныя борьбой. Инстинктивно парень видѣлъ, что изнемогаетъ, что силъ хватитъ не надолго, что остается сдѣлать еще одно-два напряженія и — отдаться въ руки противника или отказаться отъ борьбы.

Какъ разъ въ эту минуту Самсонъ употребилъ еще новый пріемъ. Онъ выставилъ впередъ слонообразное колѣно, стараясь на него положить и опрокинуть парня. Не спохватившійся противникъ чуть было не потерялъ равновѣсія и двѣ-три секунды былъ на волоскѣ отъ паденія.

Въ толпѣ уже послышались соболѣзнованія, превратившіяся въ радостный гулъ, какъ только Семенъ опять оправился.

Онъ былъ выше и ловчѣе противника, это и пособило ему. Короткаго колѣна Самсона не хватало, чтобы вразъ захватить, и скосить обѣ длинныя и крѣпкія ноги гусенка, однако онъ повторилъ пріемъ, не обращая вниманія, что въ этомъ положеніи жертвуетъ собственною точкой опоры, оставляя большинство ея только въ одной ногѣ.

Мысль объ этомъ, какъ молнія, озарила парня, указывая ему единственный выходъ изъ страдательнаго положенія и воспламеняя рѣшимость попытать. До настоящаго момента онъ напрягалъ всѣ силы, сопротивляясь намѣренію Самсона подтащить его ближе, чтобы скосить разомъ, тутъ же не только свободно отдался влеченію противника, но стремительно, какъ звѣрь, бросился на него, обвилъ своими гибкими и крѣпкими ногами его отставленную ногу и внезапнымъ, нежданнымъ натискомъ-напряженіемъ послѣднихъ силъ — опрокинулъ неуспѣвшаго ахнуть Самсона, падая вмѣстѣ съ нимъ.

Все легко объяснялось внезапностью и неожиданностью толчка вмѣсто сопротивленія, нападенія вмѣсто защиты, но поздно и безполезно было разсуждать объ этомъ.

Толпа взревѣла въ сумасшедшемъ восторгѣ, пораженная такъ же неожиданно и внезапно.

Взбѣшенный паденіемъ, стыдомъ и собственною оплошностью, разсвирѣпѣвшій Самсонъ впился въ противника, чувствуя потребность сорвать свой гнѣвъ. Онъ быстро стряхнулъ его съ себя и, разумѣется, смялъ бы, еслибы Марченковъ и другіе не вырвали Семена изъ замерѣвшихъ рукъ, которыя насилу-насилу разжали.