РМ 1881 (ДО)

I.

Знойное солнце, блестя и играя, разсыпаетъ золотые потоки свѣта по ясной лазури. Набѣжитъ иногда тучка, и еще ярче и радостнѣе выплываетъ оно, точно омытое ея жемчужнымъ, прозрачнымъ покровомъ. А сама куда-то дальше летитъ, отъ всѣхъ втайнѣ держа свой путь. И небо глубокое, и тучка-суета смотрятся въ безмятежную, катящую тихими струями, Волгу. Далеко разлилась она и, кажется, гдѣ-то съ небомъ встрѣтилась, потонувъ въ голубомъ туманѣ. Золотистыя волны ея переливаются въ горячихъ лучахъ солнца. Иногда рыба всплеснетъ, и долго стоитъ звукъ въ глубокомъ молчаніи дня. Зеленою стѣной придвинулся къ рѣкѣ лѣсъ, обнажая песчаные, угрюмые овраги. Тамъ тишина; усталъ онъ шумѣть и поникъ въ сладкой истомѣ; каждая травка приклонилась къ землѣ и не можетъ вдоволь насладиться своимъ покоемъ. Иногда пролетитъ пчела, прожужжитъ золотыми крыльями и усядется въ чашечку яркаго, душистаго цвѣтка. А тишина глубже, безмятежнѣе; точно все застыло подъ лаской яркихъ, жгучихъ лучей. Иногда, разсыпаясь серебромъ, подбѣгала волна къ самому берегу, будто баюкая старый лѣсъ, и съ таинственнымъ шепотомъ дальше бѣжала, сливаясь съ голубымъ покровомъ рѣки.

Къ самой водѣ сбѣгаетъ зеленая полянка. Плохенькое деревенское стадо разбрелось по ней, мелькая между кустами и изрѣдка нарушая тишину бряцаньемъ бубенчиковъ. По колѣно въ водѣ, мѣрно махая хвостомъ, стоятъ коровы; въ глубокомысліи остановился быкъ и посоловѣлыми главами осматриваетъ свой гаремъ; по склону разбрелись овцы; нѣсколько лошадей жадно щиплятъ траву. Подъ развѣсистой, угрюмою елью, весь спрятанный ея мохнатыми вѣтвями, лежитъ Ванька-пастухъ. На видъ ему лѣтъ двѣнадцать. Черные кудрявые волосы окружаютъ худенькое, блѣдное лицо, на которомъ горятъ, какъ два уголька, такіе же черные глаза. Короткая рубашонка и штаны прикрываютъ его тѣло, воротъ разстегнулся, и глядитъ оттуда загорѣлая, худая грудь, говоря о невеселомъ житьѣ его. Но здѣсь Ванькѣ хорошо. Всѣ лучшія минуты его жизни прошли въ этомъ заповѣдномъ лѣсу. Здѣсь онъ — желанный гость; каждый кустикъ, каждое дерево знаютъ его; онъ любитъ ихъ, заботится, а за это и его здѣсь любятъ. Прошепчетъ вѣтеръ, закачаются вершины, а Ванькѣ кажется, что онѣ ему говорятъ что-то ласковое, доброе; запоетъ птичка, и онъ знаетъ, что она для него поетъ, ему разсказываетъ, потому что кому же нужна была ея пѣсня, какъ не Ванькѣ, который съ такою любовью слушалъ ее. Онъ все къ себѣ примѣнялъ. Никто отъ него здѣсь зла не видѣлъ, никто и Ванькѣ горя не принесъ. Много ему и волна разсказала, а онъ добавилъ своей дѣтской смѣлою фантазіей и понялъ остальное. То думается ему, что она разсказываетъ, какъ утонулъ бѣдный мужикъ, какъ она обняла его и унесла своимъ быстрымъ теченіемъ отъ роднаго пепелища. Никто-то надъ нимъ не поплакалъ, никто панихиды не отслужилъ. А то кажется, что водяной зоветъ Ваньку въ свое подводное царство. И многое, многое другое представлялось его праздному воображенію. Стадо далеко разбредется, а онъ и не замѣчаетъ, — все думаетъ свою безконечную дѣтскую думу. Смотритъ на небо: оно — задумчивое, тихое — особенно его привлекало. Въ глубокой синевѣ коршуны парятъ, ласточки рѣютъ, и летятъ его мысли такъ же прихотливо, какъ онѣ. Пронесется чайка, блеснувъ бѣлоснѣжнымъ, серебристымъ крыломъ, проскользнетъ по поверхности рѣки, схватитъ рыбу, огласивъ свою побѣду громкимъ крикомъ, и вздрогнетъ Ванька, — этотъ крикъ выводитъ его изъ волшебнаго, чарующаго мірка. А кругомъ тишина, глубокая какъ небо. Прислушивается къ ней Ванька и старается уловить каждый звукъ. Вотъ что-то дрогнуло, застонало вдали, что-то заунывно понеслось въ безмятежномъ молчаніи дня: это бурлаки застонали свою пѣсню. Много разъ Ванька слыхалъ ее; онъ даже полюбилъ ея грустный, однообразный напѣвъ, но всякій разъ ему становится что-то не по себѣ. Думаетъ онъ о бѣднякахъ, объ ихъ суровой жизни, и о себѣ думаетъ. А пѣсня все льется.

«Дернемъ, подернемъ… Давай, Поддавай» — звучитъ рыдающій припѣвъ, и вмѣстѣ съ нимъ летитъ дума Ваньки. Такъ проходили лѣтніе долгіе дни. Онъ съ счастливымъ сердцемъ встрѣчалъ начало дня, наблюдалъ его полное теченіе и съ восторгомъ провожалъ на ночной отдыхъ, когда, сіяя багровымъ свѣтомъ, словно купаясь и нѣжась въ рѣкѣ, гасли послѣдніе лучи. А затѣмъ наступала тихая лѣтняя ночь, которая любила Ваньку и ласкала его.

Только-что сгонитъ онъ стадо въ деревню, забѣжитъ домой взять нѣсколько объѣдковъ и — снова назадъ на Волгу, гдѣ, случалось, проводилъ цѣлую ночь. Сначала ему доставалось за это, даже били его, но потомъ, ругнувъ крѣпкимъ словомъ, махнули рукой. Съ тѣхъ поръ онъ сталъ свободенъ.

Въ эти тихія ночи Ванька былъ еще счастливѣе. Ни звука въ воздухѣ, — только волны переливаются. Небесный сводъ горитъ звѣздами, ясныя — мерцаютъ онѣ, будто чьи-то безчисленныя очи. И опять кажется Ванькѣ, что онѣ на него смотрятъ, ему мигаютъ. Иногда облака протянутся серебристою вереницей. Онъ не можетъ оторвать глазъ отъ небеснаго покрова. Вотъ гдѣ-то звѣзда понеслась огненною стрѣлой, блеснула на мгновенье и потонула во мглѣ.

«Куда улетѣла? — думается ему. — Это ангелы божьи играютъ и звѣздами перекидываются. Бабы мнѣ кинули», — фантазируетъ онъ и самому смѣшно дѣлается, какъ это онъ, Ванька-пастухъ, захотѣлъ, чтобъ ангелы вспомнили о немъ. Онъ счастливъ, что они позволяютъ ему хоть издали смотрѣть на ихъ забавы. Вообще видъ неба особенно наводилъ его на размышленія. Думалъ онъ о Богѣ, святыхъ и объ ихъ счастливой жизни. Иногда въ этихъ безконечныхъ думахъ Ванька доходилъ до такого состоянія умиленія, что въ слезахъ изливалъ полноту своей души. Любилъ онъ смотрѣть, какъ тихо, величаво выплывалъ изъ-за рѣки мѣсяцъ, покрывая ее блестящей, золотою парчой. Свѣтлая, дрожащая лента ложилась на ея поверхности.

«Точно кто мостъ золотой перекинулъ, — казалось Ванькѣ, и думаетъ онъ, куда ведетъ этотъ мостъ. — Въ рай! — рѣшаетъ онъ. — Вотъ бы попасть туда!» — и опять уносится своей мечтой. А кругомъ все свѣтло подъ лаской чарующихъ лучей. И хорошо бывало ему въ тѣ ночи, и жутко. Смотритъ онъ по сторонамъ и чудится ему, что это не ель стоитъ, а какой-то лохматый старикъ съ протянутыми руками.

«Лѣшій!…» — шепчетъ Ванька. Но здѣсь его никто не обижаетъ, такъ не обидитъ и «самъ хозяинъ». Даже думается ему, что и руки-то лѣшій протянулъ, чтобы приласкать его. И жутко, и хорошо. Шу-шу-шу… шелеститъ вѣтеръ, а Ванькѣ чудится, словно шепчетъ старикъ какія-то добрыя слова. А то мерещится ему, что изъ рѣки выходятъ русалки съ зелеными волосами, струи бѣгутъ съ нихъ и переливаются алмазами въ лунныхъ лучахъ. Придутъ онѣ къ Ванькѣ и потащутъ въ свои водяные покои.

«Защекочутъ, зацѣлуютъ», — думалъ онъ, вспоминая разсказы деревенскихъ, и боязно ему, и хочется въ то же время узнать эти холодные, невѣдомые ему поцѣлуи. А кругомъ серебристая, сіяющая ночь. Иногда Ванька вдругъ вздрагивалъ. Какое-то чудовище бѣжало по рѣкѣ и, словно огненный змѣй, несся за нимъ длинный золотой столбъ. Пролетитъ чудовище, и волны начинаютъ роптать, точно разгнѣвавшись, что нарушили ихъ крѣпкій сонъ. Весь полный своихъ фантазій, Ванька засыпалъ, и грезились ему свѣтлые, сладкіе сны, а утромъ первый проблескъ дня, первый румяный лучъ будилъ его и возвращалъ изъ сказочнаго царства.

Первую травку весной Ванька встрѣчалъ съ безконечною радостью, — эта травка воскрешала всѣ его мечты. Онъ слушалъ, какъ осторожно и нерѣшительно начиналъ издалека свою пѣсню жаворонокъ, и въ неизъяснимомъ восторгѣ, вдыхая смолистый запахъ лѣса, хотѣлъ бы самъ кричать отъ счастья. Лѣсъ подслушивалъ его тайны и ласково кивалъ своей мохнатой головой; Ванька прислушивался къ его голосу и жилъ съ нимъ одной, неразрывною жизнью. За то сколько горя испытывалъ онъ, когда осенью постепенно желтѣли и опадали листья, когда грустно смотрѣли осиротѣвшія вѣтви и печально вздыхали о чемъ-то. Птицы улетали, и только воронъ своимъ тоскливымъ кривомъ нарушалъ мертвенную тишину лѣса, точно пѣлъ панихиду минувшей красѣ его. Словно могилы возвышались груды желтыхъ листьевъ и въ нихъ хоронилось Ванькино счастье. А тамъ — зима, метели, снѣжные сугробы и долгія мученія Ваньки. Семейство его состояло изъ отца, Василія, матери, Аксиньи, и двухъ маленькихъ сестеръ. Отъ него, какъ отъ старшаго, уже требовали заработковъ. Никогда не оставляла избы Василья постоянная, безысходная бѣдность. Видно, ей полюбились ея черныя, закоптѣлыя стѣны, въ которыя дулъ и завывалъ вѣтеръ, жалкіе лохмотья обитателей и черные куски сквернаго хлѣба. Любила, видно, она и колоть лучины, и многія слезы, которыя здѣсь проливались, и ругательства пьянаго Василья, — а пьянъ онъ бывалъ часто, такъ что удивлялись только, откуда у него бралась водка. Видала бѣдность также и побои, которые выпадали на долю Ваньки, и, сидя угрюмо въ своемъ закоптѣломъ углу, не приходила защищать его. Какъ только Василій былъ пьянъ, онъ билъ сына, билъ съ увлеченіемъ, до синяковъ.

Много и Аксинья вынесла, но потомъ свыклась и уже не выла, когда пинки градомъ на нее сыпались. Развѣ застонетъ, да и то рѣдко. Только смотритъ изъ подлобья какимъ-то безжизненнымъ, тупымъ взглядомъ. Она была до того забита, что уже перестала чувствовать оскорбленія. Жалкая, худая, съ рябымъ лицомъ, она иногда забывала все окружающее, разговаривая сама съ собой и своей разсѣянностью вызывая новыя непріятности. Когда проходилъ день безъ побоевъ, Аксинья начинала тужить. «Знать разгнѣвался и смотрѣть не хочетъ, — думала она про мужа и ждала, какъ милости, новой затрещины. — Не бьетъ — не любитъ», — было ея любимымъ убѣжденіемъ и въ безконечныхъ побояхъ она умѣла находить признаки его любви. Только подчасъ, когда уже слишкомъ сильно проявлялось расположеніе къ ней мужа, вдругъ ея глаза загорались какимъ-то страннымъ блескомъ, точно у собаки, которая не знаетъ пощады. Ломили кости, ныла спина, разрывалась отъ боли грудь, а Аксиньѣ и въ голову не приходило о лучшей долѣ. Другая жизнь теперь для нея была бы невозможна, — она такъ сжилась съ положеніемъ забитой, что измѣненіе ея участи повлекло бы за собой или смерть, или помѣшательство. А здѣсь она не многимъ отличалась отъ своихъ сосѣдокъ, которыя прошли ту же суровую школу.

Такъ проходила жизнь Ваньки вѣчно въ проголодь, въ боязни побоевъ, безъ всякаго привѣтливаго слова. Двумъ сестрамъ его жилось легче. Ходили слухи, что вскорѣ послѣ возвращенія Василья изъ солдатъ родился Ванька, и родился какъ-то очень не во время, не въ срокъ. Это и было причиной всѣхъ мученій его жизни. Аксинья, еще только чувствуя его, уже проклинала, какъ живое свидѣтельство ея вины. Тогда она еще не была забита. Вспыхнуло и въ ней чувство, и за эту вспышку она заплатила цѣной всей жизни. Кто знаетъ, можетъ-быть и до сихъ поръ ей припоминаются тѣ ясныя, весеннія ночи, которыя проводила она въ сосѣднемъ лѣсочкѣ. Тихія звѣздочки въ небѣ горѣли, въ кустахъ соловуншо щелкалъ и отъ этой пѣсни сильнѣе разгоралась любовь. Тогда она была молода, здорова и горячо, страстно обнималась съ молодцомъ уланомъ.

Такъ и родился Ванька съ проклятіями. Онъ никого не любилъ изъ своихъ родныхъ. Мать, вѣчно униженная, боявшаяся даже приласкать его, возбуждала въ немъ только жалость. Онъ ненавидѣлъ Васцлья и зналъ, что тотъ не былъ его отцомъ. Но былъ у него вѣрный, неизмѣнный другъ, который не пожалѣлъ бы жизни для Ваньки и, казалось, понималъ все, что творилось въ дѣтскомъ его сердцѣ. Это былъ старый, безобразный Волчокъ. Часто, весь избитый, Ванька, сверкая глазами, бѣжалъ съ нимъ куда-нибудь въ глушь и здѣсь наединѣ, весь въ слезахъ, обнявъ своего преданнаго друга, изливалъ передъ нимъ всю муку наболѣвшаго сердца. Волчокъ въ отвѣтъ только лизалъ его лицо. А для Ваньки это было краснорѣчивѣе всякихъ увѣреній, — онъ видѣлъ, что его ласкаютъ, сочувствуютъ ему, и безъ конца ласкалъ своего вѣрнаго, стараго пса. Когда лѣтомъ Ванька, увлеченный своими фантазіями, казалось, забывалъ друга, Волчокъ тихо лежалъ около него и, сознавая всю важность минуты, только изрѣдка на него взглядывалъ, умильно помахивая хвостомъ. Когда ночью въ лѣсу что-нибудь возбуждало его опасеніе, онъ тихо, но внушительно рычалъ, какъ бы давая знать, какая сила охраняла его друга. Зашепчутся деревья, или птичка встрепенется, а Волчокъ уже на-готовѣ и, уткнувъ морду въ лапы, свирѣпо рычитъ. Онъ бдительно охранялъ тишину, которая приносила столько отраднаго его бѣдному, маленькому Ванѣ. Онъ относился къ нему даже какъ-то покровительственно, какъ старый дѣдушка къ неопытному внуку. Волчокъ отличался самыми философскими взглядами на жизнь. Тѣ безконечные пинки и побои, которые выпали на его долю въ продолженіе длинной жизни, закалили въ немъ духъ спартанца. Онъ не возмущался даже и тѣмъ, что, несмотря на его старые годы, его преисправно колотили до сихъ поръ, уже не говоря про лишеніе какихъ бы то ни было удобствъ жизни. Удрученный годами, онъ, кромѣ того, страдалъ падучею болѣзнью. Подъ старость припадки ея, по какимъ-то обстоятельствамъ, случались у него все рѣже и рѣже. Но именно, благодаря этой немощи его, и совершилось знакомство Волчка съ Ванькой. До тѣхъ поръ онъ не имѣлъ даже пріюта и кочевалъ съ одного двора на другой, пока его не выгоняли вонъ послѣ тяжелаго припадка падучей. Года три тому назадъ, въ какой-то праздничный день, Ванька вышелъ на улицу и былъ свидѣтелемъ слѣдующаго зрѣлища: человѣкъ пять ребятишекъ разныхъ возрастовъ, громко смѣясь и шумя, тащили на привязи черную косматую собаку. Несчастная билась, жалобно визжала, но ничто не было въ состояніи пробудить жалость въ ея мучителяхъ. Они такъ были увлечены своимъ предпріятіемъ повѣсить собаку, такъ имъ хотѣлось видѣть, какъ при этомъ она будетъ себя вести, что не могли отказаться отъ удовольствія только потому, что ей это могло быть не совсѣмъ пріятно. Хохотъ мужиковъ, глазѣвшихъ на улицѣ, благодаря праздничному дню, еще болѣе подстрекалъ ребятъ къ исполненію задуманнаго дѣла. Остроты сыпались на несчастную со всѣхъ сторонъ. Ванька долго смотрѣлъ на эту картину. Что-то особенное совершалось въ его душѣ. Казалось, слезы хотѣли политься изъ глазъ, жгучая жалость къ обреченной на жертву переполняла его существо. Но слезы не потекли, а только зажглись глаза какимъ-то нехорошимъ огонькомъ. Онъ рванулся въ толпѣ, ударомъ сшибъ съ ногъ двухъ мальчугановъ и несчастную освободилъ отъ душившей ее петли. Трое остальныхъ, пораженные смѣлостью того самаго Ваньки, надъ которымъ всегда издѣвались, а главное — неожиданностью дѣла, быстро отретировались. Ванька вышелъ полнымъ побѣдителемъ и, весь блѣдный, съ горѣвшими глазами, велъ трофей своей побѣды. Молва о немъ разнеслась по всей деревнѣ. Съ этой минуты и началась глубокая, задушевная дружба между нимъ и собакой. Что бы ни случилось съ Ванькой, Волчокъ все понималъ, и горе, и радость. Такъ проходила ихъ жизнь: зимой били обоихъ, а лѣтомъ они мечтали. Впрочемъ, ихъ взгляды на природу расходились. Когда Ванька съ благоговѣніемъ смотрѣлъ ночью, какъ выкатывался на небо огненный шаръ, какъ онъ плылъ по тихому своду, Волчокъ начиналъ рычать. Онъ не любилъ мѣсяца, — должно-быть его смущалъ его ясный, безмятежный видъ. Иногда, въ припадкѣ враждебнаго чувства, онъ даже взвывалъ. Впрочемъ, старый дѣдушка Волчокъ, наконецъ, сдѣлалъ уступку Ванькѣ и теперь уже не рычитъ на мѣсяцъ, а только враждебно, изъ подлобья на него посматриваетъ. Вообще Волчокъ, постигшій житейскую мудрость, отличался болѣе положительными взглядами и часто въ то время, когда Ванька далеко уносился въ своихъ мечтахъ и словно, забывъ все земное, парилъ въ небесной вышинѣ, Волчокъ рыскалъ по лѣсу, отыскивая добычу. Дружба ихъ скрѣпилась еще болѣе, благодаря одному обстоятельству.

II.

Зимній январскій вечеръ. Въ избѣ Василья — стужа, вѣтеръ дуетъ въ щели. Голодъ съ холодомъ усѣлись по угламъ и держатъ всѣхъ въ своей могучей власти. Даже таракановъ — и тѣхъ не видно: знать, ѣсть нечего. На палатахъ лежитъ пьяный Василій. Онъ совсѣмъ захмелѣлъ и только изрѣдка срываются съ языка какія-то несвязныя слова. Аксинья, что-то шепча, стругаетъ лучину, на лавкахъ спятъ, прикрытыя лохмотьями, двѣ сестры Ваньки. Самъ Ванька, дрожа отъ холода, въ рваномъ ватномъ зипунѣ сидитъ у окна. Неоконченный лапоть лежитъ передъ нимъ, кудрявые волосы расползлись по лицу, а взоръ устремленъ куда-то далеко, туда, гдѣ на просторѣ бѣсится и рвется метель. Снѣжные хлопья облипаютъ окна; вѣтеръ все жалуется на свою горемычную долю. Тоскливо и жутко. Треснетъ лучина, и опять молчаніе. Аксинья замолкла, сѣла на лавку и куда-то устремила свои оловянные глаза. А Ванька далеко унесся своей думой. Щемитъ что-то сердце. Смотритъ онъ въ окно и чудится ему, словно покойникъ бродитъ по землѣ и о чемъ-то такъ горестно плачетъ.

«Эхъ, жизнь ты горемычная», — думается ему и далеко онъ уносится въ дремучій лѣсъ, гдѣ такъ жутко теперь, или въ поле, гдѣ борется какой-нибудь крестьянинъ съ злою непогодой.

«Вишь, сосѣдъ Иванъ за дровами уѣхалъ… Тяжко придется ему». — И представляется Ванькѣ, что Иванъ замерзаетъ, а савраска его поникла головушкой и тоже ждетъ кончины. А кругомъ-то, носится, словно бѣсъ, шальной вѣтеръ: то заплачетъ онъ, а то такъ захохочетъ, что морозъ по кожѣ подеретъ. Посмотрѣлъ Ванька кругомъ, и еще болѣе жутко на душѣ стало. Мать недвижимо сидитъ и все смотритъ куда-то, лучина догорѣла и только по временамъ вспыхиваетъ слабыми искорками.

«Поѣсть бы чего, — вспоминаетъ онъ, — да хлѣба нѣтъ, до завтра подождать», и думаетъ онъ о всѣхъ тѣхъ, кому ѣсть нечего. А метель все сильнѣе реветъ.

— Эй, Ванька! — вдругъ раздается пьяный голосъ Василья. Ванька вздрагиваетъ, — чуетъ онъ недоброе въ этомъ хорошо знакомомъ ему крикѣ. Думы въ мигъ разорвались и разлетѣлись въ разныя стороны, остался лишь печальный полумракъ, холодъ и тяжелое, давящее чувство.

— Водки давай! — реветъ пьяный. — Аль, лѣшій, не слышишь?

— Водки нѣтъ, — шепчетъ Ванька.

— Слышь, давай! — все громче реветъ Василій, вставая съ палатей, которыя жалобно подъ нимъ поскрипываютъ. Лучина совсѣмъ померкла, кругомъ глубокая тьма, слышно, какъ Василій идетъ къ шкафу, какъ онъ беретъ пустой полуштофъ. Рука пьяницы дрожитъ, посудина выскальзываетъ и въ дребезги разбивается. Раздается громкое ругательство.

— Выпили, черти, выпили! — вопитъ онъ. — Небось я помню, сколько было. Это ты, дьяволенокъ! — и слова сопровождаются затрещиной.

У Ваньки даже въ глазахъ потемнѣло отъ затрещины; онъ и не пытался уклоняться, а только вдругъ какъ-то осѣлъ, съежился. Тяжелое, ѣдкое чувство наполняло грудь; онъ молчалъ. Лицо его поблѣднѣло, но ни одной слезинки не выкатилось изъ глазъ. Онъ такъ ненавидѣлъ теперь всю эту несчастную хату, родныхъ своихъ, весь свѣтъ и свою жизнь. О, съ какимъ бы наслажденіемъ заснулъ онъ въ уютной, тихой могилѣ, гдѣ-нибудь подъ березкой или сосенкой! И снѣгъ скрылъ бы ее отъ всѣхъ людей, онъ бы бѣлымъ коврикомъ ее покрылъ и успокоилъ несчастнаго Ваньку. А отецъ все что-то кричитъ, и новый ударъ летитъ въ спину. Кругомъ та же тьма. Аксинья со страхомъ забилась въ уголъ и не смѣетъ двинуться, чтобы не привлечь на себя вниманія мужа. Ей по опыту извѣстно, какъ оно дорого стоитѣ. Къ участи сына она относилась равнодушно, какъ къ чему-то неизбѣжному. «Знать не больно, коли не кричитъ» — такъ разсуждала она и ни однимъ словомъ не защищала сына. А Ванька этою порой, пользуясь темнотою, пробирается къ двери. Явилась у него одна мысль, и на нее-то онъ возлагаетъ всѣ свои надежды. Василій шаритъ въ шкафу, а Ванька уже у двери. Вотъ онъ схватился за скобу, толкнулъ ее, и дохнула на него темная, холодная ночь. Что-то отецъ кричалъ въ слѣдъ, но Ванька ничего не слышалъ, — такъ занятъ онъ былъ своей новою мыслью, такъ всецѣло былъ ею поглощенъ. Волчокъ, визжа и прыгая отъ радости, встрѣтилъ его на дворѣ. Ванька это замѣтилъ на минуту, но тотчасъ же забылъ. Глубокая, непроглядная тьма смотрѣла на него; вѣтеръ взметалъ цѣлые столбы снѣга, рвалъ на немъ ватный зипунъ, засыпалъ его снѣжною пылью. Но Ванька ничего не замѣчалъ. — «Убѣгу, убѣгу, — твердилъ онъ воспаленными губами, — хоть на край свѣта, но уйду отъ нихъ, чтобы не били». На минуту передъ нимъ мелькнула мать и жалость почувствовалъ къ ней, но въ своемъ ожесточеніи противъ всѣхъ онъ прогналъ и это чувство. Явились было и сестренки съ блѣдными, чахлыми личиками, но и ихъ онъ тотчасъ же забылъ. Такъ озлоблено было его дѣтское невинное сердце!… Покатилась слеза по лицу и тихо застыла на рѣсницѣ… И метель, и вѣтеръ добрѣе тѣхъ, которыхъ онъ оставилъ. Вѣдь если они и завываютъ, то потому, что самимъ тяжело пришлось. Вотъ налетѣлъ вѣтеръ, развѣялъ его кудри, пробрался подъ ватный зипунъ, и думаетъ Ванька, что тутъ не ему одному тяжело, а всѣ о чемъ-то тоскуютъ. На всѣ лады завываетъ метель, а Ванька дальше бѣжитъ. Деревня давно осталась позади и начались поля. Угрюмо стоялъ, весь засыпанный снѣгомъ, лѣсокъ, жалобно шелестя своими голыми вѣтвями. Запыхался Ванька, усталъ; и вотъ чудится ему, что кто-то ласково кладетъ его на землю, а онъ не сопротивляется, — нѣтъ, онъ съ наслажденіемъ ложится на мягкую, пуховую постель. Мелькнулъ на минуту Волчокъ; Ванька опустилъ руку въ его мохнатую шерсть, и хорошо ему. Вотъ кто-то покрываетъ его бѣлымъ, нѣжнымъ одѣяломъ. Обрывки мыслей летятъ въ его головѣ. Вспомнились лѣтнія ночи, звѣзды небесныя, и кажется все, что чей-то голосъ шепчетъ: спи, Ваня, спи. И крѣпче обхватываетъ онъ Волчка, прижимаясь къ нему; тихій сонъ смываетъ его глаза. Опять припомнился сосѣдъ Иванъ съ савраской, но ему уже не жаль ихъ; нѣтъ, они спятъ на такой же мягкой постели, подъ ту же сладкую пѣсню. Раскрылъ Ванька глаза и видитъ, что съ неба летятъ бѣлые духи, много ихъ, цѣлая вереница. — «Ангелы», — шепчутъ губы, и припоминаетъ онъ, какъ они звѣздами играютъ. А метель бѣсится и вьется кругомъ. Волчокъ чувствуетъ, что дѣло не ладно: не привыкъ онъ видѣть своего друга на такой мягкой постели, покрытаго бѣлымъ одѣяломъ. Все тревожнѣе становится онъ: то, прижавшись къ Ванькѣ, начинаетъ обнюхивать и лизать его, то завываетъ, протяжно и тоскливо, среди унылаго плача природы. Подергаетъ Ваньку за руку, снова полижетъ лицо, но видитъ, что дѣло плохо: Ванька спитъ и не хочетъ подняться. Вотъ издали донеслось ржаніе лошади, чей-то крикъ, но вой метели унесъ слова, и опять слышенъ только плачъ вьюги. Волчокъ насторожилъ уши и чутко прислушивается. Онъ оставляетъ Ваньку и бросается въ сторону. Ныряя въ снѣгу, онъ тревожно прислушивается и томительно взвываетъ. Все ближе и ближе приближается кто-то. Лошадёнка невесело переступаетъ, погружаясь по колѣна въ снѣжные сугробы, вся засыпанная снѣгомъ. Волчокъ громче взвываетъ; не жаль ему своего голоса, — отъ него вѣдь зависитъ спасеніе Ваньки. Въ темной мглѣ яснѣе выступаютъ розвальни съ савраской. Дядя Иванъ возвращается домой съ тайной добычи. Только въ такую ночь и можно было порубить дровецъ въ чужомъ лѣсу, — никто не увидитъ и не услышитъ. Волчокъ прыгаетъ возлѣ него, кидается на лошадь и тревожнымъ визгомъ заставляетъ дядю Ивана отправиться вслѣдъ за нимъ. Такимъ-то образомъ Волчокъ спасъ своего друга отъ крѣпкихъ объятій старика-мороза, отъ пуховой, бѣлоснѣжной постели его, и мальчикъ снова началъ свою тревожную жизнь. До сихъ поръ его сердце еще не успѣло окончательно ожесточиться, — нѣтъ, онъ всюду искалъ привѣта, ласковаго слова, но нигдѣ не находилъ его. Такъ тяжело сознавалъ онъ свое одиночество, такъ давили его всѣ невысказанныя мысли, что случалось, онъ чего-то горячо просилъ у Бога; слова срывались съ губъ, но онъ самъ не сознавалъ, чего ему нужно, только чего-нибудь другаго. Впрочемъ, за послѣднее время подобныя минуты становились у Ваньки рѣже; какія-то другія мысли вкрадывались въ него, и онъ уже не завидовалъ, когда ласкали другихъ дѣтей. Нѣтъ, теперь вдругъ явилось что-то враждебное и къ этимъ дѣтямъ, и къ отцамъ ихъ, и къ ласкамъ. Одна мысль порой приходила къ нему и утѣшала его одинокаго, забытаго всѣми. Это была надежда на отдыхъ у Бога. Ему смутно представлялось, что его ждетъ на небѣ; но всякій разъ, когда онъ уносился туда, гдѣ ангелы и звѣзды, что-то святое осѣняло его. Тамъ и его приласкаютъ и можетъ-быть даже больше, чѣмъ другихъ; вѣдь Богъ видитъ, что здѣсь Ванька одинокъ, что его бьютъ, а другимъ и теперь хорошо живется. Но въ послѣднее время одна ужасная, угрюмая дума явилась слѣдствіемъ его размышленій. Она въ мигъ отнимала у него весь свѣтъ, всю радость, и только темная ночь ложилась передъ нимъ безъ малѣйшаго проблеска лучей. До такой степени онъ привыкъ относиться недовѣрчиво во всѣмъ радостямъ, что и здѣсь запало вдругъ въ его дѣтскую душу сомнѣніе, и хоть Ванька отгонялъ его, но оно назойливо являлось при всякомъ удобномъ случаѣ.

«Что если и тамъ не будетъ радости? — шепталъ онъ въ безконечномъ своемъ страхѣ. — Что если и тамъ Ваньку не примутъ и не приласкаютъ? Вѣдь если всѣ люди отвернулись отъ него, значитъ — онъ злой, дурной, а такихъ на небо не принимаютъ. Вѣдь онъ мамку и всѣхъ своихъ не любитъ, и когда попъ на исповѣди спрашиваетъ его объ этомъ, онъ прямо говоритъ: нѣтъ, не люблю. А когда Богъ спроситъ, онъ Ему то же отвѣтитъ». Тяжело приходится Ванькѣ; онъ чувствуетъ, что если это такъ, то лучше пойти къ водяному, къ русалкамъ, потому что тамъ его не станутъ наказывать. Такъ трепетало его дѣтское, обливавшееся кровью, сердце въ темныхъ сомнѣніяхъ, въ боязни чего-то еще болѣе страшнаго; онъ, какъ пугливый звѣрекъ, опасался новыхъ бѣдъ и боялся заглядывать впередъ. Ванька искалъ выхода, и только воскресавшая природа нѣжнымъ дыханіемъ своимъ приносила ему примиреніе и забвеніе всѣхъ золъ. Онъ начиналъ мечтать, и мечты заглушали горькую правду. И Ванька жилъ, жилъ по-своему, больше мучаясь, а иногда даже полной, своеобразною жизнью — всегда въ сторонѣ отъ людей, потому что отъ нихъ( онъ встрѣчалъ только насмѣшки и обиды. «Ванька-пастухъ день это дня дурѣетъ», — говорили о немъ въ деревнѣ, и главнымъ признакомъ дурковатости считалась его постоянная задумчивость. Бывало, лѣтомъ, отправятся дѣвки и ребятишки въ лѣсъ за ягодами или грибами и натолкнутся на Ванькино стадо. А онъ и не замѣчаетъ никого, смотритъ въ небесную высь, точно унесся съ земли своей думой. И дѣти, и взрослые одинаково не взлюбили Ваньку. Можетъ-быть въ этомъ сказывалось ихъ тайное сознаніе его превосходства надъ ними, и за это его не взлюбили. Съ годами Ванька все болѣе уходилъ въ самого себя. Богъ знаетъ, чѣмъ бы кончилось подобное состояніе, еслибы не совершилось въ его жизни событія, открывшаго ему много радостей; оно бросило внезапно нѣсколько свѣтлыхъ лучей, которые согрѣли и приласкали Ваньку. Онъ пересталъ быть забытымъ и одинокимъ. Видно, сжалилась надъ нимъ, наконецъ, сердитая мачиха-судьба.

III.

Мирно, привѣтливо раскинулось село Спасское на самомъ берегу Волги. Нырнуло оно въ глубокую зелень и укрыло свое убожество, свои кривыя хаты подъ ея ласковою тѣнью. Выступитъ песчаный оврагъ, круто спускаясь къ рѣкѣ, омывающей его своими волнами, а затѣмъ опять та же манящая, зеленая даль. Бѣлая церковь потонула въ плавучихъ березахъ, и только колокольня протянулась высоко къ небу. Шагахъ въ пятидесяти отъ сельскаго кладбища, переполненнаго деревянными крестами, среди густыхъ, заросшихъ кустовъ сирени и черемухи, выглядываетъ новое одноэтажное строеньице. Празднично смотритъ оно съ своими цѣльными, переливающимися всѣми цвѣтами радуги, стеклами, съ красною крышей и чистымъ крыльцомъ; точно сознаетъ свое превосходство надъ кривыми, призадумавшимися сотоварищами — избами крестьянъ. Особенно горделивы ставни, съ какими-то необыкновенными красными цвѣтами въ синихъ вазахъ; онѣ выказываютъ полное пренебреженіе во всѣмъ собратьямъ, которые завистливо на нихъ поглядываютъ съ своихъ заржавленныхъ петлей. Большая черная доска съ бѣлыми буквами, придѣланная при входѣ, гласитъ, что въ этомъ домѣ помѣщается земская школа. Надъ крыльцомъ вертится красный пѣтухъ. Много разговоровъ, много краснорѣчія было истрачено въ засѣданіяхъ земскаго собранія по вопросу объ устройствѣ школы въ селѣ Спасскомъ, такъ какъ подобное устройство являлось вопіющею необходимостью въ виду того, что на 15 верстъ кругомъ не было школы.

И вотъ былъ выстроенъ въ селѣ Спасскомъ домикъ для школы въ русскомъ вкусѣ, посреди зелени, въ виду гигіеническихъ условій; а въ мартѣ того же года съ послѣднимъ саннымъ путемъ пріѣхала учительница, Елизавета Михайловна Дроздова.

Уже вечерѣло. Былъ одинъ изъ послѣднихъ, еще довольно сильныхъ мартовскихъ морозовъ. По Волгѣ тащилась пара ямщицкихъ лошадей, впряженныхъ въ плохенькія деревенскія сани. Видно было, что онѣ совершили уже далекій путь. Ямщикъ дремалъ, понуря голову. Лишь изрѣдка онъ выпрямлялся, покрикивая на лошадей, и снова впадалъ въ дремоту. Кругомъ нѣмая тишина. Изрѣдка по берегу мелькали огоньки въ деревняхъ, но тотчасъ же тонули въ глубокомъ мракѣ. Далеко раскинулась снѣжная равнина, и гнетущее молчаніе смерти лежало надъ землей, цѣпенѣвшей въ холодныхъ, мертвыхъ объятіяхъ мороза; изрѣдка вѣтеръ пробѣгалъ по бѣлому покрову и съ тихимъ шорохомъ уносился дальше. Ни одной звѣзды не свѣтилось въ угрюмомъ, будто черномъ, небѣ. Въ саняхъ сидѣла молодая особа въ ватномъ суконномъ пальто и поношенной шляпкѣ. Худое, истощенное лицо ея зарумянилось отъ мороза. Черные глаза то закрывались отъ усталости, то вдругъ загорались огнемъ. Холодъ забирался подъ ея салопъ. Это и была будущая учительница Спасской школы. Она тщательно закрывалась тоненькимъ пледомъ, но члены оцѣпенѣли до того, что она перестала ихъ чувствовать. Какое-то странное состояніе овладѣвало ею: тѣло замирало отъ холода, а мысль усиленно вдругъ заработала и вызвала цѣлую вереницу воспоминаній изъ прошлаго. Иногда они стихали, затѣмъ возставали съ удвоенною силой. Казалось, мертвенная тишина разбудила ихъ; словно призраки вставали они въ ночной мглѣ. А скрипъ полозьевъ еще больше надрывалъ сердце.

«Итакъ, тамъ все кончено, окончилась первая половина жизни. Что было въ ней? — Только обманутыя ожиданія, порой нестерпимая, порой ноющая скорбь, и больше ничего. А сколько упованій сгорѣло въ эту жаркую молодость!… Исполнилось ли хоть одно? — „Нѣтъ“, подсказало сердце. А какъ жить-то хотѣлось, какъ жаждалось счастья и любви!… Но они шли мимо; приближалось горе, и хоть губы шептали: „довольно его, дайте отдыха, жизни“, но ничего не помогало… Точно проклятье тяготѣло… Неустанная борьба разума съ чувствомъ обусловливала весь драматизмъ жизни, потому что нельзя было жить въ противорѣчіи съ собой… И въ итогѣ — чахотка…»

— Эхъ какъ жизни жаль! — даже вслухъ проговорила она.

— Что, барышня, говорить изволишь? Мнѣ, что ли? — отозвался вздремнувшій ямщикъ съ козелъ.

Она молчала. Ямщикъ задремалъ опять. Лошаденки бѣжали мелкою рысцой. Мертвая тишина не нарушалась ни однимъ звукомъ, а мысли бились и работали. Вся жизнь до мелочей вдругъ предстала ея разстроенному воображенію и, какъ тѣни, неслись воспоминанія. Вспомнилось дѣтство. Оно-то въ своемъ спокойствіи и подготовляло всю горечь дальнѣйшей жизни. Наряды, французскій языкъ, гувернантки, учителя и полное отсутствіе основныхъ познаній людей и свѣта. Всѣ любовались прелестной дѣвочкой, когда она, сидя на штофной мебели гостиной, занимала, въ ожиданіи maman, гостей.

— Quelle beauté, — восклицали они, и это пріятно щекотало ея дѣтское самолюбіе.

«Посмотрѣли бы теперь», — вдругъ подумалось ей, и что-то тяжело застонало въ груди.

Весь міръ, все человѣчество ограничивались тогда для нея этою гостиной и кружкомъ говорившихъ по-французски людей. Двери въ мрачную область тщательно скрывались. Жизнь для нея являлась не томительною борьбой, а постояннымъ праздникомъ, на которомъ она должна была играть одну изъ первыхъ ролей. Впрочемъ, и тогда уже бывали минуты такого сильнаго дѣтскаго горя, что можно было предвидѣть возможность будущей драмы. Иногда безъ всякой причины Лиза вдругъ заливалась слезами, говоря, что все ей надоѣло, что она умереть хочетъ. Старушка няня крестила ее, увѣщевала, и Лиза смирялась на время. Только заберется куда-нибудь въ уголъ и долго сидитъ тамъ. Потомъ перекрестится, сдѣлаетъ земной поклонъ, и опять звенитъ ея хохотъ, опять разливается веселье. Но вдругъ предстала грозная дѣйствительность. О, какъ завидовала тогда Лиза тѣмъ несчастнымъ, заброшеннымъ дѣтямъ, которыя выступили въ ту вѣковѣчную борьбу съ первыхъ дней своей жизни. Они и не знали никогда радости, они могли ожидать впереди только лучшаго, потому что нечего было терять. Ихъ не поражалъ тотъ хаосъ, который раскрылся передъ ней, когда она самостоятельно вышла на жизненную дорогу, — вышла одинокая, безъ всякаго содѣйствія.

«Да, забытая, а главное — ненужная! — и теперь мучительно билась мысль. — Другая бы давно привязала камень на шею, да въ воду, а я ѣду учить дѣтей. Эка проклятая, животная привязанность къ жизни!… Но, Боже, еслибы здѣсь былъ успѣхъ, вѣдь тогда все бы забылось!… Можетъ-быть даже счастье бы началось… А чахотка… Докторъ сказалъ: плохо… Господи, да неужели ужь такъ плохо? Неужели нѣтъ возврата къ жизни?… А сколько въ ней мучительнаго счастья… Вонъ заблестѣла звѣзда; можетъ-быть это мнѣ…» Кашель прервалъ нить мыслей.

«О, мечты!… Нечего утѣшать себя радужными надеждами, — видно, скоро конецъ. Страшно!… Въ могилѣ тихо, забвеніе, но въ этой тишинѣ весь ужасъ. Жить, желать, терзаться и взамѣнъ всего — одна тишина. Оставить весь міръ, муки и отчаянія и перестать существовать. А рядомъ — то же забвеніе, та же награда другому мученику… Могилы, деревянные гробы и голыя кости… О, все, только не это… Чье-нибудь посинѣлое лицо и червь, впившійся въ него — этотъ судья людей…» — Она заплакала, вся дрожа. Рука Лизы закоченѣла. Она это почувствовала и начала тереть ее. Мрачныя думы стихали.