РМ 1881 (ДО)

I

Былъ канунъ Покрова. Суровая осень только-что начинала входить въ силу. Холодный сѣверо-восточный вѣтеръ неустанно гналъ и крутилъ день и ночь цѣлыя тучи желтыхъ, умершихъ листьевъ. Вечерній поѣздъ Н—ской дороги медленно подходилъ къ полустанку, засѣвшему среди густаго кустарника. На сырой, усыпанной опавшими листьями, платформѣ, слабо освѣщенной лишь фонаремъ на семафорѣ да въ рукахъ сторожа, рядкомъ стояли съ пятокъ фигуръ въ нагольныхъ полушубкахъ. Очевидно, онѣ кого-то поджидали. Поѣздъ, пыхтя, неторопливо проползъ вдоль платформы и, почти не останавливаясь, высадилъ троихъ пассажировъ. Изъ оконъ вагоновъ быстро повыбросали на платформу багажъ.

Поѣздъ прошелъ. Двоихъ изъ пріѣхавшихъ — высокаго, статнаго мужчину въ синемъ халатѣ и картузѣ, съ торопливой, не безъ сознанія собственнаго достоинства, походкой, и довольно полную женщину въ шубкѣ, повязанную платкомъ — окружили мужицкія фигуры. Слышалось цѣлованіе, привѣтственные возгласы. Пріѣхавшіе, видимо, были довольны пріемомъ, хоть и торопились собирать вещи. Третій пріѣхавшій — высокій, тонкій господинъ, съ рѣдкой черною бородой и немного худымъ лицомъ, въ пальто съ бобровымъ воротникомъ и пуховой шляпѣ — всё еще стоялъ у своего чемоданчика и внимательно осматривался кругомъ. Онъ былъ одинокъ. Онъ прошелся разъ по платформѣ, но въ нему никто не подходилъ. Наконецъ, онъ уже рѣшилъ подойти къ группѣ, такъ привѣтливо встрѣтившей пріѣхавшихъ съ нимъ вмѣстѣ, какъ на платформу, высматривая подслѣповатыми глазами, взошелъ старичокъ, съ кнутомъ въ рукахъ, въ нагольномъ, рваномъ полушубкѣ.

— Никакъ это и есть молодой-то баринъ? — спросилъ онъ у кучки мужиковъ, показывая на сухаго господина.

Всѣ обернулись въ ту сторону и молча приподняли фуражки, когда одинокій пріѣзжій опять прошелъ мимо нихъ.

Всѣ посмотрѣли ему внимательно вслѣдъ и сказали: «Надо думать, что онъ… Больше сюда некому».

Тогда старичокъ нагналъ молодого барина.

— Вы ли, батюшка, будете Сергѣй Андреичъ, племянникъ генеральскій? — спросилъ онъ.

— Я. Ты за мной, что ли?

— Такъ точно, за вашей милостью. Не признать ужь мнѣ васъ… Вѣдь я васъ вотъ эконькимъ…

— Что дядя? — перебилъ пріѣзжій.

— Дяденька-то плохи-съ будутъ…Нельзя скрыть: плохи-съ…

— Гдѣ же лошади?

— Тамъ я оставилъ… Одна лошадка-то… Къ дереву привязалъ… Вотъ сюда пожалуйте! Недалечко пройти… Тутъ вишь Кабановскія подводы загородили дорогу-то… Пожалуйте, миленькій, имущество-то, — говорилъ старикъ, выхватывая изъ рукъ барина чемоданъ.

— Ничего, я самъ… Ты старъ… Тяжело…

— Что вы, добренькій, помилуйте!.. Рази намъ можно слабымъ быть для вашей милости? Господи помилуй, что вы!… Пожалуйте, пожалуйте!… Мы тоже господскіе были, понимаемъ… Зачѣмъ вамъ себя утруждать.

И старикъ, крехтя, взвалилъ себѣ на плечо чемоданъ.

Они спустились съ платформы, но должны были обождать, такъ какъ узкую дорожку между кустами всю заняли подводы, выѣхавшія на встрѣчу прибывшей четѣ.

— Вишь ты, всю дорогу-то запрудили, — ворчалъ старикъ.

Между тѣмъ толпа мужиковъ суетилась у тарантаса, заложеннаго парой: кто тащилъ сундуки, ящики, кто — подушки.

Всѣ кричали, шутили:

— Да ужь ты садись, Антиповна!… Садись, говорю, вотъ сюда… Вотъ здѣсь тебѣ привольнѣй. Вишь ты вѣдь какъ, Господь съ тобой, раздобрѣла!… Тебѣ спокой требуется… Наваливайся сюда, въ бокъ-то!…

— Антиповна, вотъ подушечку-то подъ бокъ приснасти, трясти-то и не шибко будетъ… У насъ вишь дорога-то…

— Артамонъ Матвѣичъ! ящикъ-то прикажи на подводу ко мнѣ. Клади, сдѣлай милость… Да, Господи, рази я что… рази я изъ корысти?… Главное, чтобы вамъ покой… Я съ полнымъ удовольствіемъ. Какое намъ утѣсненіе, помилуй!…

Мужики толпились, кричали, бѣгали вокругъ лошадей. Старичку наскучило ждать и держать тяжелый чемоданъ на плечахъ онъ ворчалъ: «ишь вѣдь добра-то везутъ… Купцами ѣздятъ!..»

— Да вы бы хоша постѣснялись, пропустили бы барина-то… Господинъ вѣдь ждётъ, — крикнулъ наконецъ онъ.

— Оставь… Поспѣемъ, — сказалъ баринъ.

— Да вѣдь имъ не куда торопиться-то… Хоть бы почувствовали… Вѣдь мы къ смертному часу спѣшимъ…

— Митрій! Иванъ Ѳедорычъ! — заговорили мужики, — пропустите барина-то… Осадите…

— Пожалуйте-съ… Проходите… Ничего-съ… Слободно…

Баринъ и старичокъ пробрались кое-какъ между кустами и лошадиными мордами. Толпившіеся мужики опять приподняли фуражки и молча посмотрѣли имъ въ слѣдъ.

Баринъ усѣлся въ старенькую плетушку, запряженную въ одну лошадь и набитую сѣномъ. Старичокъ свалилъ ему въ ноги чемоданъ и, примостившись сбоку, погналъ лошадёнку.

Баринъ, отбиваясь всячески отъ суроваго вѣтра, налетавшаго сбоку, кое-какъ закурилъ-таки сигару. Онъ молчалъ. Но старичокъ, видимо, тяготился этимъ молчаніемъ.

— Всё наши, — говорилъ онъ отъ времени до времени, — мужики-то, что на платформѣ были… Васъ ужь они плохо помнятъ… Конечно, всё молодые мужики… Бога забывать стали, страхъ божій… Всё наши, да… Это вотъ, вишь ты, Артамонъ пріѣхалъ на праздникъ, къ отцу… Старики ужь у него отецъ-то съ матерью… Каждый годъ къ Покрову наѣзжаютъ. Всего навезутъ — страхъ! Угощенія большія дѣлаютъ… Самъ-то онъ, вишь ты, умственный мужикъ. Здѣсь не живётъ… Живётъ въ Адестѣ. Въ довѣренныхъ, слышь ты. Живетъ бойко… Ну, вотъ, пріѣдетъ къ нашимъ мужикамъ и лестно, потому — свой… А онъ мужикъ видный, великатный…

— Онъ у васъ имѣетъ здѣсь какія-нибудь дѣла?

— Нѣтъ, никакихъ дѣловъ не ведетъ… Слышь ты, въ Адестѣ орудуетъ.

— И земли у него здѣсь нѣтъ, имѣнья?

— Ничего, какъ есть, нѣтъ. Была земля, мірская. Пока старичокъ былъ въ силѣ, работалъ… Ну, а тутъ онъ ему хоромы выстроилъ, коровку купилъ. Говоритъ: «что тебѣ, тятенька, на старости, грязнымъ дѣломъ заниматься… Ты ужъ отдыхай, лучше за садомъ ходи», — любитъ онъ это производство… Отдай, говоритъ, землю въ міръ… Намъ она не нужна. Куда она намъ? Только тяга…

Баринъ курилъ и молчалъ. Потомъ сказалъ:

— Должно-быть добродушный у васъ народъ здѣсь.

— У насъ народъ добрый, обходительный.

— Это всего лучше.

— Сердечный народъ! У насъ полюбятъ всякаго.

— Вотъ и я хочу у васъ поселиться, — сказалъ баринъ какъ бы мимоходомъ и вдругъ какъ будто чего-то застыдился, — какъ будто это показалось ему ребячествомъ, что онъ сказалъ это, съоткровенничалъ.

— Ой-ли? — спросилъ старичокъ и даже обернулся.

— Да, думаю. Только не знаю, какъ примете.

— Поселяйся, миленькій! У насъ житьё хорошее будетъ, — у насъ народъ душевный, обходительный народъ… Господи! да какъ же инако-то: свой вѣдь баринъ-то, не чужой… Вѣдь мы васъ вотъ экинькимъ…

Баринъ бросилъ окурокъ сигары и на его сухомъ лицѣ показалась улыбка довольства.

Больной старикъ-помѣщикъ всю ночь былъ въ забытьи. Онъ не узнавалъ никого. Пріѣхавшій молодой баринъ не спалъ всю ночь. Онъ изрѣдка прилегалъ, нераздѣтый, на диванъ въ гостиной, но затѣмъ вставалъ опять и тихо входилъ въ спальню больнаго. Кругомъ была мертвая тишина. Всё спало. За окнами шумѣлъ вѣтеръ и густыя вѣтви липъ лихорадочно бились въ закрои, выходившія въ садъ, какъ будто жалобно и настойчиво просишь впустить ихъ въ домъ, въ тепло и покой. Племянникъ стоялъ въ дверяхъ, полусознательно смотря на тусклый огонь лампы подъ зелёнымъ абажуромъ, и чутко вслушивался въ чуть замѣтное дыханіе больнаго, сухая, маленькая фигура котораго была обращена лицомъ съ стѣнѣ. Изъ-подъ одѣяла виднѣлись только пряди рѣдкихъ сѣдыхъ волосъ. — Утро начинало чуть брезжиться, когда молодой баринъ задремалъ на диванѣ. Сонъ одолѣлъ его. Черные длинные волосы упали на лицо, на которомъ отражалась усталость и какъ будто застывшая тихая, безмолвная скорбь. Едва первый лучъ солнца проскользнулъ въ окно сквозь густую чащу растеній, какъ молодой человѣкъ испуганно проснулся, полусознательно оглянулся кругомъ и тотчасъ же пошелъ къ больному. Старикъ уже былъ мертвъ. Теперь лицо его, худое и желтое, смотрѣло вверхъ, въ потолокъ. Безцвѣтные сѣрые глаза его глядѣли холодно и сурово. Молодой человѣкъ ощупалъ его пульсъ, прислушался къ груди и затѣмъ долго и внимательно смотрѣлъ въ его лицо. Потомъ онъ нагнулся, поцѣловалъ умершаго въ лобъ и закрылъ ему глаза.

Къ вечеру былъ доставленъ изъ города гробъ. По длиннымъ комнатамъ одноэтажнаго помѣщичьяго деревяннаго дома шла усиленная, хотя и сдержанная, ходьба. Черноватый, съ просѣдью, низенькій батюшка, въ старенькой зеленоватой ряскѣ, распоряжался укладываніемъ тѣла въ гробъ. Давая сдержаннымъ голосомъ приказанія прислугѣ, онъ отъ времени до времени говорилъ молодому человѣку: «Ничего-съ, не безпокойтесь, всё сдѣлаемъ, какъ требуется… Вы, конечно, молодой человѣкъ, — вамъ эти обряды неизвѣстны… Не безпокойтесь!… Что-жь, мы съ полнымъ удовольствіемъ…»

Гробъ съ тѣломъ поставленъ на столъ. Высокій, толстый дьячокъ, раскланиваясь на обѣ стороны, принесъ изъ церкви покровъ и подсвѣчники. Другой дьячокъ монотонно читалъ въ переднемъ углу Псалтирь. Два мужика — кучеръ въ бѣломъ фартукѣ, съ рыжей бородой, и другой съ неопредѣленнымъ выраженіемъ въ лицѣ — стояли вытянувшись въ дверяхъ и упорно смотрѣли на гробъ, какъ смотрятъ солдаты во фронтѣ на своего начальника. Тутъ же около нихъ, въ своемъ единственномъ изодранномъ нагольномъ полушубкѣ, терся старичокъ, привезшій вчера молодаго барина, и постоянно переходилъ съ мѣста на мѣсто, какъ будто онъ поминутно кому-то мѣшалъ. Ему постоянно говорили:

— Нилъ, отойди!… Отойди въ переднюю… Ты чего тутъ, Нилъ, толкаешься?… Встань къ сторонкѣ!

— Дѣлайте свое дѣло. Ничего, ничего, я не мѣшаю, — отвѣчалъ старичокъ.

Больше всѣхъ хлопотала тяжелая, полная женщина, въ платьѣ и платочкѣ. Она всѣмъ что-то приказывала сердито, шепотомъ, ходила изъ комнаты въ комнату, изъ дому во дворъ, со двора опять въ комнаты. Проходя мимо молодаго барина, она жалобно взглядывала ему въ лицо и каждый разъ говорила: «Извините, батюшка… Ужь такъ мы прошиблись, такъ прошиблись!… Все хлопоты эти… Два мѣсяца дядинька этто съ постельки не вставаля… Оченно было утѣснительно… А вѣдь у насъ пара лошадей и экипажъ есть…

И проницательно метнувъ взглядомъ въ молчаливое лицо молодаго барина, она снова, въ неестественно-лихорадочной торопливости, уходила.

Батюшка надѣлъ эпитрахиль и поправилъ рукава ряски и бороду, приготовляясь къ панихидѣ. Въ ожиданіи, пока дьячокъ зажжетъ свѣчи и приготовитъ кадило, онъ подошелъ въ молодому барину, сложивъ руки подъ епитрахилью.

— Какъ жили въ тишинѣ, уединеніи, одиноко, такъ и опочили, — сказалъ батюшка, указывая взглядомъ на гробъ.

— А рѣдко его навѣщали?

— Очень рѣдко… Вотъ ужь лѣтъ съ десять какъ бы въ забвеніи это всѣхъ находились… Только-что вотъ старые дворовые при нихъ находились, да вотъ-съ мужичокъ этотъ, — показалъ батюшка на Нила, — рыбку съ нимъ-съ по лѣтамъ ловили… Любили…

— А изъ города никто не навѣщалъ?

— Рѣдко-съ… Вначалѣ-то еще наѣзжали… Конечно-съ, одинокая жизнь, хозяйственности ужь не было, чтобы, значитъ, гостей принимать, — ну, и…

— А народъ какъ съ нимъ?

Батюшка помолчалъ, незамѣтно обвелъ глазами комнату и сказалъ тихо:

— Народъ… черствый народъ!

Онъ вздохнулъ.

— Добродѣтель, сударь, всегда такъ въ жизни награждается, — прибавилъ онъ и затѣмъ поспѣшно спросилъ: — Осмѣлюсь полюбопытствовать, вы на государственной службѣ имѣли состоять?

— Нѣтъ, я кончилъ въ университетѣ. Потомъ… потомъ жилъ своимъ трудомъ, то-есть я работалъ, ни отъ кого независимо, — отвѣчалъ молодой человѣкъ и почему-то сконфузился.

— Тэ-экъ-съ, — протянулъ батюшка и подозрительно, мелькомъ, взглянулъ въ его лицо. — А вы тоже одинокіе будете, безъ семейнаго состоянія то-есть? — спросилъ опять батюшка.

— Да, одинъ.

— Ну, это еще слава Богу! Все же легче. Вамъ вѣдь здѣсь ничего не очистится. Дядюшка вашъ, по своей добродѣтели, все народу раздѣлялъ. Онъ вѣдь имъ всю землю почесть подарилъ. Конечно, добродѣтель, а для васъ все-таки…

Батюшка замялся.

— Я это знаю. Насколько касалось моего наслѣдства, онъ сдѣлалъ это съ общаго нашего согласія…

— Тэ-экъ-съ! — протянулъ батюшка и вскинулъ большими бровями. — Конечно, тамъ-съ всѣ воздаяніе получимъ. Не иначе какъ тамъ… Коемуждо по дѣломъ! — замѣтилъ батюшка, поднялъ глаза къ потолку, улыбнулся конфузливо и, взявъ у дьячка кадило, тотчасъ же измѣнилъ тихій голосъ въ громкій тенорокъ и началъ на-распѣвъ: „Благословенъ Богъ нашъ…“

Въ передней уже толпился народъ. Комнаты наполнились дымомъ отъ ладана. Полная женщина въ платочкѣ опять торопливо шмыгнула мимо молодаго барина и низко поклонилась, сказавъ: „Ужь вы простите насъ, глупыхъ, — совсѣмъ сбились“, и, повалившись около гроба, начала плакать.

Послѣ панихиды стали прощаться.

Молодой парень, въ пиджакѣ, съ серебряною цѣпочкой на милетѣ, поцѣловалъ въ лобъ покойника первый, вслѣдъ за молодымъ бариномъ. Онъ было хотѣлъ отойти, какъ полная женщина строго сдѣлала ему знавъ глазами: онъ тотчасъ подошелъ къ молодому барину, поклонился и сталъ ловить его „ручку“. За нимъ то же продѣлала полная женщина сама уже, потомъ старикъ-поваръ, мужъ ея… Молодой человѣкъ стыдливо не давалъ имъ цѣловать руку. Потомъ стали подходить мужики. Старики плакали, а молодые, поцѣловавъ вѣнчикъ покойника, молча и низко раскланивались съ бариномъ и сдержанно выходили.

— Батюшка баринъ, позволь твою ручку генеральскую расцѣловать!… Позволь старику, — вдругъ раздалось среди молчаливаго прощанія, нарушаемаго только сдержаннымъ топотомъ и скребыханьемъ сапоговъ. Всѣ обернулись въ гробу. Тамъ сѣдой старичокъ, Нилъ, припадалъ то ко лбу, то въ одной рукѣ покойника, то въ другой, заливаясь слезами. — Доброхотъ нашъ… Андельская твоя душа… Отецъ… Праведный мужъ… Прости! — причиталъ онъ.

Среди публики появились двѣ-три улыбки добродушныхъ и наивныхъ.

— Будетъ, будетъ, старичокъ! — строго замѣтила ему полная женщина. — Нехорошо!…

Народъ выходилъ. Батюшка свертывалъ епитрахиль и, свернувъ ее, подошелъ опять къ молодому барину и тихо сказалъ:

— Домикъ еще вотъ этотъ вамъ пойдетъ, да порубь, — лѣсъ-то сведенъ ужъ весь, потому почесть-что на этотъ лѣсокъ только и жилъ вашъ дяденька. Все вѣдь отдалъ, ничего ужь не осталось.

— Я хочу и домъ отдать крестьянамъ, — сказалъ молодой баринъ, — на школу.

— Гмъ… Что-же-съ, доброе дѣло, — смутился батюшка. — А саии-съ? Опять, значитъ, въ отъѣздъ?…

— Я самъ хотѣлъ бы здѣсь поселиться, отдохнуть… Усталъ я, — говорилъ молодой баринъ, тихо улыбаясь. — Суровая жизнь, батюшка!… Хотѣлось бы здѣсь пожить, въ дружбѣ съ вами, съ простыми людьми. Можетъ-быть и я чѣмъ-нибудь былъ бы вамъ полезенъ… У меня тамъ никого нѣтъ, а мнѣ хотѣлось бы сердечной, душевной теплоты, — знаете, теплаго, безхитростнаго отношенія, свободнаго, душевнаго… Просто хочется мнѣ вздохнуть, — торопливо старался высказать свою мысль Сергѣй Андреевичъ.

Батюшка все чаще и чаще вскидывалъ на него густыми бровями.

— Мнѣ нужно было уѣхать, — силъ не стало больше! Я думалъ, куда же лучше, какъ не къ вамъ?… Здѣсь у меня остались свѣтлыя дѣтскія впечатлѣнія. Притомъ и дядя… Если не мной, то имъ положены здѣсь крѣпкія душевныя связи. Я не буду чувствовать здѣсь себя одинокимъ, — здѣсь какъ никакъ, а все свои…

— Конешно, конешно… Милости просимъ! — заговорилъ весею батюшка, — и намъ, знаете, веселѣе, какъ же-съ!… Васъ не принять радушно, такъ кого же и принимать?… Дай Богъ вамъ совѣтъ и любовь съ нами. Пока прощенья просимъ!… Завтра какъ прикажете звонить къ выносу? Часовъ въ восемь?

— Да какъ вамъ будетъ угодно… Пожалуйста не стѣсняйтесь.

— Такъ въ восемь часовъ, чтобы пораньше все управить.

Кое-кто еще продолжалъ по-одиночкѣ приходить прощаться съ покойникомъ бариномъ: въ комнату входили то старушки съ маточками въ рукахъ, то молодыя дѣвки, искоса, изъ-подъ руки, взглядывавшія на молодаго барина. Старичокъ Нилъ все топтался въ дверяхъ, вызывая отъ каждаго изъ приходящихъ невольную улыбку и остроту, какъ будто всѣ уже привыкли къ нему такъ относиться…

— Ишь у насъ какой камардинъ проявился, — говорили одни.

— Толчея-то здѣсь ужь! — говорили другіе.

— Ай старичокъ и ты смерть чуешь? — спрашивали третьи. — Пора, пора!

Нилъ на все отвѣчалъ одной и той же фразой, переходя отъ одного косина двери къ другому: „Проходите… Я не мѣшаю… Дѣлайте свое дѣло, за чѣмъ пришли“.

Когда народъ почти совсѣмъ схлынулъ, онъ тихо подошелъ къ задумчиво сидѣвшему въ углу молодому барину и сказалъ шепотомъ:

— Ты меня не гони. Ты мнѣ позволь здѣсь остаться при ёмъ. Я ужь послѣднюю ночку посижу при емъ, подремлю… И тебѣ, можетъ, не такъ жутко будетъ со мной.

— Сдѣлай милость, пожалуйста не стѣсняйся, — улыбаясь отвѣтилъ молодой баринъ.

— Я вотъ къ тебѣ поближе присяду. Ты не гнѣвайся, — я съ твоимъ-то дяденькой, даромъ что генералъ былъ, три года рядышкомъ сидѣлъ, — говорилъ старикъ, таща за собой плетеный стулъ.

Старичокъ сѣлъ и, низко наклонившись туловищемъ, опустилъ голову.

— Усталъ, толкавшись-то, — сказалъ онъ. — Вотъ три года ужь я какъ при ёмъ на посидѣлкахъ сидѣлъ… Больной ужь былъ, старый… Всѣ его забросили… Вечеръ-то настанетъ, людишки всѣ разбѣгутся — въ карты играть, чаи распивать, а онъ, касатикъ, свернется комочкомъ, что сурокъ, на диванчикѣ, въ уголку — и сидитъ, сахарцу кусочекъ сосетъ, что малый ребенокъ, — любилъ онъ это, по барскому своему положенію… Сидитъ, сидитъ и жутко ему станетъ: велитъ меня разыскать… Я и сижу съ нимъ, разговариваю… А по лѣтамъ рыбку ловимъ на рѣчкѣ… Инно это осерчаетъ на меня за какое-нибудь невѣжество, — не дворня вѣдь я, а простой мужикъ, — затопаетъ ногами, закричитъ, того и гляди на конюшню велитъ отправить…

Старичка начинала клонить дремота все сильнѣе. Отъ времени до времени онъ замолкалъ и затѣмъ, какъ будто вдругъ приходя въ себя, опять продолжалъ:

— А допрежь-то вѣдь шибко мы жили, — онъ вѣдь былъ въ большомъ вантажѣ въ тѣ поры, до воли-то… Кипажевъ здѣсь всякихъ наѣдетъ… Губернаторъ бывалъ, министръ самъ заѣзжалъ… Малъ еще тогда ты былъ, какъ съ маменькой здѣсь проживалъ… Давно вѣдь ужь тому, годовъ тридцать, поди, будетъ… Я ужь почесть на край свѣта сходилъ да и опять вернулся… Ты вотъ меня не помнишь.

И старинъ опять дремалъ. Большія свѣчи тускло горѣли въ тусклыхъ серебряныхъ подсвѣчникахъ. Все еще пахло ладаномъ и воскомъ. Дьячокъ тихо читалъ, изрѣдка прерывая свой монотонный речитативъ и вслушиваясь въ такое же монотонное журчанье старика Нила. Молодой баринъ смотрѣлъ въ лицо покойника и ему, казалось, было пріятно сидѣть тутъ, глядѣть въ это лицо и слушать тихую болтовню Нила. Старый генералъ, сулой, маленькій, сморщенный, какъ выжатый лимонъ, лежалъ въ гробу комически-строго и торжественно, въ расшитомъ золотомъ дворянскомъ мундирѣ, въ большомъ воротникѣ котораго почти пропадало все маленькое лицо и только длинный, костистый носъ выдавался впередъ… Ни рта, ни усовъ, ни подбородка не было видно, — они провалились окончательно въ глубокій воротникъ мундира. Только совсѣмъ бѣлые, сѣдые волосы, клочья которыхъ прихотливо торчали около морщинистаго лба, „по-суворовски“, серебрились на бѣломъ коленкорѣ подушки… Старикъ рѣшительно не производилъ непріятнаго впечатлѣнія трупа, такъ часто отвращающаго насъ даже отъ самыхъ дорогихъ намъ лицъ. Такіе сухіе старички вообще лежатъ въ гробу „какъ живые“. Вѣроятно, поэтому, и выраженіе лица молодаго барина было такое, какъ будто онъ сидѣлъ среди дѣйствительно живыхъ лицъ, съ которыми бесѣдовалъ тепло и душевно: передъ нимъ живыми, дѣйствительными образами стояли — старый, умный, дипломатическій франкъ-масонъ, безкорыстный дѣятель „освобожденія“, и безхитростный, признательный сынъ народа. Передъ этими образами совершенно исчезалъ ужасъ холоднаго одиночества и смерти. Душѣ молодаго барина было тепло. Передъ нимъ вдругъ такъ ярко встали давніе, давніе годы… Припомнилась ему прежде всего старая, рѣденькая аллея изъ березокъ, тянувшаяся на нѣсколько десятковъ саженъ при въѣздѣ въ деревню, по которой онъ такъ любилъ гулять, еще мальчикомъ, съ своей больною матерью, которою любовался и послѣ, когда приходилось навѣщать въ рѣдкія свободныя минуты дядю и которая первая пріятно бросилась ему въ глаза и теперь, когда онъ подъѣзжалъ къ деревнѣ. Но какъ она теперь, однако, постарѣла и порѣдѣла! Нѣкоторыя березы посохли, другія вырублены или разбиты грозой, на третьихъ видны слѣды хищническаго добыванія ребятишками сладкаго березоваго соку… На концѣ аллеи тогда стояли сѣрыя ворота, въ видѣ тріумфальной арки (припомнились и они), съ вазами по бокамъ и фигурными, рѣшетчатыми воротищами. Здѣсь было его любимое мѣсто; тутъ игралъ онъ свободно съ деревенскими и дворовыми ребятишками. Тутъ же, около нихъ, въ тѣни кудрявой березы, любила сидѣть и его мать, любуясь имъ. Проходящіе мужики и бабы, обыкновенно, присаживались къ ней и, ведя длинные разговоры, ласкали его, когда онъ подходилъ къ матери. Мать съ самаго ранняго дѣтства настойчиво убивала въ немъ врожденную брезгливость къ мужику. Поэтому ему очень хорошо помнится, какъ неловко чувствовалъ онъ себя, когда грязныя, грубыя руки гладили его по головѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ въ немъ осталось отъ этихъ ласкъ какое-то теплое и пріятное воспоминаніе. Теперь эти крѣпостные мужики и бабы уже были старики. Онъ никого изъ нихъ не помнилъ въ лицо, но это навѣрно были они, тѣ старички, которые плакали у гроба стараго барина и которые такъ любовно вспоминали его, когда онъ сегодня вышелъ на крыльцо подышать чистымъ воздухомъ. „Вѣдь мы тебя, милый баринъ, еще вотъ екинькимъ на рукахъ носили…“ И сколько было въ этихъ словахъ непритворной ласки, участія, теплоты и нѣжности!… И передъ этими образами и ощущеніями не только исчезалъ въ душѣ молодаго барина ужасъ холоднаго одиночества и смерти, но и все тяжелое, гнетущее, жесткое, что гнело его тамъ, откуда онъ, обезсиленный, измученный, бѣжалъ сюда…

Тамъ!… Къ чему привели тамъ годы упорнаго труда, надеждъ, упованій?… Надежды разбиты, упованія подорваны… Все дорогое — поругано, смято… Осталось только одно ощущеніе — ощущеніе чьей-то холодной, мертвенной руки, которая безнаказанно, дерзко, но ежесекундно и неуклонно жметъ горло, не задушая совсѣмъ, не давая даже спокоя смерти, но въ то же время не позволяя и дышать… Еслибы возможна была хоть борьба!… Но тутъ невозможна не только борьба, — невозможны даже стоны…

Ужасъ, ужасъ, ужасъ!…

Молодой человѣкъ вздрогнулъ, провелъ рукой по волосамъ, какъ будто онъ безсознательно отгонялъ неотвязчивую тяжелую думу, и вздохнулъ. И ужасъ этой думы былъ такъ великъ, что даже здѣсь, среди только мертвеца и полуживаго обломка прошлаго, вздохнулось легко, свободно.

А онъ пока только этого, только возможности этого вздоха, легкаго и свободнаго, и жаждалъ.

II.

Въ тотъ же канунъ Покрова, въ большой, крытой желѣзомъ, съ вычурными рѣзными окнами, двухъэтажной избѣ стараго крестьянина Бабана, съ ранняго утра, шла неустанная, хлопотливая толкотня. Письмо, извѣщавшее о пріѣздѣ сына, было получено всего дня за два и уже вѣсть объ этомъ успѣла обойти не только свою деревню, но и сосѣднія. Скоро потянулись къ дому старика Бабана изъ разныхъ мѣстъ, пѣшіе и конные, посѣтители: сваты и свахи, двоюродные и троюродные дядья, племянники, внуки, ближніе и дальніе шабры, мужскаго и женскаго пола. Обыкновенно, почти цѣлый годъ, погруженный въ молчаливый покой, домъ Бабана вдругъ повеселѣлъ, ожилъ, заговорилъ, какъ будто въ немъ поселилась большая, трудолюбивая, хлопотливая крестьянская семья. Всѣ съѣхавшіяся бабы тотчасъ же принялись за работу — мыть, чистить, мѣсить тѣсто — и подняли, что называется, дымъ коромысломъ. Высокія, здоровыя, плотныя фигуры, съ засученными по плечи рукавами, постоянно двигались по всему дому, хлопая дверями, таская шайки съ водой, неистово скрипѣли и визжали половицы подъ ихъ тяжелыми шагами и весь домъ словно заходилъ ходуномъ. Громкіе, горластые голоса перекликались съ одного конца на другой. Самъ старикъ Бабанъ только-что вернулся изъ города съ цѣлымъ возомъ всякихъ харчей. А вечеромъ у его избы собралась цѣлая сходка своихъ мужиковъ. Такъ какъ Бабанъ давно уже жилъ на спокоѣ и крестьянскимъ хозяйствомъ не занимался, то лошадей у него не было. Обсуждали вопросъ, какъ бы поприличнѣе составить подводу для встрѣчи „умственнаго“ мужика. Оказывалось, что у одного мужика хорошъ тарантасъ, да лошади подгуляли, у другаго была только одна подходящая къ экипажу лошадь, у третьяго былъ хомутъ „нѣмецкій“. Наконецъ, порѣшили обладить „сборную“ подводу. Въ то же время бабы бѣгали по всей деревнѣ, изъ избы въ избу, собирая необходимую посуду: тащили чугуны, корчаги, самовары…

На другой день, послѣ обѣдни, среди большой комнаты верхняго этажа избы, нѣсколько составленыхъ вмѣстѣ столовъ были покрыты скатертями и уставлены бутылками съ виномъ и водкой, вмѣстѣ съ деревенскою закуской: дешевою колбасой, огурцами, накрошенною говядиной и пирогами. И верхъ и низъ избы были набиты народомъ, который сновалъ то и дѣло по лѣстницѣ. Внизу преимущественно столпились бабы, дѣти и все, что поубитѣе, побѣднѣе, что ходило въ лаптяхъ и сермягѣ, а вверху — все состоятельное, умственное, хозяйственное, что имѣло суконный халатъ, кожаный сапогъ и бойчѣе глядѣло на свѣтъ Божій. И вверху, и внизу уже шипѣли и пыхтѣли два пузатыхъ самовара, наполняя комнаты бѣловатымъ, жидкимъ паромъ. Въ комнатахъ пахло баней, вмѣстѣ съ потомъ полушубковъ и печенымъ хлѣбомъ.

Обѣдня только-что отошла и гости все еще приливали. Подъ увѣсистыми сапогами неустанно визжала лѣстница и половицы. Гости входили и видно было, какъ то и дѣло подымались и опускались по нѣскольку разъ головы и руки, дѣлая размашистые, истовые кресты и поклоны.

Въ первой комнатѣ, наверху, виднѣе всѣхъ вырисовывалась высокая, статная фигура Артамона Бабанова, въ длинномъ старомодномъ сюртукѣ, но въ глаженой сорочкѣ съ большими манжетами и высокихъ блестящихъ сапогахъ. Черные, немного съ просѣдью, волосы и такая же небольшая борода; умные, бойкіе глаза, смотрѣвшіе нѣсколько изъ подлобья, но весело и самодовольно-добродушно, хотя и не безъ сдержанной суровости. Такое же полусдержанное возбужденіе не оставляло его все время, почти весь день, пока приходилъ народъ. Онъ не присаживался, но все время или стоялъ, или ходилъ тутъ же по комнатѣ, здороваясь, раскланиваясь, приглашая, устанавливая бутылки, или уходилъ въ сосѣднюю комнату, гдѣ, въ такомъ же полу сдержанномъ возбужденіи, раскраснѣвшаяся и хлопотливая, принимала „женскую половину“ его породистая, нѣсколько толстая и выглядывавшая даже старше его, жена.

Вся эта картина не столько напоминала собою оффиціальный и лицемѣрный пріемъ у какого-нибудь купца или поздравленія съ праздникомъ, приносимыя лицами зависимыми, сколько простую деревенскую свадьбу и поздравленія молодыхъ, съ тою, конечно, разницею, что „молодые“ здѣсь не были такъ наивны, такъ смущены и какъ будто бы черезчуръ уже сконфужены пріятною неожиданностью всеобщаго вниманія. Въ супругахъ Кабановыхъ все же изрѣдка пробивалось нѣчто такое, что давало поводъ заключать, что они знаютъ свои достоинства и что общее вниманіе не было для нихъ совсѣмъ уже пріятною неожиданностью.

Скорѣе настоящими „молодыми“, наивными, сконфуженными и даже совсѣмъ оробѣвшими были тутъ старики-отецъ и тесть Артамона.

Послѣ того, какъ Артамонъ нѣсколько разъ говорилъ старику Бабанову: „тятенька, вы сядьте… Пожалуйста, не волнуйтесь… Все сдѣлаемъ… Вы только, пожалуйста, сидите великатнѣе, съ тятенькой-тестемъ… Вотъ вы опять кафтанъ не тотъ надѣли!… Вѣдь прислалъ я вамъ настоящій, — чего вы берете?… Да вы ужь пожалуйста оставьте эти разсчеты!… Мы это знаемъ сами…“, — теперь старикъ Кабановъ съ тестемъ сидѣли уже смирно, какъ послушные ребята, въ переднемъ углу, о съ ихъ грубовато-загорѣлыхъ, заросшихъ сѣдыми волосами лицъ не сходила ребяческая улыбка, стыдливая и наивная. Оба они какъ будто стѣснялись и стыдились входившихъ мужиковъ, которые кричали весело, кивая на нихъ:

— Вишь разрядили королей-то!… Вишь сидятъ, ровно новоставленные попы!… Ха-ха-ха!

Старики совсѣмъ приходили въ смущеніе и, обдергивая новыя рубахи, качали головами, какъ бы снимая съ себя всякую отвѣтственность за неожиданный маскарадъ. Впрочемъ, старикъ Бабановъ, истинный „сынъ земли“, любившій деревню и земледѣліе и сильно скучавшій на своемъ одинокомъ „спокоѣ“ съ тѣхъ поръ, какъ былъ нарушенъ его крестьянскій „хозяйственный дворъ“, — смотрѣлъ и на свой маскарадъ, и на сына съ нѣсколько горькою ироніей, хотя и не безъ удовольствія: „Хорошо оно, слова нѣтъ, умно, дѣльно, хорошо… Дай Богъ всякому такова сына!… А все бы оно… кабы всѣ-то сыновья и внуки да кабы въ одной избѣ, здѣсь, при полномъ домѣ, при хозяйствѣ крестьянскомъ… А то ужь вотъ теперь и бьешься здѣсь, на старости лѣтъ, что негодная тряпка на вѣтру…“ Но за то старикъ-тесть, весь свой вѣкъ проколотившійся въ бѣдности, не могъ равнодушно смотрѣть на свою „раздобрѣвшую дочку“.

— А расползлась у тебя дочка-то, Антипій Трофимычъ, — какъ бы не сглазить!… И не признать ужь, что когда-то Аришкой поджарой по селу бѣгала, — говорили гости.

— Раздобрѣла, Господь съ ней, раздобрѣла, — говоритъ старикъ. — Да вѣдь оно, мужицкое-то тѣло, если въ проголодь держать, то и оно умѣренно себя держитъ… А напусти его хотя малость на приволье-то, оно ужь и удержу не знаетъ. Не барская кость. Въ барина — что не въ коня кормъ: чѣмъ больше корни, тѣмъ онъ жиже выходитъ. А мужицкая кость — широкая кость, твердая, она и мяса больше требуетъ».

— Пожалуйста, проходите… Садитесь… Откушайте! — слышалось между тѣмъ вотъ уже въ продолженіе часа.

Гости входили, молились, цѣловались съ Артамономъ или просто пожимали руки, восклицая: «Ну, вотъ, и свидѣлись!… Свой вѣдь человѣкъ!… Лестно глянуть!» — шаркали ногами, крякали; одни засаживались около стола и принимались, разговаривать со стариками или громко шутили надъ Артамономъ, его женой и публикой, другіе присаживались у дверей, молча сидѣли, не переставая улыбаться минутъ десять, затѣмъ выпивали двѣ-три рюмки, поздравляли, сыпали пожеланіями и уходили, давая мѣсто другимъ.

Артамонъ едва успѣвалъ присѣсть, какъ тотчасъ же вставалъ и опять съ кѣмъ-нибудь обнимался, цѣловался и приглашалъ:

— Пожалуйте… Присаживайтесь… Вотъ сюда… Тятенька, угощайте! — говорилъ онъ, обращаясь къ мущинамъ и показывая на столъ съ водкой и закуской.

— Пожалуйте… Проходите вотъ сюда-съ, — говорилъ онъ женщинамъ, показывая на комнату жены.

— Пожалуйте… Все слава Богу! Какъ вы?… Проходите… Благодаримъ… Пожалуйте!…

Между тѣмъ какъ одни посѣтители входили, другіе спускались съ лѣстницы, смачно крякая и чавкая закуску, иные даже доѣдали на лѣстницѣ или держали въ рукахъ кусокъ пирога, — многіе, въ особенности изъ женщинъ, уносили какіе-то свертки и тутъ же у крыльца нетерпѣливо развертывали ихъ и осматривали подарки, привезенные женой Артамона: платки, полотенца, ситцы, шерстяные чулки, бусы и тому подобную мелочь.

— Наткась, наткась, — говорили бабы, — не жалѣетъ!… Что говорить!… Давно ли своя была…

— Что, бабы, рады? Вишь васъ какъ Антиповна-то ублажаетъ! — кричали подошедшіе трое мужиковъ въ синихъ халатахъ. — Плохо молитесь!… Кабы молились крѣпче, и у васъ бы мужья всѣ съ Артамона выросли.

— Вамъ и вырости, пьяницамъ! — отвѣчали весело бабы. — Было бы съ чего рости.

Мужики, хохоча, гурьбой вошли наверхъ и прямо ввалились въ комнату, фамильярно махая ногами, руками и полами кафтановъ.

— Артамону Матвѣичу! — крикнули они. — Ахъ, ишь-те вошь, какой выправился!… Здорово, другъ-пріятель! Ну, давай поцѣлуемся. Не побрезгуешь чай?…

— Съ чего брезговать?… Что вы!… Помилуйте! Сами не велики мы господа. Тѣ же крестьяне.

— Это хорошо, братъ, что носъ не дерешь, а за что нужно, сами почтемъ.

— Это ужь конечно.

— Ну, что, старички, рады не бойсь? — обращались они къ старикамъ-отцамъ. — А?… Не все въ сермягѣ потѣть, пришла пора и вашимъ дѣтямъ суконце носить… Тагъ-то!… Всему свои сроки, свой предѣлъ.

— А помнишь, Артамонъ Матвѣичъ, чай не забылъ, какъ вмѣстѣ въ извозы-то хаживали? Чуть не полъ-Россіи обтопали… А?

— Всего было…

— Вѣрно, что всего было… Потому вотъ и награда.

— Свое на свое возметъ… Это ужь вѣрно! — говорилъ Артамонъ Матвѣичъ.

— Вѣрно!… Это твои? — показывали мужики на фотографическія карточки, тодько-что привезенныя и гвоздиками прибитыя къ стѣнкѣ.

— Все мои.

— Твои?… Господа, одно слово, барскія дѣти!… Гдѣ же они обучаются у тебя?…

— Въ техническомъ отдѣлѣ.

— Такъ… Ну, давай Богъ, давай Богъ больше!… Теперь намъ, мужикамъ, такіе люди нужны, — не все за барскимъ умомъ мять… За барскимъ-то умомъ жить дорогонько, дѣдушки! Такъ ли, а?… Барскій-то умъ спинѣ-то мужицкой не дешевъ достается, а? На барскій-то умъ съ оглядкой надѣйся… Такъ ли, дѣдушки?

— Ваше дѣло! Ваше дѣло теперь! — отговаривались старики. — Наше дѣло прожитое, дурно ли, хорошо ли… Живите, какъ сами знаете.

— Да ужь это вѣрно, теперь самъ за собой оборачивайся, ежели горба-то жалко…

— Вотъ намъ такой-то мужикъ, какъ ежели онъ свой-то, и лестенъ… Да!… А у насъ, братъ, Артамонъ Матвѣичъ, тутъ дѣлъ-то скопилось — не оберешься.

— Знаю, знаю… Какъ у васъ, пьяницъ, дѣлъ не быть!… Вы и безъ дѣла заведете дѣло, — улыбаясь, лукаво замѣтилъ Артамонъ.

— Ну, ты это оставь… Что мы за пьяницы!… Тутъ, братъ, безъ вина пьянъ будешь. Не за бариномъ живемъ, какъ старики. Это вотъ имъ легко было. А нынѣ смотри все сами… Такъ ли, старички?

— Ваше дѣло!… Наше дѣло, легко ли, трудно ли, прожитое. Живите ужь вы, какъ умѣете, — отвѣчали опять старички.

И опять слышалось:

— Откушайте… Пожалуйте… Благодарствуемъ… Проходите…

Наконецъ потянулся причтъ съ крестомъ: батюшка въ своей неизмѣнной старой зеленой ряскѣ, дьяконъ прямо въ подрясникѣ, дьячокъ и, вмѣстѣ съ ними, даже два его сына, франтоватые великовозрастные парни — студенты семинаріи. Всѣ присутствовавшіе встали.

— Батюшка!… Отецъ преподобный! — закричали было нѣкоторые мужики, но ихъ остановили.

— Повремените, повремените!…

Но едва отслужили молебенъ, едва успѣли приложиться ко кресту, какъ тѣ же, нѣсколько подвыпившіе, мужики закричали, окруживъ батюшку:

— Отецъ преподобный!… Батюшка! Смотри-ка, а? Что, каковъ мужичокъ-то, а?

— Слава Богу!… Дай Богъ, дай Богъ!… Пріятно! — отговаривался батюшка, нѣсколько разъ пожимая руку Артамону.

— Да нѣтъ, ты говори: пора ли намъ перестать за бариномъ жить, а? Пора ли намъ за своимъ умомъ жить, а? Вотъ ты что говори!… А? Преподобный, такъ ли мы говоримъ?