Ворохов в Петербурге (Вейнберг) — ДО

ВОРОХОВЪ ВЪ ПЕТЕРБУРГѢ.

I. НАША БОГЕМА.

II. НАША ДРАМАТИЧЕСКАЯ ШКОЛА.

III. ЖИЗНЬ ВЪ КОМНАТАХЪ.

ИЗДАНІЕ С. Г. ГЕНКЕНЪ

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ТИПОГРАФІЯ «СѢВѢРЪ», САДОВАЯ 60.

1908.

I. Нѣчто о заклад<ѣ.

Вороховъ и я — молодые художники съ будущностью, но безъ всякаго настоящаго. Мы живемъ въ маленькой, невзрачной квартирѣ, прочность потолковъ которой напоминаетъ Таврическій дворецъ. Подобно всѣмъ благовоспитаннымъ людямъ, мы имѣемъ кухарку Маланью, которая въ свою очередь имѣетъ на книжкѣ въ сберегательной кассѣ сто рублей, составляющихъ предметъ нашихъ тайныхъ мечтаній. Но Маланья скупа, какъ Гарпагонъ. Ее не трогаютъ ни мольбы, ни слезы.

Когда у насъ «изсякаетъ» послѣдняя копѣйка, Вороховъ зоветъ Гарпагона въ комнату и говоритъ важнымъ, дѣловымъ тономъ:

— Въ наше время, когда начинается всеобщая переоцѣнка цѣнностей, биржа, реагируя на событія и отражая въ себѣ… такъ сказать… тово… Нѣтъ-ли у тебя въ займы трехъ рублей подъ общее поручительство? Въ среду, ровно въ двѣнадцать дня, или, вѣрнѣе даже, въ половинѣ перваго, ты получишь пять!..

Маланья ничего не отвѣчаетъ, но за то отрицательно качаетъ головой. Вороховъ вскакиваетъ.

— И тебѣ не стыдно?.. Теперь, когда у насъ третья государственная дума, когда въ воздухѣ пахнетъ весной и бюрократическіе устои рушатся, уступая мѣсто свѣтлой идеѣ, ты не можешь выручить насъ, принадлежащихъ къ крайнимъ лѣвымъ! стыдись!..

Маланья тупо смотритъ на Ворохова и слезливо мигаетъ глазами.

— Денегъ нѣтути, вотъ какъ передъ Истиннымъ!.. Вчера въ деревню послѣдніе пять рублей послала…

— Нѣтути?.. Врешь!…

— Лесъ, монъ ами, — говорю я, имѣя обыкновеніе, подобно Ворохову, прибѣгать въ критическихъ случаяхъ жизни къ французскому языку, — сетъ бабъ тре мешантъ… Аллонъ данъ ломбардъ!..

— Для того, чтобы аллонъ въ ломбардъ, ильфо тавуаръ какія нибудь вещи!.. — ерошитъ волосы Вороховъ, — у насъ остались только брюки… но они на пропръ и за нихъ врядъ-ли что нибудь дадутъ… Хотя, попробуемъ… Сегодня пасмурно… авось не замѣтятъ…

— Можно попробовать, — меланхолически соглашаюсь я, — бываютъ случаи… не захватить-ли намъ съ собой еще зонтикъ?..

— Ты съ ума сошелъ!.. Онъ безъ ручки!..

— Да, но за то тамъ прелестная шелковая матерія… Канаусъ крепъ-де-шинъ…

— Вотъ развѣ что канаусъ.

— И такъ плю витъ!..

Мы бережно завертываемъ въ старую газету «закладъ» и отправляемся въ ломбардъ.

Здѣсь нахальство Ворохова переходитъ всякія границы. Изъ обыкновеннаго смертнаго онъ превращается въ виртуоза. Выждавъ удобный моментъ, мы подходимъ къ окошечку, причемъ Вороховъ просовываетъ въ него руку и фамиліарно хлопаетъ оцѣнщика по плечу.

— Иванъ Петровичъ!.. Дорогой мой!.. Сколько лѣтъ не видѣлись!.. Позвольте васъ поздравить съ открытіемъ третьей государственной думы!.. что?.. я всегда говорилъ, что Россіи необходимъ парламентъ… Что?.. Народъ сила, народъ…

Лицо оцѣнщика принимаетъ мертвенно-холодное выраженіе.

— Во первыхъ, меня зовутъ не Иванъ Петровичъ, а во-вторыхъ, я прошу васъ не напирать!..

— Какъ не Иванъ Петровичъ?.. Ахъ, да!.. Совершенно вѣрно!.. Иванъ Петровичъ въ городскомъ ломбардѣ… Я перепуталъ… Но не все-ли это равно?.. «Что въ имени тебѣ моемъ?» какъ сказалъ Гоголь!.. А Гоголь, какъ извѣстно, былъ большимъ знатокомъ живыхъ и мертвыхъ душъ!..

— Потрудитесь не напирать!..

— Ага!.. Я вижу по глазамъ, что онъ сгораетъ отъ любопытства… Плутишка!.. Сейчасъ, сейчасъ-ужь!.. Вуаси се панталонъ е парасоль…

— Что-съ?..

— Панталоны и зонтикъ!.. Комбьенъ ву ну доннере?..

— Что?..

— Сколько вы намъ дадите, дружище?.. Обращаю ваше вниманіе на эти брюки… Стоятъ новыя тридцать шесть съ полтиной!.. Если прибавить къ этому, что онѣ надѣваны всего на всего два раза, вамъ станетъ понятнымъ…

— Пожалуйста не трогайте меня руками, я этого терпѣть не могу!.. Позвольте закладъ…

— Извольте-съ, моя радость… но только ради Бога обращайтесь съ нимъ осторожно!.. Эти брюки не выносятъ грубаго прикосновенія… Они нѣжны, какъ поцѣлуй ребенка!.. Ага, заинтересовались?.. Это, батенька, вещи, подобныхъ которымъ сразу не найдешь!..

«Заклады» несутся къ свѣту. Зонтикъ тутъ-же откидывается въ сторону, а брюки подвергаются самому тщательному осмотру.

Ихъ треплютъ, какъ будто желаютъ разорвать. Обращеніе самое неделикатное. Мы стоимъ молча, ожидая приговора. Наконецъ раздается сухой, монотонный голосъ:

— Два рубля получите… Зонтикъ не примемъ…

Вороховъ отшатывается.

— Что?.. Какъ вы сказали?.. Повторите!..

— Два рубля… Потрудитесь не кричать!..

— Но вѣдь это-же называется брать людей за горло!.. Въ наше время пробудившагося народнаго самосознанія каждый гражданинъ имѣетъ право разсчитывать на сердечное отношеніе… Третьяго дня намъ давали за эти вещи въ городскомъ ломбардѣ двѣнадцать рублей… Мы могли бы взять и больше, но не взяли… и вдругъ здѣсь… Слушайте, Федоръ Федоровичъ, я васъ убѣдительно прошу дать намъ хоть пять рублей… И пожалуйста поскорѣе… Намъ нужно торопиться на засѣданіе…

— Два рубля.

— Федоръ Федоровичъ!.. Одумайтесь, еще не поздно!.. Худой миръ лучше доброй ссоры!.. Четыре?.. А?.. Я знаю, что у васъ въ сердцѣ есть хорошія струны… ихъ только нужно умѣть тронуть!.. По рукамъ?..

Видя, что отъ Ворохова не отвязаться, оцѣнщикъ набавляетъ рубль. Намъ выдаютъ красную квитанцію, въ которой сказано совершенно ясно: «старые, потертые, въ пятнахъ, внизу бахрома».

— Это безобразіе!.. — кричитъ Вороховъ, неизвѣстно почему набрасываясь на сторожа, — вы не имѣете права обезцѣнивать цѣнности… Я буду жаловаться!.. У меня есть рука въ министерствѣ внутреннихъ дѣлъ!.. Я вамъ покажу, кто я такой!!..

Мы выходимъ на лѣстницу. На лицѣ Ворохова самодовольная улыбка.

— Мы обезпечены… — говоритъ онъ, потирая руки, а теперь аллонъ манже и буаръ! Я чувствую потребность съѣсть бутербродъ со свѣжей икрой!..

И мы счастливы до слѣдующаго дня.

II. По контромаркамъ.

Театръ мы посѣщаемъ рѣдко, ибо это сопряжено съ огромными затрудненіями, изъ которыхъ главное неимѣніе денегъ. Ворохову приходитъ мысль развлекаться именно тогда, когда содержимаго нашихъ кошельковъ едва хватаетъ на конку. Мы долго споримъ и волнуемся. Въ концѣ концовъ, я почти всегда уступаю.

— Же ве алле ожурдьи данъ зюнъ театръ!.. — говоритъ Вороховъ тономъ не допускающимъ возраженій, — иль фо регарде пьесъ нувель!..

Я удивленно смотрю на него.

— Пьесъ нувель?.. Се тре бьенъ… Но ты навѣрно убліе, ке ву законъ селеманъ трантъ копэкъ!..

— На загреабль!.. Но на то мы съ тобой и умные люди, чтобы умѣть найти выходъ изъ каждаго гнуснаго положенія… Надѣнемъ наши роскошные смоккинги и маршъ въ дорогу!..

— Денегъ не забудьте на булки оставить! — слышится изъ кухни недовольный голосъ Маланьи, — а то придется мнѣ завтра опять горячку пороть!.. Мученье…

Вороховъ съ сосредоточеннымъ видомъ разглядываетъ пятна на смоккингѣ.

— Купи на свои… Что?.. Ну, да, да!.. За нами тамъ есть какіе то гроши, но ты не волнуйся… Въ пятницу я получаю жалованіе и тогда… Понимаешь?.. А теперь давай намъ пальто!..

Мы выходимъ на улицу и сейчасъ же «беремъ» конку. Вороховъ сидитъ развалясь, мѣшая сосѣдямъ и читая отъ нечего дѣлать навыворотъ коночныя объявленія. Пассажиры подозрительно косятся на насъ.

— Яіномрагъ — ессилпъ!.. — баситъ Вороховъ, не обращая ровно никакого вниманія на подозрительные взгляды, — Яіномрагъ — ессилпъ или, выражаясь точнѣе, Плиссе Гармонія!.. Оакакъ!.. Какао!.. Ыдеписолевъ — велосипеды!.. Нилезавъ-Оело — Олео-вазелинъ!.. Ниткиденебъ — Бенедиктинъ!..

Нѣкоторые смѣются, нѣкоторые, неизвѣстно почему, негодуютъ и просятъ кондуктора прекратить безобразіе. Въ общемъ мы ѣдемъ превесело и достигаемъ благополучно конторы театра.

Здѣсь Вороховъ, что называется, превосходитъ самъ себя. Его могучій, сотрясающій стекла басъ превращается въ сладчайшій теноръ. Утонченныя выраженія не сходятъ съ языка. Лицо, выдающее контромарки, смотритъ на насъ строго и недовѣрчиво.

— Гм… Вы желаете контромарку?.. Собственно, почему?.. Вы артистъ?..

— Да, я артистъ!.. — говоритъ Вороховъ, вперяя взглядъ въ потолокъ, — я чувствую красоту, я люблю голубое небо, солнце, тонкій, раздражающій запахъ скошеннаго сѣна… Когда заря, пылая пожаромъ, тухнетъ за горизонтомъ и ночныя тѣни пугливо вылѣзаютъ…

— Виноватъ… Вы задерживаете остальныхъ…

— Я задерживаю?.. Я?.. Изволите ошибаться. Если вамъ мало всего вышесказаннаго, заявляю всенародно, что я родной племянникъ Константина Александровича Варламова, который просилъ дать намъ самыя лучшія мѣста, не дальше третьяго ряда и притомъ совершенно безплатно… Было-бы дико, согласитесь сами, если-бы артисты, чувствующіе красоту, платили за какіе-то идіотскія контромарки…

— Виноватъ… у васъ, можетъ быть, есть карточка отъ господина Варламова?..

— Карточка?.. Карточки у меня нѣтъ, но за то здѣсь есть телефонъ… Позволите мнѣ переговорить съ дядей?.. 231590… Можно?..

— Зачѣмъ-же безпокоиться… Извольте контромарки… Пожалуйста передайте поклонъ вашему дядѣ…

— Мерси… Завтра я у него обѣдаю… Ха-ха-ха!.. Представьте себѣ, какой чудакъ!.. Купилъ три заднихъ телячьихъ ноги и устраиваетъ конкурсъ: которая лучше!… Ха-ха-ха!.. Премного благодаренъ!.. Въ третьемъ ряду?.. Далековато, но ничего!.. По крайней мѣрѣ, гриммъ не такъ видѣнъ!.

Мы идемъ въ кассу, получаемъ билеты и торжественно садимся въ третій рядъ. Вороховъ, совершенно забывая о контромаркахъ, начинаетъ вслухъ критиковать пьесу, возбуждая неудовольствіе окружающихъ. Я дергаю его за рукавъ, толкаю колѣномъ, ничего не помогаетъ.

— Не пьеса, а чортъ ее знаетъ что!.. Какіе-то неясные контуры… намеки… Гдѣ-же свѣтъ?.. Я васъ спрашиваю, гдѣ свѣтъ?.. Пусто, мертво!.. Водянисто!..

— Потрудитесь не мѣшать!.. — говорить обыкновенно сосѣдъ, жадно слушающій каждое слово. — Если вамъ не интересно, то позвольте другимъ…

— Мнѣ не интересно?.. Ошибаетесь!.. Въ послѣднемъ моемъ письмѣ къ Ибсену я разъяснилъ ему, какое впечатлѣніе долженъ производить театръ!.. Театръ — храмъ!.. Театръ — школа!.. А если вы хвалите эту бездарную пьесу, то навѣрно, только потому, что сидите по контромаркѣ и боитесь ругать…

— Что-съ?.. Я по контромаркѣ?.. Я?..

— Разумѣется… Мы заплатили деньги и высказываемъ свое мнѣніе вслухъ… Мерзко!.. Гадко!.. Довольно символовъ, дайте намъ чистоту!.. Ту чистоту, которая какъ живая вода…

— Потрудитесь не мѣшать…

— Мѣшаю не я, а вы!.. Вамъ конечно и неудобно порицать, разъ вы, взявъ контромарку…

— Что-съ?..

Отовсюду протесты. Вороховъ такъ ловко выворачивается, что всю вину сваливаетъ на сосѣда, который уходитъ въ серединѣ дѣйствія. Мы не слушаемъ тоскливую пьесу, а начинаемъ разглядывать сосѣднихъ дамъ. Дѣлается веселѣе.,

— Ахъ, кель демуазель!.. — шепчетъ Вороховъ, толкая меня локтемъ. — Кель ку!.. Коль зье!.. съ ней я былъ-бы счастливъ!.. Ель е тре жоли!.. Визажъ нервенъ!..

— Сертенеманъ!.. — соглашаюсь я, смотря по указанному направленію. — Хорошо было-бы супе авекъ эль, ме на зенъ су!.. Ахъ, комъ ву сомъ повръ!..

— Гранъ таланъ сонъ тужуръ повръ!.. Ки рингъ, тотъ на таланъ!.. Пересядь пожалуйста на мое мѣсто, а то отъ моего смоккинга пахнетъ скипидаромъ!.. Вотъ такъ!.. Бьенъ мерси!..

Въ антрактѣ мы удаляемся въ фойе и начинаемъ преслѣдовать «демуазель», которая тщательно насъ избѣгаетъ. Въ концѣ концовъ Вороховъ преграждаетъ ей дорогу.

— Пермете муа ву презанте!.. Сергѣй Павловичъ Варламовъ, родной племянникъ знаменитаго Константина Александровича!.. Что?.. Не желаете?.. Какъ угодно!.. Насильно милъ не будешь!.. О, женщины!.. Ничтожество вамъ имя!..

«Демуазель» скрывается, а мы, выкуривъ предварительно двѣ дешевыхъ папиросы, идемъ дремать въ зрительный залъ.

Представленіе продолжается.

III. Прогулка.

Бываютъ такіе счастливые дни, когда намъ удается продать картину. Моментально мы начинаемъ совѣщаться о «распредѣленіи дня». Планы Ворохова поражаютъ своей грандіозностью и дороговизной. Оказывается, что онъ «привыкъ къ мотору», роскошному обѣду у Кюба, ложѣ бель-этажа въ опереткѣ и ужину съ француженками.

— Надоѣло жить по плебейски!.. — восклицаетъ онъ, разваливаясь на ломаномъ креслѣ и дѣлая какіе-то странные, аристократическіе жесты, — если всѣ ѣздятъ на моторѣ, почему не ѣздить и намъ?.. Все это такъ условно, такъ шаблонно… А? Кеске тю ли?

— Же ли, ке моторъ тре шоръ, — отвѣчаю я, мысленно прощаясь съ заработкомъ, — можно обойтись простымъ фіакромъ и обѣдомъ подешевле!.. Иль не фо па бросать деньги на вѣтеръ!..

— Ассе!.. Рутинеръ!..

Кое-какъ мы приходимъ къ соглашенію и непосредственно вслѣдъ за этимъ отправляемся на солнечную сторону Невскаго проспекта. Съ первыхъ-же шаговъ Вороховъ начинаетъ дурачиться. Поднявъ руку съ потухшей папироской, онъ терпѣливо ждетъ «жертвъ», которыя являются въ самомъ скоромъ времени.

— Pardon… — раздастся вѣжливый, просящій голосъ, — позвольте закурить…

Вороховъ дѣлаетъ граціозный жестъ.

— Авекъ плезиръ… Такой пустякъ!.. Покорнѣйше прошу!..

Слышно долгое, безрезультатное чмоканье и деликатный вопросъ:

— Не курится?..

Вороховъ безнадежно машетъ рукой.

— Полчаса тому назадъ потухла, окаянная!.. не найдется-ли у васъ спички?..

«Жертва» сердито отворачивается, произнося по нашему адресу какое-то неразборчивое слово, а Вороховъ неизвѣстно для чего втаскиваетъ меня за руку въ роскошный ювелирный магазинъ. Я конфужусь и озираюсь по сторонамъ.

— Здравствуйте, дорогіе мои!.. Сто лѣтъ не видались!.. — баситъ Вороховъ, здороваясь со всѣми прикащиками, — привелъ къ вамъ покупателя… Хе-хе-хе!.. Тамбовскій помѣщикъ оригиналъ!.. Женится, плутишка, и хочетъ сдѣлать невѣстѣ презентъ… Покажите-ка намъ колье, брошку и серьги… Только такія, какъ я люблю… Вы вѣдь знаете мой вкусъ?..

Хотя его вкуса никто не знаетъ, но на стеклянный прилавокъ выкладываются самыя дорогія и разнообразныя вещи. Вороховъ съ видомъ знатока подносигъ ихъ къ свѣту, многозначительно сжавъ губы.

— Недурно, хотя нѣсколько аляповато… И потомъ мнѣ не нравится, что здѣсь рубины… Будь изумруды, дѣло другое… Изумрудъ — се пьеръ даристократикъ!.. Въ общемъ, неважно!.. Покажите-ка что нибудь подороже!.. Ага!.. Вотъ это я понимаю, вотъ это вещь!.. Какой блескъ!.. Какая игра!.. И позвольте узнать, какая цѣна?

— Двѣ тысячи триста-съ.

Вороховъ плутовски прищуриваетъ глаза и хлопаетъ прикащика по плечу.

— Ну ужъ это вы разсказывайте кому нибудь другому!.. Позволю себѣ отрѣзать голову, если колье стоитъ болѣе полутора тысячъ… Ma пароль!.. Зачѣмъ-же запрашивать? Этакъ вы, батенька, отъ себя всѣхъ покупателей отобьете!.. Пойдемъ, Ваня, въ другой магазинъ!.. Ты хоть и оригиналъ, но бросать деньги на вѣтеръ глупо!.. Нога моя больше не будетъ въ этой грабиловкѣ!.. Аллонъ!..

Мы выходимъ, шумно хлопнувъ дверью. Слѣдующая станція, — булочная Филиппова. Вороховъ подходитъ къ кассѣ, беретъ нѣсколько марокъ по пяти копѣекъ и говоритъ преувеличенно громкимъ голосомъ, обращая на себя вниманіе окружающихъ:

— Пришло время, другъ мой, выиграть съ тебя пари!.. Что?.. Не помнишь?.. Забылъ, плутишка!.. А пирожки?..

Я дико таращу глаза.

— Какіе пирожки?..

— Какъ «какіе»?.. Коли ты не забылъ, я увѣрялъ тебя, что могу съѣсть сорокъ пирожковъ подрядъ, безъ различія начинокъ… Мы тогда еще поспорили на двѣсти рублей… Угодно сейчасъ?.. Ну?..

— Двѣсти много. Сто — согласенъ…

— Сто, такъ сто. Дѣло не въ цифрѣ. Я принципіально. Ну-съ, позвольте мнѣ, глубокоуважаемый, пирожокъ съ творогомъ… «И такъ, мы начинаемъ!» какъ говоритъ Гоніо въ «Паяцахъ»… Вниманіе господа!..

Кругомъ собираются любопытные. Устраивается нѣчто вродѣ тотализатора. Вороховъ, звѣрски вращая глазами, на подобіе людоѣда, медленно съѣдаетъ два пирожка, вытираетъ засаленныя губы бумажкой и произноситъ во всеуслышаніе:

— Непростительная ошибка!.. Оказывается, сорокъ пирожковъ могу съѣсть не я, а мой двоюродный братъ!.. Господа, прошу прощенія!.. Возвращайте обратно ставки!..

Мы выходимъ, сопровождаемые смѣхомъ и руганью. День яркій, солнечный. Пахнетъ весной. По Невскому двигается пестрая людская лента, шурша ногами и болтая на разные голоса. Вороховъ опять намѣчаетъ жертву, передъ которой и останавливается, привѣтливо растопыривая руки:

— Здравствуйте, голубчикъ!.. Два года мечталъ о нашей встрѣчѣ, но проклятая судьба постоянно ставила преграды!.. Садитесь на тумбу и разсказывайте все по порядку… какъ жена, дѣти?..

«Жертва» боязливо пятится, инстинктивно ощупывая карманы.

— Виноватъ… съ кѣмъ имѣю удовольствіе?..

— Ну, конечно!.. Забылъ, разбойникъ!.. Ахъ ты шельма этакая!..

— Позвольте, однако…

— Ничего не позволю, мошенникъ!.. Забыть меня, который сыгралъ въ твоей жизни первенствующую роль?.. Ахъ, анаѳема!.. — Я не имѣю чести…

— Правильно!.. Ты не имѣешь, но за то имѣю ее я, помнящій друзей до послѣдняго издыханія!.. О, остолопъ!..

— Виноватъ!..

— Виноватъ, конечно, Іуда, хотя…

Тутъ картина мѣняется. Лицо Ворохова принимаетъ сконфуженное выраженіе. Онъ приподнимаетъ котелокъ и тихо шепчетъ:

— Миль пардонъ!.. Я, кажется, ошибся… Вы не Пуришкевичъ?..

— Что-съ?..

— Ужасная память!.. Меня въ дѣтствѣ ушибла мамка… Идите своей дорогой… Ой, ой, ой!.. Вы мнѣ наступили на мозоль!.. Наступили въ то время, когда личность должна быть неприкосновенна!.. Городовой!!.

Жертва скрывается.

Мы идемъ обѣдать въ ресторанъ, а потомъ, не смотря на мои отчаянныя мольбы и просьбы, ѣдемъ кататься на моторѣ, оставляя позади себя противный бензинный слѣдъ

Отъ заработанныхъ денегъ остается лишь пріятное воспоминаніе.

IV. Въ семейномъ домѣ.

Мы проводимъ время по семейному аккуратно разъ въ мѣсяцъ.

— Же ве тетръ ожуръ дью данъ зюнъ мезонъ фамиль, — говоритъ Вороховъ, потягиваясь и хрустя пальцами, — пойдемъ къ Вѣточкинымъ!.. Во-первыхъ они прелестные люди, а во-вторыхъ меня соблазняетъ перспектива безплатнаго ужина… Комьенъ даржанъ авонъ ну?

Я быстро роюсь въ кошелькѣ.

— Сельманъ суасантъ копэкъ… ме деменъ иль фо дине и накормить потръ кюизиньеръ!..

— Тѣмъ болѣе!.. Нельзя терять ни минуты!..

Мы начинаемъ собираться. Вороховъ стоитъ передъ зеркаломъ и разсматриваетъ на носу какія-то черныя точки. Потомъ хватаетъ сюртукъ и начинаетъ изъ всѣхъ силъ тереть его скипидаромъ. Я вожусь съ сапогомъ, замазывая чернилами дырку, сквозь которую видно что-то бѣлое, и также лью на смокингъ скипидаръ. Когда все готово, мы душимся отвратительнымъ цвѣточнымъ о-де-колономъ, пудримся чѣмъ то вродѣ картофельной муки и отправляемся въ гости.

Семейство Вѣточкиныхъ состоитъ изъ двухъ сестеръ — вдовы Юліи Николаевны, старой дѣвы (по паспорту), Людмилы Николаевны, брата Николая и выжившаго изъ ума дяди, бодраго на видъ старика, отставного военнаго.

Когда мы появляемся въ передней, на насъ набрасываются дамы. Получается такое впечатлѣніе, какъ будто онѣ лѣтъ двадцать не видѣли мужчинъ. Дѣлается жутко.

— Не стыдно глазъ не казать?.. — восклицаетъ немного пришепетывая Людмила Николаевна, — и это называются друзья!.. Срамники, вы, вотъ кто!..

Вороховъ хватаетъ ея руку, выворачиваетъ ладонью кверху и хочетъ поцѣловать. Дѣва взвизгиваетъ.

— Ай!.. Только не сюда!.. Это дурная примѣта!.. И потомъ, барышнямъ никогда не цѣлуютъ ладонь… Цѣлуйте сверху!..

— Именно въ ладонь!.. — баситъ Вороховъ, стараясь придать своему голосу особую выразительность, — у васъ такая очаровательная ручка, что совершенно забываешь о томъ, что вы барышня!.. Ну, умоляю!.. Вотъ такъ!.. Мерси!.. Объяденье!..

Насъ берутъ подъ руки и ведутъ въ гостинную. Начинается шаблонный разговоръ о погодѣ, о всякой всячинѣ. Вдова, обсыпанная какой-то особенной мертвецкой пудрой, все время говоритъ двусмысленности, толкая мою ногу, которую я изъ вѣжливости не отнимаю. Минутъ черезъ пять появляются остальныя члены семьи.

— А?!.. Кого я зрю!!.. — оретъ дядя, сжимая насъ поочередно въ объятьяхъ, — пріятно видѣть въ нашей скромной хижинѣ молодыхъ литераторовъ — будущую гордость и славу Россіи!..

— Мы не литераторы, а художники!.. поправляетъ Вороховъ, — это Рѣпинъ, а я Айвазовскій!..

— Ха-ха-ха!.. Все равно!.. А скажите-ка мнѣ милостивые государи, почему говорятъ, напримѣръ, «вой-на», а не «крикъ-бери»?.. Что-съ?.. Не знаете?.. Ха-ха-ха!.. Почему…

Людмила Николаевна морщится.

— Оставьте, дядя!.. Сядьте въ уголъ и молчите!.. Кому интересно слушать ваши шарады!..

— Началъ я писать огромную историческую картину, уже заранѣе пріобрѣтенную эрмитажемъ, — вретъ Вороховъ, раскуривая папироску, — длина тридцать аршинъ, вышина двадцать аршинъ восемь вершковъ… Для нея будетъ строиться особое помѣщеніе… Сюжетъ трезентересанъ: послѣднія минуты Лже-Дмитрія и убитая горемъ Марина Мнишекъ!.. Знакомые, видѣвшіе этюды, падали въ обморокъ… Одно жаль: продешевилъ!.. Можно было сорвать сорокъ тысячъ, я взялъ двадцать!.. Ну, да чортъ съ ними!.. Я служу искусству для искусства!..

При упоминаніи о тысячахъ дѣва и вдова садятся на диванъ рядомъ съ Вороховымъ. Братъ Николай блаженно улыбается и потираетъ руки.

— Двадцать тысячъ — вѣдь это же цѣлый капиталъ, — шепелявитъ Людмила Николаевна, — когда разбогатѣете, угостите насъ пьяными вишнями… А теперь не хотите-ли чаю?

Вороховъ разочарованно улыбается.

— Благодарю васъ! Чай не водка, много не выпьешь!.!

— Водка? Фи!.. Зачѣмъ вы пьете?..

— Докторъ велѣлъ. Проклятое серцебіеніе сводитъ меня съ ума… Пропустишь рюмку-другую, — все, какъ рукой, сниметъ!.. Да я думаю, и мой пріятель не откажется… У него тоже какой то порокъ.

— И я съ вами за компанію, чортъ меня побери!!, оретъ дядя, — по военному!.. Ха-ха-ха! Опрокидонтъ и крышка!.. Ррравненіе направо!.. Лѣвое плечо впередъ!!. Ха-ха-ха!!.

Несмотря на видимое нежеланіе въ столовой появляется водка, закуска и кипящій самоваръ. Вороховъ, по неизреченному нахальству, принимаетъ на себя роль хозяина и начинаетъ угощать всѣхъ, воображая, вѣроятно, что не онъ, а къ нему пришли въ гости.

— Кушайте, господа, не стѣсняйтесь!.. Мадамъ!.. Же ву занъ при!.. А мы тѣмъ временемъ пропустимъ по единой!.. За Шипку, полковникъ, и за ея доблестныхъ героевъ!.. Что? По второй?.. Обязательно!.. Вотъ онъ, жизненный элексиръ!.. Пріятно и страшно вмѣстѣ!.. По третьей?.. Очень просто!.. Урра!.. Неужели по четвертой?.. Не можетъ быть!.. А впрочемъ, куда ни шло!.. Уговорили!!.

У Ворохова существенный недостатокъ: онъ быстро хмѣлѣетъ и начинаетъ приставать къ дамамъ. Такъ случается и здѣсь. Выпивъ «по четвертой», онъ идетъ къ Людмилѣ Николаевнѣ и опускается передъ ней на колѣни. Дѣва вздрагиваетъ, притворяясь испуганной.

— Людмила Николаевна… Людмилочка!.. Люда!.. Я долго молчалъ, но наконецъ меня прорвало!.. Я люблю тебя первой цѣломудренной любовью… мое богатство, весь мой потрясающій талантъ будетъ у твоихъ ногъ… Ты шепелявишь, но это ничего… мы сходимъ къ доктору и онъ вылечитъ тебя въ какихъ нибудь три дня… Люби меня!.. Я плачу. Видишь эти слезы?… А ты не знаешь, что такое значитъ, когда мужчина плачетъ!.. О-о-о о!!

Раздается дикое рычаніе. Людмила Николаевна срывается съ мѣста и бросается въ гостинную. Вороховъ за ней. Слышно паденіе чего-то тяжелаго и лошадиная топотня.

— Зачѣмъ все это?… — принципіально возмущается братъ, — сидѣли смирно и вдругъ — то-ce, пятое-десятое!..

— Молодецъ!!. — оретъ громче прежняго дядя, — такъ ее, хорошенько!.. лѣвое плечо впередъ и крышка!.. Ха-ха-ха!!!

Парочка возвращается Вороховъ ерошитъ волосы и дико таращитъ глаза.

— Какой ужасный человѣкъ!.. — тяжело дыша, говоритъ дѣва, — такъ неожиданно, грубо!.. Слава Богу, что у насъ еще не дошло до поцѣлуевъ!.. Пожалуйста, monsieur Вороховъ, безъ подобныхъ выходокъ на будущее время!.. Слышите?..

— Слышу!.. Тутъ дѣло совершенно въ другомъ!.. Я не могу допустить, чтобы какой нибудь негодяй, какой нибудь мер-за-вецъ обладалъ этимъ роскошнымъ дѣвственнымъ тѣломъ, вдыхалъ ароматъ этихъ дивныхъ шатенистыхъ волосъ, спаленныхъ завивкой!.. Да я скорѣй изорву въ клочки лже-Дмитрія, скорѣй лишусь двадцати тысячъ, или, еще того проще, пущу себѣ пулю въ лобъ, благо теперь въ модѣ самоубійства!..

— Что вы, что вы!..

— А впрочемъ, все вздоръ!.. насильно милъ не будешь!.. Спасибо за радушный пріемъ… Это единственная хорошая семья, гдѣ мы, бѣдные труженики, можемъ прилично провести время!.. А завтра опять оргіи, опять шампанское, опять француженки!.. Ужасно!..

Что-то похожее на стонъ оглашаетъ комнату. Послѣ этого мы прощаемся и идемъ въ переднюю. Горничная держитъ пальто на готовѣ.

— Спасибо, голубушка, — говоритъ Вороховъ, влѣзая въ рукава и, порывшись въ жилеточномъ карманѣ, эфектнымъ движеніемъ даетъ ей на чай три копѣйки.

V. На поминкахъ.

Вороховъ сдѣлалъ мнѣ непріятность.

Это было одинъ разъ, но этого раза я никогда не забуду…

У насъ было въ карманѣ 2 руб. 20 коп., необходимыхъ для прачки, мелочной лавки и тому подобныхъ роскошей. Слѣдовало кредиторамъ 3 руб. 70 коп. Не хватало 1 руб. 50 коп. Было позорно.

Весь ужасъ въ томъ, что противъ нашего дома помѣщалась и помѣщается кухмистерская, гдѣ ежедневно справляются свадьбы и поминки.

Поймите весь трагизмъ.

Нашъ расходъ превышалъ приходъ. Вороховъ наморщилъ лобъ и сказалъ, теребя лобныя кости:

— Когда интеллигентнымъ людямъ нечего манже, они обязаны феръ экспропріансонъ!… Аллонъ визави!..

И мы пошли визави.

Тамъ были поминки. Насъ сразу не приняли, ибо вдова сомнѣвалась въ нашей политической благонадежности. Тогда Вороховъ, нахальный, какъ Атилла, прижалъ руки къ сердцу и сказалъ, пріятно улыбаясь:

— Если вы меня не узнаете, сударыня, Богъ вамъ судья!… Я былъ съ покойникомъ первый ами!.. Иль муа мемъ какъ сорокъ тысячъ братьевъ полюбить не могутъ!… Же, тю а, ву завонъ, ву заве, иль зонъ!.. ель зонъ!.. Допустите!..

Насъ допустили. Вдова, прельщенная иностранными словами, пожала намъ верхъ руки большимъ пальцемъ и сказала съ похоронной улыбкой:

— Ежели другъ покойника — заходите! Всегда пріятно во взаимности!

И мы зашли.

Нахальство Ворохова дошло до крайнихъ предѣловъ. Ни съ кѣмъ не здороваясь и никому не представляясь, онъ подошелъ къ закусочному столу, выпилъ безъ закуски три рюмки водки и взъерошилъ свои косматые волосы.

— Гм… Предлагаю, господа, тостъ простой сивухой за здоровье третьей государственной думы и всѣхъ представителей крайнихъ лѣвыхъ! Урра!..

Произошло движеніе. Вдова и родня покойника, очевидно принадлежащіе по идеѣ къ союзу русскаго народа, явно возмутились. Какой-то двоюродный брать вознегодовалъ, тыча вилкой въ селедку.

— Какъ-съ?.. За здоровье крайнихъ лѣвыхъ?.. Не принимаю!.. Нне-ммогу!.. За здоровье Паволакія Крушевана!..

Ворохова передернуло.

— За здоровье Крушевана? Какъ вы смѣете?… Пардонъ!.. Выпьемъ на ты!..

Двоюродный братъ поднялъ рюмку.

— На «ты»?.. Понимаю!.. Желаешь объединенія сословій?… Могу!.. Самъ ты скотъ! Поцѣлуемся!..

Поцѣловались. Вороховъ такъ закричалъ, что вдова и двоюродный брать сѣли съ размаху на стулъ.

— Что?.. Кеске ву ме дитъ? Санте Крушеванъ?.. Жаме!.. Санте а гошъ!.. Сирѣчь, за здоровье крайнихъ лѣвыхъ!.. Урра!.. За здоровье Григорія Петрова!..

— Пришли незванный, а шкандалите, — сказала вдова, вытирая углы рта носовымъ платкомъ, — сейчасъ видать необразованность!.. Сядьте вы хоша и молчите!..

Вороховъ еще разъ передернулся и побагровѣлъ.

— Молчать?.. Мнѣ?.. Да знаете-ли вы, вдова, что я родственникъ покойнаго Плеве, который однимъ взмахомъ руки могъ бы упрятать васъ на каторгу по гробъ жизни?..

— Ой, ой, ой!.. Уходите отъ грѣха!..

— Мнѣ уходить?.. Мнѣ, родственнику покойника?.. Нѣтъ, ужъ лучше уходите вы, мадамъ!.. Вы его любили, а я боготворилъ!.. Милый, бѣдный Ваня!..

— Да не Ваня, а Саша!..

— Все равно!.. По римски — Ваня, по французски — Саша!.. Вивъ Александръ!.. Да ты знаешь-ли, кѣмъ онъ былъ для тебя?..

— Вамъ домой пора… Ступайте по добру, по здорову!..

— Иду!.. Но помните, мадамъ, что вашъ супругъ взялъ у меня за два дня до смерти семьдесятъ пять рублей!.. Кто мнѣ ихъ вернетъ?.. Кто?..

Общее волненіе. Двоюродный братъ сдѣлалъ видъ, что ему попала въ глазъ муха. Вдова посмотрѣла на насъ удивленно и недоброжелательно.

— Кажись, никому не должали, акромя Терентьева… А вы отколѣ?..

Вороховъ вдругъ хлопнулъ кулакомъ по столу.

— Отколѣ?.. А вотъ оттелѣ?.. Вашъ супругъ экспропріаторскимъ образомъ взялъ у меня тридцать рублей на продолженіе кожевеннаго дѣла…

— Угодники!.. Какого кожевеннаго?.. Мы нитками торгуемъ…

— Врете, родственница!.. Это ложный стыдъ!.. Вамъ неудобно отдавать мнѣ такую маленькую сумму… Ну, ничего… я беру. Беру для васъ, мое сокровище!.. Сорокъ пять рублей для васъ плевокъ!.. Давайте ихъ сюда!.. Ага!.. Гранъ мерси!.. Шенъ шинуазъ!..

Ни съ того, ни съ сего Ворохову дали сорокъ пять рублей. Это было гнусно, но мы все-таки поѣхали въ ресторанъ и выпили двѣ бутылки шампанскаго съ миндалемъ.

VI. На свадьбѣ.

Кухмистерская, помѣщающаяся противъ нашего дома, даетъ работу фантазіи Ворохова.

Пользуясь «Красной Горкой», онъ пожелалъ присутствовать на свадьбѣ, подобно тому, какъ присутствовалъ на поминкахъ. Узнавъ отъ Маланьи, посланной «распросить», кто вѣнчается, Вороховъ немедленно послалъ жениху записку слѣдующаго содержанія:

«Милостивый государь, господинъ новобрачный. И вы чиновникъ и я, съ тою только разницею, что я бывшій членъ первой государственной думы. Но все таки мы неразрывно связаны съ вами по духу и нужны русской землѣ, какъ одно изъ ея главныхъ удобреній. Разрѣшите придти къ вамъ принести искреннія поздравленія. Бракъ — это великая вещь, значеніе которой объясню лично. Вороховъ (Крайній правый)».

Маланья ушла, пришла и доложила, что «очень просютъ».

— Же ве регарде фьянсе е тутъ фамиль!.. — воскликнулъ Вороховъ, поспѣшно облачаясь въ недавно выкупленный фракъ, отъ котораго нестерпимо пахло нафталиномъ, — я люблю свадьбу… Это что-то хорошее, семейное, успокаивающее… Одѣвайся скорѣй!..

— Какъ?.. И я?..

— Е тю оси?.. Иль фо залле ансамбль!..

Мы одѣлись и черезъ нѣсколько минутъ уже входили въ кухмистерскую, полную самой разношерстной публики. Вороховъ сейчасъ же розыскалъ новобрачныхъ, подошелъ къ нимъ и три раза поцѣловалъ руку невѣсты.

— Позвольте представиться: бывшій членъ первой государственной думы изъ породы крайнихъ правыхъ… Гм… Другъ Пуришкевича, Карла Амальевны Грингмута и всей доблестной компаніи!.. Искренно счастливъ, что любящія сердца наконецъ соединились подъ узами всепрощающаго Гименея, который черезъ девять мѣсяцевъ…

Ворохова сразу попросили къ закусочному столу. Онъ налилъ водку въ рюмку отъ краснаго вина и сказалъ свободно-торжественнымъ тономъ:

— Поздравляю!.. Я, какъ бывшій членъ государственной думы, очень радъ тому, что потомство будетъ продолжаться… Это единственная цѣль жизни!.. Да-съ!.. Ибо намъ сказано ясно: плодитесь и размножайтесь!..

Гости смотрѣли на Ворохова съ видимымъ уваженіемъ. Очевидно, государственная дума, оказала на нихъ должное воздѣйствіе.

Не успѣлъ я опомниться, какъ Вороховъ взялъ жениха за руку и отвелъ къ окну.

— Слушай, Сережа…

— Виноватъ… меня зовутъ Николаемъ…

— Слушай, Николай… Прости, что я говорю на «ты», но я чувствую въ тебѣ живую душу!.. Во первыхъ, поцѣлуй меня, а во вторыхъ, скажи, почему фигура твоей супруги нѣсколько полна?.. Мнѣ это не нравится!.. Я признаю свадьбу только чистую, безъ разныхъ фиглей-миглей!.. Срамникъ!..

Женихъ зардѣлся.

— Это вышло случайно… Могу васъ завѣрить… Я покрылъ…

— Еще бы смѣлъ не покрыть?.. Чистота, эфиръ, и вдругъ ты, севильскій растлитель, гнусный экспропріаторъ дѣвичьей довѣрчивости, не покрылъ бы!.. Поцѣлуй меня и будемъ танцовать!.. Месье е медамъ!.. А во плясъ!..

Гости моментально оживились. Какой-то кавалеръ въ почтово телеграфной формѣ неизвѣстно для чего схватилъ барышню поперекъ туловища и сталъ въ ожидательной позѣ. Вдругъ Вороховъ заоралъ благимъ матомъ:

— Ля премьеръ фигюръ!.. Нассе сидефини!.. Бефъ-а-ля Строгановъ!.. Кондисьонель презанъ!.. Они суа, ки малъ и пансъ!.. Еспри маль турне!.. Шенъ шинуазъ!..

Никто ничего не понималъ, но всѣ танцовали, какъ бѣшенные. Вороховъ такъ оралъ, что валилась штукатурка, а невѣста все время хваталась за будущаго ребенка.

Вороховъ не унимался.

— Тутъ фамиль авансонъ!.. Комъ ву зетъ стюпидъ!.. Анималь, а гошъ!.. Идіо а друатъ!..

Было такъ весело, какъ никогда! Я самъ бѣшено танцовалъ, отбивая тактъ ногами.

Кухмистерская превращалась во что-то ужасное.

— Здѣсь играютъ въ винтъ, — неожиданно сказалъ Вороховъ, увидя четырехъ лысыхъ, тасующихъ карты. — не могу удержаться!.. Пустите меня!.. Надѣюсь, что бывшій членъ государственной думы имѣетъ право сыграть въ винтъ, который составляетъ его профессію, который…

Одинъ изъ лысыхъ, кончивъ роберъ, любезно уступилъ мѣсто. Вороховъ, не имѣя даже приблизительнаго понятія о винтѣ, сѣлъ за столъ, вытянулъ двойку бубенъ и началъ говорить тономъ заправскаго винтера.

— Четыре червы!.. Что-съ?.. Не поддерживаете?.. Прекрасно!.. Малый шлемъ въ бубнахъ!.. Ловко?..

Старшій лысый покачнулся.

— Позвольте… Вы ни слова не говорили про бубны… У меня пики…

— Ахъ, пики?.. Какая жалость!.. Большой шлемъ… гм… Большой шлемъ на безкозыряхъ… Что-съ?.. Невѣрно? Прошу ходу!..

Старшій лысый пошелъ съ испугу превосходно, но все-таки остались безъ пяти. Вороховъ взъершилъ волосы.

— Сапожникъ!.. Маляръ!.. Надо на девятку трефъ класть семерку червей, которая подводитъ ренонсъ трефоваго короля въ сообществѣ коронокъ и винтящихся онеровъ!.. Восемь тузовъ и двѣнадцать онеровъ равняются двухъ стамъ пятидесяти тысячамъ, которые и пишемъ. Съ васъ слѣдуетъ получить 2 р. 36 к Ловко?..

Всѣ лысые вытаращили глаза. Никго, разумѣется, не заплатилъ. Вороховъ всталъ и подошелъ къ новобрачному.

— Ну, прощай, Николашка!.. Запомни, что бывшій членъ первой государственной думы былъ въ хамскомъ обществѣ, которое недостойно его мизинца!.. Дай мнѣ пальто!.. Я задыхаюсь въ этой общественной атмосферѣ!..

Онъ поцѣловалъ пухленькую ручку невѣсты двѣнадцать разъ подрядъ, и мы вышли на лѣстницу.

VII. Весеннія замѣтки.

Мнѣ удалось получить за картину двадцать пять рублей. Вороховъ просіялъ.

— Се ту ске же не… — воскликнулъ онъ подпрыгивая отъ радости на одной ногѣ, — прежде всего иль фо рандръ Маланьѣ сешсъ рубль..! Сетъ бабъ мешантъ вё пледе къ мировому..! А на остальные двадцать мы можемъ позволить себѣ нѣкоторыя плезиръ на экономическихъ началахъ!..

— Побойся Бога! А за квартиру?..

— Какая рутина! За квартиру платятъ только чиновники, у которыхъ вмѣсто души чернильница… Но мы, свободные художники, чувствующіе красоту, должны быть чужды меркантильныхъ расчетовъ… ѣдемъ на острова!

— Въ такой холодъ?

— Пустяки.. Рюмка добраго вина согрѣетъ насъ и оживитъ, а ласки женщинъ…

— Позволь… на оставшіеся двадцать рублей ты хочешь имѣть и доброе вино и ласки женщинъ?.. Се тре не монъ ами!..

— На не!.. Слушай меня во всемъ… Вонъ рубль се гранъ даржанъ… Ну пувонъ супе авекъ де бель фаммъ!.. Маршъ въ дорогу!…

Мы вручаемъ Маланьѣ пять рублей и отправляемся на пароходную пристань. Здѣсь сразу происходитъ нѣсколько инцидентовъ.

— На острова!!.. — кричитъ мальчишка такимъ голосомъ, какъ будто изъ него тянутъ жилы, — на острова!!.. Плата пять копѣекъ!!..

— Ой, караулъ!!.. — оретъ благимъ матомъ Вороховъ, хватаясь за сердце, — какъ ты смѣешь шельмецъ, пугать людей, страдающихъ аневризмомъ!.. Я могу хлопнуться каждую минуту и тогда поминай, какъ звали!.. А кто обезпечитъ мою семью, пострадавшую отъ неурожая? Кто?.. Ой, ой!.. Не ори чертенокъ, или я оборву тебѣ уши!.. цыцъ!!..

Мальчишка отшатывается, слезливо мигая глазами.

— Потрудитесь не кричать, — говоритъ Ворохову кассирша, высовывая голову изъ окна, — ведите себя прилично!..

Вороховъ вѣжливо приподымаетъ котелокъ.

— Я не кричу, дорогая Перепетуя Перпендикуляровна, но будьте же справедливы и вы: у этого мальчишки предикій голосъ, называемый нарушеніемъ общественной тишины… У меня слабое сердце… Имѣйте жалость!..