Версия 2 — ДО

IV.

Землепроходы.

Очертанія морей вообще и сѣверныхъ береговъ Каспійскаго моря въ особенности не представляютъ собою и подобія какой-нибудь ровной, волнистой линіи, а скорѣе ломанную. Воды каспійской котловины такъ долго, медленно и постоянно отступали передъ материкомъ, что не могло не остаться ясныхъ слѣдовъ этого отступленія, совершающагося и до сихъ поръ на глазахъ наблюдателя. Масса глухихъ степныхъ прорановъ, ериковъ, заливовъ, ильменей, цѣлыхъ внутреннихъ морей полу-прѣсныхъ, соленыхъ и соляныхъ озеръ изрѣзали берега моря, оставаясь неопровержимыми свидѣтелями этого отступленія. Но не самый фактъ уменьшенія водной поверхности моря важенъ здѣсь, а тѣ безчисленныя водныя убѣжища, который остались слѣдомъ его, въ большинствѣ случаевъ служа пріютомъ разнаго рода кочующей въ морѣ рыбы.

Большинство такихъ водныхъ угодій, имѣя сообщеніе съ моремъ, поросло такою густою массой камышей и сообщенія эти засто такъ сбивчивы и мелководны, что угодья эти остаются недоступными, повидимому, даже для судовъ небольшаго размѣра. Только одна бродячая мелкая рыба, временемъ, заходить туда ради удовлетворенія своихъ насущнѣйшихъ потребностей — метанія и оплодотворенія икры и питанія, ища безопасности, тишины и свободы.

Какъ ни труденъ доступъ къ нимъ, человѣку несвойственно миновать эти блага, приправленныя, въ довершеніе всего, еще и обиліемъ рыбы.

Вотъ, люди-то, открывающіе эти маленькія Эльдорадо по разнымъ тихимъ уголкамъ сѣверо-восточной части моря, и носятъ полное народной ироніи, но мѣткое прозвище «землепроходовъ».

Всѣ такія водныя убѣжища можно раздѣлить на глухія — стоячія, и проточныя, хотя, собственно говоря, тѣ и другія — порожденіе одного и того же моря и питаются горько-соленою морскою водой. Вся разница только въ томъ, что воды однихъ только катаются, поднимаясь и падая вмѣстѣ съ морскимъ уровнемъ, воды же другихъ возобновляются, хотя тою же морской водою, постоянно проносимой туда или сюда, смотря по направленію вѣтра. Глухіе протоки, исчезающіе въ степи, лежатъ обыкновенно перпендикулярно къ линіи берега, проточные жъ — параллельно, образуя проливы между берегами и островами, обнажаемыми отступающимъ моремъ; первые обыкновенно носятъ наименованіе ериковъ, вторые — прорановъ и по преимуществу изобилуютъ рыбою.

Такіе глухіе ерика, скудно освѣжаемые только колебаніемъ морскаго уровня и нерѣдко уходящіе въ степь на протяженіи пятнадцати, двадцати верстъ, особенно во время долгихъ штилей, такъ застаиваются и насыщаются запахомъ ила и перегноя, что начинаютъ сильно отдавать сѣрнистымъ водородомъ и отбиваютъ, конечно, и рыбу. Во всякомъ случаѣ, такіе глухіе ерика кажутся недоступными только съ моря; въ самомъ же ерикѣ, разъ попадешь въ него, или хоть судномъ: такъ они промыты водой, катающейся въ одномъ руслѣ. Но и съ моря попасть въ такой ерикъ вовсе не такъ трудно, какъ это кажется съ перваго взгляда. Для этого нужно немного терпѣнія и ничего болѣе. Кромѣ того, что, при внимательномъ осмотрѣ, всегда найдется хотя едва замѣтная бороздинка, балокъ, которая проведетъ въ ерикъ. Стоитъ только подождать вѣтра съ моря чтобы доступъ въ него сдѣлался возможнымъ съ прибывшей водою. Но зачѣмъ идти туда — вотъ вопросъ? Съ каждымъ шагомъ, вы входите въ глубь пологой ровной или покрытой, точно взволнованной буграми степи и сухими соляными озерами, выщелоченными изъ этихъ бугровъ. Живой души не встрѣтится кругомъ — все откочевало на лѣто. Только стога накошеннаго еще зимою камыша, только кучи кизяку, наготовленнаго на топливо, да мѣста бывшихъ ауловъ и снятыхъ кибитокъ напоминаютъ о человѣке, даже водяной птицы, по безрыбью, мало встрѣтишь въ такихъ ерикахъ.

Другое дѣло проточныя морскія воды. По берегамъ моря есть множество ильменей и прорановъ, которые или питаются водами рѣкъ, особенно въ половодье, или лежатъ, какъ говорено, вдоль береговъ, за островами и, принимая начало въ морѣ, впадаютъ въ него же. Такіе прораны, иногда представляя собою цѣлыя внутреннія морца, лежатъ вдоль всѣхъ береговъ сѣверо-восточной окраины моря, начиная съ устьевъ Терека и кончая заливомъ Сары-Ташь1). Есть гдѣ разгуляться на этомъ пространствѣ, есть гдѣ попытать счастія или сгинуть и пропасть безъ вѣсти.

Обыкновенному, солидному, рядовому рыбопромышленнику не придетъ и въ голову забраться въ такіе безлюдные, тихіе, дикіе уголки, часто кишащіе частиковою рыбою, но есть люди, которые шнырятъ, пытаютъ и кормятся тамъ.

Кому приходилось сотни верстъ колесить вдоль береговъ моря или реить вдоль ихъ, то утопая далеко за горизонтомъ моря, то упираясь въ густыя чаціи прибрежныхъ камышей, — все равно, вела ли его любознательность Колумба или корысть Кортеса, тотъ часто встрѣчалъ нѣсколько одинокихъ мачтъ именно тамъ, гдѣ меньше всего ожидалъ ихъ видѣть. Сотни верстъ прошелъ онъ пустыннымъ берегомъ, позабылъ даже и думать о присутствіи человѣка — и вдругъ предательскій дымокъ вьется гдѣ-нибудь въ камышахъ и нѣсколько разнокалиберныхъ мачтъ торчатъ въ голубой глубинѣ неба.

— Что это, мачты?

— Землепроходы, лѣниво улыбается кормщикъ.

— Какъ, что такое?

— Землепроходы, молъ, — Краснояры.

Да, Краснояры, — за ними остается это прозвище.

Небольшой городокъ Красный Яръ, со своимъ высокимъ соборомъ и маленькими, чуть не деревенскими домиками, лежитъ на большомъ водномъ рукавѣ Волги, Бузадѣ, и походитъ болѣе на людное великороссійское село, нежели на уѣздный городъ.

Жители городка занимаются рыболовствомъ, отчасти садоводствомъ и, въ послѣднее время, торговлею со внутреннею киргизскою ордой. Во всякомъ случаѣ, ловецкое населеніе со своими интересами преимуществуетъ и въ городѣ, и въ уѣздѣ.

Стоитъ теплое время передъ масляницею. Послѣдній снѣгъ, котораго было немного и зимою, сбѣгаетъ, мѣстами обнажая землю, и окрестность выглядитъ какою-то пѣгою и далеко нечистоплотною. Суглинистая поверхность земли оголилась почти вся и успѣла даже провянуть мѣстами. Кое-гдѣ, въ тѣни бѣлѣетъ еще грязноватый свѣгъ, но и по немъ видны бурые глинистые слѣды и грязныя тропки.

Ледъ стоитъ еще, но грязный, изнывающій, расписанный темными присаленными дорогами, тропинками и слѣдами. Пятна красныхъ яровъ и бѣлаго снѣга видны по рѣкѣ. Вообще окрестность пѣгая и засаленная.

Въ одномъ изъ переулковъ, ведущихъ къ берегу, въ ряду другихъ, жмется небольшой деревянный домикъ въ три окна. Ворота отворены и въ нихъ слышна русская рѣчь, иногда съ сильнымъ татарскимъ акцентомъ и видны двое, сажающіе сѣть, растянутую поперегъ двора, отъ крыльца къ навѣсу. Сажаютъ одинъ русскій, другой татаринъ.

Русскій, молодой парень лѣтъ около двадцати, съ веселымъ, но не совсѣмъ открытымъ лицомъ и хитрыми смышлеными глазами, одѣтый въ стеганыхъ на ватѣ шароварахъ и фуфайкѣ изъ сѣрой нанки, казалось, о чемъ-то спрашиваетъ работающаго напротивъ татарина. Густые, волнистые, красноватые волосы прихотливыми прядями выбиваются изъ-подъ его низкой мерлушковой шапки, надѣтой на передъ; любопытные глаза ждутъ отвѣта.

Между работавшими, поперегъ двора, аршина два надъ землею, были протянуты двѣ тонкія веревки сороковику, на которыя они сажали наслаби тонкій сѣтной провязъ (полотно), одну сторону на одну веревку, другую — на другую, такъ что посаженный провязъ, въ видѣ мѣшка, висѣлъ между прикрѣпленными къ нему веревками. Все вмѣстѣ составляло одну рыболовную сѣть. Около навѣса, съ лѣвой стороны двора, лежало нѣсколько большихъ клубковъ провязи и пучковъ сороковику.

Татаринъ, плотный, невысокій ростомъ и проворный, съ рѣзкими чертами лица и густыми черными бровями, судя по выговору и внѣшности былъ Кара-Агашь, какъ называютъ подъ Астраханью это выносливое, работящее и способное племя, которое цѣнится нанимателями вообще и ловцами въ особенности.

— Ну?

— Ходили, молъ, сказываю, повторилъ татаринъ.

— Ловили тамъ, што ли?

— Нѣту, какой ловилъ, — вода искалъ.

— Давно это было-то?

— Не больна давно. Два, три годъ, чай было. Весной было.... Въ маю, такъ, можетъ.... тепла.... ай-яй, тепла было!

— Што жъ вы обезводили што ли?

— Безводили мало, мало.... Лодка съ города больно долга жидалъ. Идемъ на Долгій 3) воду беремъ, сказалъ лоцманъ. Мы и пошла.

— Да ты у кого работалъ-то?

— Тшіишиковъ Семенъ, знаешь чай?

— Ну, вотъ тебѣ! Рази Чипчиковы-то тамъ ловили?

— Зачѣмъ тамъ ловилъ? У Заворотъ 4) лежалъ; говорю, вода тащилъ.

— Что же на Долгомъ-то, иль колодцы есть?

— Кудукъ есть — вода-то не больно добрый. Ледъ же тамъ есть.... Ай, яй, яй — вотъ вода!

— Какъ ледъ, въ маѣ-то? засмѣялся молодой парень.

— Правду сказываю.... По островъ ходилъ, по кряжъ ходилъ же, бугра ракуша видалъ, большой бугра — вся ракуша.... Копалъ мало дѣло — ледъ есть. Бралъ ледъ — вода сдѣлалъ. Ай, яй, яй… ну, вода! Ц-ц-ц.... зацокалъ татаринъ въ знакъ наслажденія.

— Однако ты, Ахметва, хрѣновину-то не разводи, — гололобый! Въ маѣ ледъ нашелъ.

— Ты што, дуракъ штоль?! што знаешь?… Што лаешься, собака! вскрикнулъ удивленнымъ, но добродушнымъ голосомъ татаринъ. Когда слыхалъ вралъ я, тшортъ!

— Да ты чего говоришь-то? Въ маѣ....

— Маю, маю, ну! Ну, што! Сказывалъ, смекалъ себѣ такъ, въ маю было.... Што я знаю! Мулла я! горячился татаринъ.

— Ну, ну? Какъ же въ ракушу ледъ-то угодилъ?

— Человѣкъ тамъ былъ, онъ указалъ. Сказывалъ, весна будетъ — ледъ идетъ, вѣтеръ же идетъ, вода претъ, — тащитъ его на берегъ, совсѣмъ тащитъ, ракушу тоже тащитъ — штормъ! Зароетъ совсѣмъ — хоронить будетъ. Вѣтеръ кончаетъ — вода прочь пойдетъ, ледъ останется, ракуша тоже останется. Со степи вѣтеръ пойдетъ, опять равуша тащитъ — совсѣмъ зарывать будетъ. Долго лежитъ. Роетъ мало, мало — ледъ тамъ. Самъ бралъ, вѣрно говорю, зачѣмъ зря калякать стану, добрый человѣкъ!

— Што жъ, скоро нашли.... Долгій-то?

— Што тутъ! Скоро нашли.... Ловца указывалъ; сказалъ, посуда тамъ зимовала. Мы машта видалъ, на нее ходили.

— Ужли и въ маѣ посуда тамъ стояла? Гдѣ же ловили-то? Рази подъ островомъ?… а сказывали мелко тамъ.

— Свойская стояла. Посуда въ морѣ стояла же. Тонкой сѣтка близко лежалъ. Вотъ такой, указалъ татаринъ на сажаемую сѣть.

— Что жъ, хорошо ловили?

— Гдѣ ловилъ? Шайтанъ какой тамъ былъ, а не лоцманъ. Татаринъ съ пренебреженіемъ махнулъ рукою. Лоцманъ! Спать туда ходилъ, добавилъ онъ съ раздраженіемъ и даже плюнулъ.

— Рыбы, можетъ, не было?

— Рыба была — человѣкъ не была, серьезно пояснилъ Ахметка. Киргизъ-то ордашный 5), смѣется вся — такой лоцманъ! Люди рыбу тащилъ — онъ на берегъ сидѣлъ, рыба ушелъ — онъ въ море ходилъ. Шайтанъ совсѣмъ.

— Какъ же знаешь, что рыба-то была?

— Своима глазама видалъ, человѣкъ же сказывалъ. Народъ былъ тамъ — котельный 6) сѣтка ставилъ, смотрѣлъ я. Ай, яй, довольна рыбы видалъ, довольна хороша рыба. Севрюга же былъ, судакъ же былъ. Много рыбы живетъ, человѣкъ сказывалъ.

— Какой человѣкъ?

— Киргизъ.... нѣтъ, калмукъ онъ, слыхалъ я, съ Лагани туда бѣгалъ, слыхалъ.

— Зачѣмъ бѣгалъ?… Бѣжалъ што ли?

— Бѣжалъ, бѣжалъ. Зачѣмъ бѣжалъ, какъ бѣжалъ — што знаю? Убивалъ кого што ли, Богъ знаетъ. Исламъ принималъ, киргизска дѣвка бралъ, балушка родилъ — совсѣмъ киргизъ, мохаметанъ сталъ. Онъ сказывалъ.

— Что же онъ, сидитъ тамъ што ли? Въ маѣ-то, небось, кочуютъ они?

— Которые кочуютъ, — много кочуютъ- которые не кочуютъ. Байгушь 7) есть, скота мало есть — зачѣмъ въ степь пойдетъ? У моря останется, рыбу мало, мало ловитъ.

— Что жъ они тутъ на Долгомъ и сидятъ?

— Который на Долгомъ сидитъ, который на кряжъ 8) сидитъ — вездѣ сидитъ.

— Ну, что жъ тебѣ калмыкъ-то сказывалъ?

— Вотъ, сказывалъ. Тащи неводъ. Одна полная рыбница рыбы беретъ — мѣшокъ мука даешь, еще одна полная рыбница берешь — еще мѣшокъ даешь — вотъ!

— Ну?! Рыба-то какая?

— Судакъ берешь, сазанъ берешь, жерехъ берешь — вся одна.

— Врешь, чай?

— Зачѣмъ врать будетъ? Кому добра будетъ? Хлѣба, чай, ашать хочетъ, добрый человѣкъ!

— Што жъ онъ, мѣста што ли указать хотѣлъ?

— Самъ указать будетъ, такъ говорилъ.... Пряжа 9) садочная тащи-ко, пожалста, спохватился Ахметъ, видя, что иглицы дометываются. Иглицы, иглицы-то 10) бери-ка.

Парень подобралъ съ земли у навѣса цѣлый пукъ деревянныхъ чистыхъ иглицъ, на которыхъ наматывается тонкая пряжа для садки и метанія сѣтей и исчезъ въ дверяхъ домика, выходившихъ на низкое крыльцо.

Наружно домикъ тѣмъ только отличался отъ обыкновенной крестьянской избы нашихъ среднихъ губерній, что былъ покрытъ тесомъ и къ нему была пристроена кухня изъ кирпича-сырца. Такимъ образомъ, домикъ дѣлился сѣнями, выходившими на крыльцо, на двѣ половины. На-право вела дверь въ лицевую, чистую половину, на-лѣво — въ кухню.

Парень отворилъ дверь въ кухню. Въ правомъ переднемъ углу кидалась въ глаза свѣже выбѣленная русская печь, отъ которой несло тепломъ и какимъ-то съѣстнымъ запахомъ, въ лѣвомъ, увѣшанномъ иконами, помѣщался бѣлый, гладко вымытый и выскобленный столъ; по стѣнамъ шли лавки, протянувшись подъ самыми окнами на дворъ. По задней стѣнѣ, въ которой была единственная дверь, стояла широкая кровать, покрытая бѣлой кошмой и висѣли разное носильное платье и шапки.

Женщина лѣтъ трицати пяти, съ миловидностью на увядающемъ лицѣ, и дѣвочка лѣтъ 12 — портретъ матери, углубившись въ работу, едва вскидываютъ глаза на вошедшаго, но не покидая своего дѣла. Первая стоитъ лицомъ въ окнамъ и мечетъ (вяжетъ) легкій сѣткой провязъ, задѣтый за клепень, привязанный ко гвоздю, вбитому въ простѣнкѣ. Провязъ такой же, что сажается на дворѣ. Рука ея, вооруженная иглицей, бѣгаетъ, какъ мышь, вспархиваетъ, какъ птица, за которой трудно поспѣть глазу, захлестывая ячею за ячеей на ровной полкѣ (линейкѣ), такъ что всѣ онѣ сохраняютъ одну мѣру.

— Што тебѣ, Митя? обращается она къ вошедшему.

— Пряжи садочной! давайте.

Митрій бросаетъ иглицы на лавку.

— Маша, дай ему иглицы-то. Есть, чай, намотанныя? спросила она у мотавшей дочки.

— Много, мамонька.... Вотъ, бери, обратилась дѣвочка къ Дмитрію, не переставая мотать.

Она сидитъ на кровати; мотовило, въ видѣ какого-то первобытнаго орудія каменнаго вѣка, тихо вращается передъ нею своей горизонтальной крестовиной на вертикальномъ грубомъ стоякѣ; только желѣзный гвоздь, несомнѣнно позднѣйшаго происхожденія, зачѣмъ-то попалъ въ самый центръ вращенія. Сѣрая небѣленая бичева пряжи ползетъ съ мотка на ея иглицу.

— Ты не бери тонкой-то, — кричитъ дѣвочка, видя, что Дмитрій беретъ пряжу безъ разбора. — Это мамонькина. Разуй глаза-то! Рази это садочная? Ха, ха, ха, ха, ха! хохочетъ ребенокъ на оторопѣвшаго парня. Дмитрій отбираетъ пряжу и касается иглицей носика дѣвочки.

— Востроглазая!

— Митька!…

Парень исчезаетъ въ дверяхъ.

Проходитъ съ полчаса; мать и дочь продолжаютъ свое дѣло, тихо напѣвая. Въ дверь просовывается русая большая голова мужчины лѣтъ сорока, вѣроятно, хозяина дома.

— Аннушка, самоварчикъ бы — пріятели. На крылечкѣ слышенъ топотъ сапогъ.

— Што тамъ еще? Ноги-то обтирайте, натопчете. Кто тамъ?

— Товарищи, по дѣлу. Покалякать надо. Самоваръ-то пусть Митя, а ты.... закусочки бы.

— Знаю ужъ.... ступай, што однихъ-то бросилъ?

— Ноги вели обтирать — вишь на дворѣ-то, — не намоешься.

Голова скрывается за дверью.

Часъ спустя, въ горницѣ, на столѣ, между окнами на улицу, замолкаетъ докипавшій и уже не разъ долитой самоваръ. Четверо мужчинъ, считая и хозяина, расположились вкругъ стола, на которомъ, кромѣ чайнаго прибора, торчитъ графинъ съ водкою и двѣ налитыя рюмки; соленой огурецъ и свинина нарѣзаны на тарелкѣ. Хозяйка моетъ и перетираетъ чашки. Митя стоитъ, привалившись съ притолокѣ.

Чистая половина, гдѣ собрались присутствовавшіе, состоитъ изъ трехъ небольшихъ комнатокъ, между которыми помѣстилась выбѣленая печь-голландка. Маленькая прихожая, зальца, гдѣ сидятъ гости и спальная съ лежанкой. Всѣ комнаты проходныя съ чистыми сосновыми переборками и стѣнами и отличаются тою пестротою обстановки, которая характеризуетъ эстетику нашего простонародья, ушедшаго отъ курной избы крестьянина. Сюда успѣлъ уже проникнуть мѣщанскій городской элементъ, задавившій все сельское, только кое-гдѣ, точно стыдливо выглядывавшее изъ-подъ разнокалиберной обстановки. На ловецкую среду, даже сельскую, вліяніе города такъ сильно, что вы видите его во всемъ складѣ ея жизни. Всѣ важнѣйшія перепетіи его существованія, всѣ экономическіе его интересы — въ городѣ, разумѣется, въ Астрахани, а не въ Красномъ Яру. Кому же можетъ быть ближе этотъ единственный рынокъ рыбныхъ товаровъ, какъ не рыбопромышленнику? Тамъ его средства къ жизни и промыслу, тамъ трата этихъ средствъ, тамъ столкновеніе съ людьми всѣхъ состояній и положеній, начиная со своего брата ловца-горожанина, да какого-нибудь барина-коммерсанта, живущаго на дворянскую ногу. Онъ наглядѣлся на всякую жизнь, потому нѣтъ ничего удивительнаго, если среди лубочныхъ, бакано-кобальтовыхъ произведеній живописи батальнаго или апокалипсическаго содержанія, вамъ кинутся въ глаза часы въ палисандровомъ корпусѣ, зеркало, неперекашивающее лица, и какой-нибудь старинный столикъ или угольникъ временъ имперіи, неизвѣстно откуда и какими путями забравшіеся сюда, въ эту дѣвственную страну и юное общество. Между аляповато вызолоченныхъ чашекъ вдругъ видите вы изящной формы хрустальную вазочку съ латинскими буквами вензеля, давно утратившаго всякое значеніе; рядомъ съ водкой первобытнаго приготовленія появляется недорогая Бауеровская мадера или портвейнъ. Ничему не должно удивляться въ такомъ жильѣ. Ловъ — лоттерея, — выпалъ счастливый нумеръ — покупается даже и то, что не нужно.

Горница, которая передъ глазами, изъ подобныхъ. Замѣтно, что хозяева ея не изъ зажиточныхъ, но что счастіе и въ нимъ когда-то оборачивалось лицомъ. Уголъ, заставленный иконами суздальской школы, пестрыми гравюрами адскаго содержанія и потемнѣвшая лампадка съ фарфоровымъ яйцомъ, засиженнымъ мухами старый пузатый шкафъ со стеклами и ящиками внизу, набитый разнымъ фарфоровымъ и стекляннымъ хламомъ и безобразными дѣтскими игрушками; въ другомъ углу, нѣсколько паръ стульевъ и столъ съ чайнымъ приборомъ, зеркало въ простѣнкѣ и сундукъ у печи составляютъ незатѣйливую обстановку комнаты.

Гости, окружающіе столъ, видимо, явились за-просто, съ работы, — какъ были. Всѣ они одѣты въ засаленныхъ стеганкахъ и высокихъ тяжелыхъ сапогахъ, руки ихъ черны отъ дубленія снасти, платье испачкано смолой.

— Ну такъ, какъ же? обращается къ окружающимъ невысокій рябоватый мужчина, съ бойкими, внимательно бѣгающими глазами и атлетическимъ тѣлосложеніемъ. — Порѣшили, значитъ?

— Да, да, какъ говорено....

— Чего говорено-то? Пятеро насъ пайщиковъ-то, што ли?

— Гдѣ пятеро-то?… Четверо, чай? Макарычъ нейдетъ — не обернется, слышь, — замѣтилъ высокій бѣлокурый ловецъ-съ открытымъ симпатичнымъ лицомъ и большими сѣрыми теплыми глазами. Онъ былъ одѣтъ почище прочихъ и казался лѣтъ тридцати пяти.

— Нѣтъ, ужъ вы меня тово.... если за жалованье, значитъ. Безъ задатка не обернусь. Жена, робятишки тожъ. Ихъ къ празднику-то не безъ хлѣба оставить. Васютку, опять, говорили, возьмете.... заговорилъ старшій изъ присутствовавшихъ, невзрачный мужиченко лѣтъ подъ шестьдесятъ, съ кроткими и умными. слезящимися глазами.

— Мм.... задатокъ, промычалъ рябоватый, а гдѣ мы его тебѣ возьмемъ? Чудной человѣкъ! Деньги-то самимъ до зарѣзу нужны — справа. Дома-то тоже не пустые оставишь.... Задатокъ!… Сами-то отъ богачества рази намѣсто рабочихъ идемъ!

— Вѣдь рабочихъ-то наймать будете же, четверымъ чего около невода дѣлать. Имъ чай тоже задатки нужны?

— То-то, вотъ и хотѣлось бы еще пайщика али двухъ подыскать, — дѣло-то, оно бы и полегше обошлось.

— Одного-то, авось, найдемъ, а дѣдушку бы взять надо — мѣста онъ знаетъ хорошо, Степанъ Александрычъ, обратился къ рябоватому ловцу хозяинъ. Взять бы. Опять, дѣло, братъ, у него изъ рукъ не вывалится.

— Зачѣмъ вывалится, вставилъ старикъ.

— Што жъ, мѣста знаетъ?… мы и сами.... ходили, чай — не въ первой. Я о деньгахъ больше. Великъ ли жъ задатокъ-то тебѣ? обратился онъ къ Макарычу.

— Да мнѣ што.... До Петрова значитъ?

— Какъ до Петрова? А тамъ?…

— Въ городъ штобы преставить.

— Вотъ видишь! Какъ же это такъ? До Петрова, а тутъ рыба, можетъ, толкнется либо што, а тебя въ городъ вези! Это какое дѣло будетъ? Опять, про краснаго гуся говорили.

— Што жъ. Всѣ вы до Петрова порѣшили вмѣстѣ ловить. Сами договорились.

— Оно, пущай, вѣрно дѣдушка говоритъ, до Петрова сговорились. Точно. Чего тутъ. Не переговаривать, заговорили всѣ собесѣдники.

— До Петрова-то, до Петрова, только говорено было, если рыба хорошо будетъ, чтобы дѣла не разстраивать, а тутъ одинъ въ городъ соберется, другой — и скачи съ ими, дѣло-то брось. Опять, про гуся....

— Зачѣмъ дѣло разстраивать?… Рыба будетъ — будетъ тянуть, не бросимъ.... Только, штобы съ Петрова, если пожелаю въ пайщики, въ пайщики принять.... А про гуся, если за Петровъ протянемъ да рыба отшатнется, точно говорили.... Што жъ, можно и гуся, тожъ пайщикомъ.... Васю-то возьмете? спохватился Макарычъ.

— Это опять задатокъ?

— Василья-то возьмите. Что ужъ — вмѣстѣ ихъ! вмѣшался Митя, молчавшій до сихъ поръ.

— Возьмите, возьмите, да взять-то гдѣ? ухмыльнулся рябоватый.

— А вы, вотъ што, чѣмъ по пусту-то толковать, говорите, берете штоли его, только и всего. А то гуся, гуся.... гдѣ еще онъ, гусь-отъ, не берете вы, я его въ работу беру и пай мнѣ на его часть пойдетъ — вотъ што. А можетъ, покалякаемъ, и сына его возьму. Рабочихъ надо же брать, въ самомъ дѣлѣ. А Макарыча я знаю, полезный онъ намъ человѣкъ будетъ, вотъ што.

— Ну ну, мы што же; если берешь — што толковать, мы рады; заговорили всѣ.

— Вотъ только пая-то не много ли будетъ, старъ онъ, вставилъ рябой.

— Старъ, старъ… самъ состаришься, другъ любезный, протестовалъ Макарычъ.

— Ну, а теперь выпьемъ. Ну-ка, прошу покорно.

Прошло недѣли двѣ; артель окончательно составилась и торопилась исправить все необходимое къ выходу въ море. Maкарычъ хлопоталъ на берегу, приготовляя къ спуску посуду и лодки. Онъ возился около послѣднихъ, накладывая и прибивая скобами свѣже наструганные бѣлые лосты на темную поверхность одной, лежавшей килемъ къ верху. Парень Митя, котораго мы видѣли съ татариномъ за сѣтями, подсоблялъ старику. Онъ сидѣлъ около, на бревнѣ, и щепалъ лосты отъ сухой ровной доски, отдирая дрань за дранью. Макарычъ постукивалъ молоткомъ, навладывая лостъ за лостомъ на свѣжую конопатку, торчащую изъ пазовъ, и пришивая ихъ ко дну лодки скобами, такъ что она выходила полосатая. Бѣлыя канты лоста тянулись по всѣмъ пазамъ темной лодки.

— Митя, давай лоста-то, обернулся старикъ къ парню.

Тотъ собралъ пукъ бѣлыхъ тонкихъ лучинокъ и положилъ ихъ на опрокинутое дно лодки около Макарыча.

— Эхъ-ма! скоба-то велика малость, соображалъ старикъ, разглядывая небольшую желѣзную скобку немного пошире четверти вершка. — Не для будары она. Онъ осѣдлалъ ножками скобы бѣлую дрань лоста и вогналъ ихъ молоткомъ во дно лодки. Скоба впилась въ мягкую деревянную массу и придавила пухлую паклю конопатки и бѣлую дрань лоста.

— Вотъ такъ-то.

На берегу кипѣла работа — движеніе, стукъ и говоръ. Было ясное, теплое вешнее утро. Еще день, два, три — и ледъ тронется. Ждали. Снѣгу не было и въ поминѣ, ледъ совсѣмъ мокрый, рыхлый и желтый. Солнышко грѣло съ утра; скворцы насвистывали, скрипѣли, трещали и болтали безъ отдыха; вороны жадно купались въ проталинахъ на льду, кое-гдѣ важно прогуливались шелковистые темно-синіе грачи. Всѣ спѣшили, ледъ могъ тронуться каждую минуту, а за тѣмъ два-три дня времени и спускъ посудъ на воду. Черные одубленные пучки снасти и длинныя полотна сушившихся сѣтей видны были по дворамъ, пучки золотистаго чакана 11) лежали точно дрова.

— Дѣдушка, за гусемъ-то 12) пойдемъ што ли? обратился Митя къ Макарычу.

— А кто е знаетъ. Тамъ видно будетъ! Далеко еще до гуся-то — што рыба скажетъ!

— А далеко идти-то?

— Откель пойдешь? Отселе ежели, вѣстимо далеко. Это, гдѣ ловить доведется. На Прорвѣ 13) — рукой подать.

— На Прорвѣ-то я бывалъ, дѣдушка — бѣда!

— Нашто бѣда?

— Комара! — дохнуть не дастъ, анафемская тварь. Поѣсть некогда!… Въ работѣ еще, особенно, если рыбы много — весело, забываешь о немъ, ну а на стану — бѣда! Ты рыбу раздѣлывать, а онъ тебѣ такъ руки и обсядетъ, хошь караулъ кричи. Или гдѣ-нибудь на ухо, или на носъ сядетъ да и пьетъ — знаетъ ровно, что руки заняты и въ крови всѣ. Въ вѣтеръ все легше, въ сильный особенно, — попрячется, проклятая тварь — въ камышѣ сидитъ. Опять, костеръ разведешь, курево положишь съ вѣтра то, — не нравится! А въ тихо — пропадай пропадомъ!

— Да, ужъ эта пичужка! ухмыльнулся Макарычъ. — Да вы, аль палатей 14) не дѣлали? На верху-то всѣ легше.

— Какъ не дѣлать, да набирается, подлый. И зачѣмъ эта тварь на свѣтъ произошла! Не придумаешь.... А, вотъ, сказываютъ, дѣдушка: Стенька Разинъ, атаманъ такой жилъ, заговаривать могъ комара-те?… Врутъ, чай? Пёсъ его заговоритъ!

Старикъ осклабился, показавъ ротъ, полный еще зубовъ, и тихо засмѣялся.

— Да, болтаютъ люди. Сказываютъ, брался заговорить, да просилъ, вишь, больно дорого, скептически произнесъ Макарычъ. Мало ли што болтаютъ.

— Какъ же это гуся-то ловятъ, дѣдушка, чѣмъ?

— Чѣмъ?… Да руками и ловимъ. Ты видалъ гуся-то?

— Когда не видать, ты што?… Чай, и теперь еще живутъ у дохтура и у посредственника были, помнишь?…

— Да, да. Ну, вотъ, вишь онъ каковъ, ну а все жъ таки птица, извѣстно. Придетъ время, линять надо — тутъ ужъ летать-то, братикъ, мое почтеніе!… Куда ему?… На берегу-то звѣрь обиждаетъ.... волкъ, лисица, хорь, горностай, ласка, — да мало ли. Вотъ онъ, братецъ ты мой, дикія, покрытыя водою, отбойныя съ морю мѣста и ищетъ. Ножищи-то, вишь, у его по аршину — больше, ну ему, значитъ, бѣгать по меляуамъ-то и сподручно. Поспѣй за имъ! А человѣкъ, хоть нашъ братъ, къ примѣру, отожми-ка его въ море-то, сбей съ мѣляка-то — ну и шабашъ! Онъ дальше, а ты за нимъ, онъ еще дальше, а ты за имъ, — лапы-то у него, значитъ, хвать, хвать! — дна-то и не хватаютъ.... туда, сюда, а плавать-то онъ, братъ, не мастеръ — ну и пропалъ, особенно еще если къ тому лодка, другая — руками и бери. Нехитрое дѣло-то!

— Да вѣдь онъ улетитъ, дѣдушка?

— Чѣмъ улетитъ-то? Перья-то гдѣ?

— А выростутъ?

— Выростутъ — улетитъ, вѣстимо, али тебя спрашиваться станетъ. Чай, крылья-то ему связать можно, али подрѣзать — умная голова!

— Чѣмъ же его кормятъ-то? Ужели рыбой?

— Мы просомъ кормимъ, — пшеномъ такимъ, русскимъ. Кстати, напомни ужо Григорью, пшена-то поболѣ бы бралъ. Рази, послѣ возьметъ?

— Куда жъ его дѣвать, дѣдушка, гуся-то? Хлипкій, вишь, онъ, не живетъ долго-то.

— Ха, ха, ха, ха! Да ты его што жъ, водить рази охотишься. Не ради этого мы.

— Нѣтъ, я про то, переживетъ ли — не переколѣлъ бы. Куда его, екую араву?

— Куда! Господа раскупаютъ. И въ городѣ, и тои, кой на пароходахъ вверхъ идутъ. Цѣну даютъ! А довези въ ярманку — на расхватъ! Отбою нѣтъ и выручишь вдвое аль поболѣ. Не успѣешь прибѣжать, узнаютъ — въ два-три дня посуду ослобонятъ — вотъ што!

Оба помолчали.

— Довольно лоста-то, куда его? обратился Макарычъ къ Митѣ. Таперь смолить бы хорошо — вишь солнце-то!

Парень бросилъ щепать и подошелъ къ дѣду.

— А что его ѣдятъ? спросилъ онъ, вѣроятно, все еще интересуясь гусемъ.

— Чего это, гуся-то? Для ча не ѣсть, все одно — птица.

— Не показано, можетъ?

— Не указано?… Моряку какой указъ, знаешь ты. Нечего не ѣсть.

— Ты ѣдалъ?

— Много разъ, да груба она. Въ похлебкѣ еще туда сюда, ну а такъ, чтобы тамъ мясо, — груба.

Опять настало молчаніе.

— Дѣдушка, вотъ ты надысь сѣтку-то большущую строилъ, погоняемъ ее што ли называли....

— Ну?

— Какъ же ей, то есть, обращаться-то? Ставятъ што ли ее какъ, или плавомъ? Подъ сазана, сказывали.

— А, да. Это, вишь ты, я для особаго дѣла изготовилъ. Ладно временемъ ловитъ эта штука-то. Ну мѣста опять, — по мѣстамъ все же глядя.

— Какъ это, по мѣстамъ?

— По мѣстамъ-то.... А вотъ, ловили мы, лѣтъ, пожалуй, десятокъ, поболѣ будетъ, на Прорвѣ и ни годъ, ни два ловили. Чудное мѣсто евта Прорва — иное стоишь, стоишь мѣсяца полтора, два, нѣтъ тебѣ ни пера 15) еле на котелъ убиваешься, а другой разъ, хватитъ тебѣ вѣтерокъ, заснешь — безрыбье, а проснешься, рыба кишмя кишитъ тебѣ кругомъ. Про сазана я. И лавливали мы тамъ, здорово лавливали времемъ. Вотъ, помню, одно лѣто — въ концѣ мая было, ничего допрежь рыбы не было, а тутъ ровно изъ земли взялась. Видимъ сазанъ наруже ходитъ, такъ перомъ и чертитъ по водѣ.... ахъ ты, оказія! Ну, половили въ вечеру-то, а вѣтеръ съ моря. Сильнѣй, да сильнѣй, къ ночи совсѣмъ штормъ. И былъ-то какіе-нибудь два-три часа, полоса была, прогремѣла и баста, а сильна дула. Прорву-то знаешь — свиститъ по прорану вода, противъ и на праходѣ не выгребешь, а не то што. Вотъ его, видно, и проперло.... Однако къ обѣду стихать, стихать и совсѣмъ стихло. Мы сейчасъ въ лодки, неводъ набрали — чего дремать-то. Куда бѣжать? По всѣмъ правамъ, по вѣтру надо. Пошли, парусомъ еще, — живо таково. Вѣтеръ чуть хилитъ, а вода все претъ еще. Вышли въ морцо, въ черни-то, знаешь, чай? идемъ дальше — ничѣмъ ничего! И куда онъ провалился, диво только. Островокъ тутъ, да ты знаешь, къ абамъ-то 16); смотримъ, что за красная это полоса, молъ — не мѣлякъ ли? Не надо быть, ровно. А правѣе, къ островку-то встанъ видна. «А, вѣдь, это, братцы, сазанъ? Постой, мы те жигнемъ, молъ, погоди». Посадили мы, да на шестахъ, да на шестахъ, тихо.... А онъ такъ и встаетъ, такъ и сѣчетъ — дрожь тебя беретъ — такъ бы въ воду и кинулся! Идемъ, я тоже шестомъ легонько упираюсь, «мотри, молъ, ребята, не мѣлякъ ли это?» на полосѣ-то это я, значитъ говорю, а самъ суюсъ, да суюсь. Вотъ только на рубецъ-то на самый попали, какъ онъ изъ-подъ шеста-то у меня хлыснетъ — и пошелъ, и пошелъ. Задѣлъ-то я одного, да онъ и другихъ вѣрно, потревожилъ — зашевелились тоже. Постой, молъ, ребята, тише! Сазана-то, гляди, кожь ровно дорбга. Вотъ мы персшли его, да къ островку-то и давай метать, и давай метать. Вотъ, какъ обгородили мы его, пріятеля — всѣ въ воду, тянуть, тянуть, тянуть, а неводъ-то подайся малость, да и не съ мѣста — што его тутъ было, Господь вѣдаетъ. Сходили, матню растащили — пошелъ по-малу, пошелъ, неводъ-то; только онъ, не будь плохъ, осмотрѣлъ видно, видитъ некуда, да какъ шаркнетъ въ правое крыло, неводъ-то и вынесъ — ядро-то. А намъ и не въ домекъ съ первоначалу-то, што, молъ, это легко пошло — въ мотню видно повалилъ. Послѣ ужъ увидали, что ворота-то сломаны — настежъ стоятъ. Такъ руками и вскинули! Такъ што? Мы въ приводахъ-то, да въ мотнѣ штукъ близь тыщи взяли. И сазанъ былъ — заломъ 17)! Ну, куда тутъ бѣжать, самъ знаешь, впору рыбу-то до мѣста дотащить — на веслахъ-то не скоро дохромаешь. Пока выкидали, пока раздѣлали, посолили, пока што, анъ и вечеръ на дворѣ.... А жаль упустить было.

— Дѣдушка, да мы про погоняй говорили, ты сказывалъ, по мѣстамъ онъ. У чего жъ здѣсь мѣста-то?

— А вотъ, пожди, къ тому веду — некуда торопиться-то намъ. На утро, только еще свѣтать на небѣ-то стало, поднялись мы. Глядимъ, тишь мертвая — комара за сто сажень услышишь. Роса, ровно дождикъ, пала, а его, комара-то — пыль, да и все тутъ. Въ глаза, въ ротъ, въ носъ идетъ, собака, въ уши пищитъ — и роса его не беретъ. Вспомнишь тутъ Разина, заговорилъ бы — не было бы этой муки-мучинской, — разсмѣялся Макарычъ. — Однако, не до комара ужъ тутъ. Напились мы поскорѣе чаю калмыцкаго. Похватали съ собою хлѣба, воды, котелокъ да и маршъ. Пошли опять въ морцо, на веслахъ ужъ — похропали тоже.

— И стало, братецъ ты мой, это, солнышко показываться, низко таково. Какъ полыхнетъ по камышамъ — ровно цвѣтъ алый на махалкахъ-то разцвѣлъ — розовымъ полымемъ сквозь свѣтитъ. Тѣнь, это, дли-и-инная отъ камышей по водѣ лежитъ, не шевельнется даже какой ни на есть листикъ махонькій — вода то — гладь Божья. Мушкара какая тронетъ на лету, сейчасъ видать. Отошли, это, далеко въ море-то — ни души, тихо на тихо. Кому шумѣть-то, окромя вѣтра, знаешь, что кругомъ море на сто верстъ человѣка нѣтъ — просторъ!… Хорошо!

Въ такую погоду, сказываютъ, мушкара какая не укроется, а не то, што сазанъ. Гдѣ, гдѣ, може за версту шевельнется по водѣ-то — и то видать. Вотъ и запримѣтили мы далеко, къ чернямъ почесть, есть што-то. Рябитъ, ровно вода, въ одномъ мѣстѣ, а што такое — далеко, не разберешь хорошо-то. Чему быть, думаемъ про себя, кромѣ рыбы, — давай-ка туда. Подходимъ — рыба!! Только круги по водѣ разбѣгаются — такъ и встаетъ, такъ и встаетъ, гибель! Вотъ праздникъ, молъ. Чего это онъ? Ну, думаемъ, давнемъ мы его теперь. Одначе, пожди, трава въ водѣ-то ростетъ, да. Мы ближе, а она гуще; мы ближе, а она гуще. Кругомъ рыба, а взять нельзя. Неводомъ што здѣсь подѣлаешь?

— Солдатъ-трава, што ли?

— Да солдатъ-трава — она самая. Вотъ они, мѣста-то! Вотъ онъ по травѣ-то по эвтой и гуляетъ, ровно въ рощѣ. Поди, возьми его — и невода-то не выручишь.... Долго мы его караулили, не выйдетъ ли, молъ, на чистое мѣсто. Да не та рыбка — только-что не говоритъ, а умнѣй человѣка-то много. Тамъ и ходитъ, а мелко — малость поглубѣ аршина, чай, да и вода-то на утре уже изъ черней покатилася.... Однако, ждали, ждали, стояли, стояли — съ тѣмъ и пошли.