Версия 2 — ДО

ЭРАЗМЪ РОТЕРДАМСКІЙ, КАКЪ САТИРИКЪ.

Эразма Ротердамскаго изучали и изучаютъ до сихъ поръ, преимущественно какъ гуманиста или какъ предшественника Лютера. Нельзя, конечно, отрицать, что распространеніе итальянскаго гуманизма въ Европѣ и борьба съ средневѣковымъ католицизмомъ были важнѣйшими сторонами долголѣтней дѣятельности Эразма, но знакомство съ его сочиненіями, въ особенности съ письмами, приводитъ къ убѣжденію, что Эразмъ прежде всего — литераторъ, сатирикъ-публицистъ. Съ этой точки зрѣнія значеніе Эразма далеко не выяснено: ему не отведено подобающаго мѣста въ исторіи литературы, несмотря на то, что о немъ писано очень много. Причина этого заключается отчасти въ томъ, что его біографами были въ большинствѣ случаевъ теологи; собственно же историки литературы мало занимались изученіемъ его произведеній. Этимъ же объясняется пристрастная оцѣнка дѣятельности Эразма вообще: протестанты, за весьма немногими исключеніями, видѣли и видать въ немъ не болѣе, какъ трусливаго, непослѣдовательнаго угодника сильнымъ міра, ему не прощаютъ до сихъ поръ враждебнаго отношенія къ реформатору; католики, напротивъ, нетолько не вѣрятъ въ его православіе, но подозрѣваютъ даже въ атеизмѣ. Въ предлагаемой статьѣ мы пытались оцѣнить въ Эразмѣ сатирическаго писателя. Прежде, однако, чѣмъ приступить къ знакомству съ Эразмомъ и его сатирою, мы сочли неизлишнимъ сказать нѣсколько словъ о наиболѣе выдающихся новѣйшихъ сочиненіяхъ объ Эразмѣ.

Большая часть европейской публики знаетъ Эразма по извѣстному бойкому очерку Низара. Правда, подъ перомъ талантливаго критика довольно отчетливо рисуется живой образъ благородной и скромной личности нашего сатирика; по Низаръ часто упускаетъ изъ вида одно важное обстоятельство: именно забываетъ, что Эразмъ совсѣмъ не изъ тѣхъ трусливыхъ и отчасти легкомысленныхъ людей, какимъ онъ представляетъ его. Въ нѣсколько иномъ и гораздо болѣе истинномъ свѣтѣ изображаетъ намъ Эразма другой французскій писатель Durand de Laur. Подобно Burigny, D. de Laur, долго и внимательно изучавшій сочиненія Эразма, проникнутъ глубокимъ сочувствіемъ къ личности и идеямъ сатирика-гуманиста. Нельзя не пожалѣть, что нѣкоторые недостатки въ изложеніи и распредѣленіи матерьяла дѣлаютъ почтенное двухъ-томное сочиненіе D. de Laur’а почти непреодолимымъ для читателя, спеціально не заинтересованнаго эпохой гуманизма. Нѣмецкая литература гораздо бѣднѣе сочиненіями объ Эразмѣ. Послѣ дѣльной статьи Эргардта (въ энциклопедіи Эрша и Грубера) явилась только одна книга Штихарта. Авторъ касается одной стороны дѣятельности Эразма — его отношеній къ католицизму и реформаціи. Къ сожалѣнію, недостаточное историко-біографическое освѣщеніе дѣлаетъ иногда непонятными выписки изъ эразмовыхъ произведеній. Изъ сочиненій англійскихъ заслуживаютъ особеннаго вниманія: cThe Oxford reformers", Seebohm’а и cErasmus, his life and character, as shown in his correspondence and works", Drummond’а. Книга Зибома собственно есть изслѣдованіе о Колетѣ; объ Эразмѣ трактуется лишь настолько, насколько автору казалось это необходимымъ для уясненія исторіи англійскаго гуманизма. Тѣмъ не менѣе, для занимающагося Эразмомъ изслѣдованіе Зибома драгоцѣнно: сообщая множество новыхъ и интересныхъ данныхъ объ образѣ мыслей и характерѣ Колета, Зибомъ выясняетъ вліяніе Колета на развитіе Эразма, особенно его богословскихъ взглядовъ. Къ сожалѣнію, французскіе писатели мало пользовались этимъ превосходнымъ этюдомъ. Книга Друммонда мало даетъ новаго: къ заслугамъ автора слѣдуетъ отнести обстоятельное и вѣрное изложеніе содержанія большей части эразмовыхъ сочиненій и добросовѣстное изученіе литературы объ Эразмѣ.

Что касается русской литературы, то у насъ, сколько извѣстно, есть только одна небольшая спеціальная статья объ Эразмѣ, принадлежащая профессору Петрову. Почти не касаясь ни біографіи, ни сочиненій, г. Петровъ даетъ коротенькую характеристику Эразма, какъ человѣка, гуманиста и реформатора. Не можемъ сказать, чтобы портретъ, набрасываемый г. Петровымъ, вполнѣ соотвѣтствовалъ оригиналу. «Это былъ типъ (говоритъ г. Петровъ) отвлеченнаго гуманиста, преданнаго всецѣло однимъ только древнимъ литературамъ. Въ настоящей дѣйствительной жизни не было у него никакихъ сильныхъ интересовъ, а, стало быть, ее было и побужденій къ достойной практической дѣятельности» (стр. 497). Мы воздерживаемся отъ возраженій въ надеждѣ, что вся наша статья послужитъ опроверженіемъ этого взгляда. Относительно другой статьи; помѣщенной въ «Библіотекѣ для чтенія» (1836 г., томъ семнадцатый, августъ), мы распространяться не будемъ, такъ какъ она взята изъ Fraser’s Magazine.

Изъ сочиненій самого Эразма русской публикѣ извѣстна «Похвала Глупости» (имени переводчика не обозначено). Переводъ плохой и неполный: выпущена (любопытно было бы узнать, — почему) цѣлая третья часть, притомъ самая интересная и характеристическая, какъ для самого Эразма, такъ и для эпохи.

Въ заключеніе-нѣсколько словъ о планѣ предлагаемой статьи. Хотя мы не раздѣляемъ взгляда большей части біографовъ Эразма, находящихъ полное противорѣчіе въ его дѣятельности до и послѣ реформаціи, хотя мы убѣждены, что Эразмъ во всю жизнь свою, сначала и до конца, оставался самимъ собой, соглашаемся однакожъ, что реформа Лютера даетъ нѣсколько иное направленіе литературной дѣятельности нашего сатирика. Мы приняли это дѣленіе жизни Эразма на два періода и на этотъ разъ ограничимся знакомствомъ съ Эразмомъ и его сатирою до реформаціи (собственно до 1522—23 гг).

I.

Эразмъ родился въ Ротердамѣ въ 1466 году съ 27-го на 28-ое октября. Онъ былъ незаконнорожденный — обстоятельство, доставившее ему немало огорченій впослѣдствіи. Говорятъ, остроуміе, живость ума и настойчивость въ характерѣ Эразмъ наслѣдовалъ отъ отца; г впечатлительностью же и нѣжностью сердца обязанъ матери. Къ сожалѣнію, мы имѣемъ весьма скудныя свѣдѣнія о его родителяхъ. Объ отцѣ его, Герардѣ, извѣстно только, что, какъ предпослѣдній изъ десятка братьевъ, онъ предназначался благочестивыми родителями къ монашеской жизни. Но любовь спасла его отъ заключенія въ монастырскія стѣны: онъ увлекся прекрасной Маргаритой, дочерью одного медика изъ Ревенбергена. Что такое была Маргарита, объ этомъ трудно сказать что-либо положительное: сколько можно судить по ея постоянной привязанности къ Герарду, по нѣжной заботливости о дѣтяхъ, прижитыхъ внѣ брака, это была, кажется, любящая, полная чувства женщина.

Новорожденнаго назвали по имени отца Герардомъ (Gerardus Gerardi); но этому варварскому имени не суждено было прославиться въ потомствѣ: не отставая отъ другихъ гуманистовъ переводившихъ свои, какъ думали, варварскія (особенно нѣмецкія) имена на латинскій или греческій языкъ, и Эразмъ назвалъ себя Desiderius-Erasmus и по-латыни, и по-гречески. Первоначальнымъ воспитаніемъ и образованіемъ мальчика руководилъ отецъ. Обстоятельство это важное: благодаря ему, на Эразмову долю выпало въ этомъ отношеніи лучшее, что тогда могло представляться. Надо знать, что въ то самое время, какъ Маргарита, желая скрыть свой позоръ, отправилась изъ Тергова, гдѣ жили отецъ и мать Герарда, въ Ротерданъ, Герардъ убѣжалъ искать счастья въ Италію. Хотя, занимаясь тамъ перепиской латинскихъ книгъ и изученіемъ юриспруденціи, онъ едва ли успѣлъ сдѣлаться вполнѣ образованнымъ человѣкомъ того времени, т. е. гуманистомъ, однако онъ вернулся на родину, узнавъ цѣну новыхъ наукъ. Тотчасъ по возвращеніи, Герардъ (уже въ священническомъ санѣ, который онъ принялъ, благодаря ложному извѣстію о смерти Маргариты), распорядился отдать Эразма въ Девентерскую школу къ Александру Гегію: очевидно, схоластическая школа Петра Винкеля (въ Терговѣ), гдѣ до того времени учился его сынъ, и роль пѣвчаго при Утрехтскомъ соборѣ, которую также исполнялъ Эразмъ нѣкоторое время, не удовлетворяли образованнаго и заботливаго родителя.

Девентерская школа, имѣвшая столь рѣшительное вліяніе на судьбу Эразма, представляетъ весьма характеристическое явленіе XV столѣтія. Формализмъ въ религіи и схоластика въ преподаваніи еще въ половинѣ XIV ст. вызвали протестъ на родинѣ Эразма. Герардъ Гротъ основалъ, какъ извѣстно, особыя братства, нѣчто въ родѣ монастырей для бѣльцовъ, которыя должны были противодѣйствовать университетамъ и монастырскимъ школамъ, служившимъ разсадниками схоластики и опорою папства. Дѣло Грота продолжалъ Радевинъ и затѣмъ знаменитый Ѳома Кемпійскій, между учениками котораго не послѣднее мѣсто занимаетъ и Александръ Гегій. Правда, Гегію не удалось окончить свое образованіе въ Италіи, какъ другимъ его товарищамъ; но благодаря, содѣйствію друзей, особенно же Рудольфа Агриколы, который снабжалъ его книгами и указаніями, Гегій съ успѣхомъ преподавалъ латинскій языкъ и отчасти греческій. Здѣсь-то Эразмъ впервые познакомился съ музами: онъ выучилъ, говорятъ, наизусть Горація и Теренція. Но Гегій былъ гуманистъ только на половину: его ученики на ряду съ Цицерономъ и Виргиліемъ долбили еще Петра Ломбарда съ компаніей — участь, которой не избѣжалъ, конечно, и Эразмъ. Одаренный быстрыми способностями, въ особенности же изумительно обширной и вѣрной памятью, мальчикъ оказалъ замѣчательные успѣхи и обратилъ на себя вниманіе Гегія, несмотря на то, что въ Девентерѣ училось нѣсколько сотъ дѣтей и молодыхъ людей. Рейнгольдъ (Beatus Renanus, другъ, поклонникъ и помощникъ Эразма по изданію его сочиненій) разсказываетъ, будто Іоаннъ Синтелій, приведенный въ восхищеніе познаніями ребенка, воскликнулъ: «честь уму твоему, Эразмъ, ты со временемъ достигнешь высшей степени учености». По всей вѣроятности, Эразму сносно жилось въ Девентерѣ, потому что отецъ и мать, имѣвшіе кое-какія средства, не переставали о немъ заботиться; но уже на 13-мъ году онъ лишился нѣжной матери, а вскорѣ потомъ и заботливаго отца, умершаго, какъ говорятъ, съ тоски по Маргаритѣ.

Теперь для мальчика наступаетъ пора невзгодъ и испытаній: жадные опекуны и назойливые монахи начинаютъ употреблять всевозможныя средства, чтобы заманить его въ монастырскія стѣны, откуда, по его любимому выраженію, «разъ будучи пойманъ, уже не выберешься». Неподдѣльнымъ чувствомъ сожалѣнія и грусти проникнуто письмо Эразма къ Ламберту Груннію, папскому секретарю — письмо, въ которомъ онъ разсказываетъ объ этомъ періодѣ своей жизни. «Нѣтъ болѣе жалкаго вида рабства, восклицаетъ онъ: ко Христу, говорятъ они (монахи), слѣдуетъ бѣжать даже противъ води родителей, власть которыхъ ничего не значитъ въ сравненіи съ вдохновеніемъ св. Духа; какъ будто между монахами не бываетъ чертей, или какъ будто всѣ, надѣвшіе клобукъ, непремѣнно вдохновлены духомъ Христа; между тѣмъ какъ, по большей части, эти люди руководятся страстями, глупостью, невѣжествомъ, уныніемъ или, наконецъ, заботой о праздности и чревѣ».

Мальчику минуло 14 лѣтъ. Несмотря на свою молодость, онъ начинаетъ уже серьёзно помышлять о выборѣ университета. Но Петръ Винкель, первый учитель, дядя и главный опекунъ Эразма и его старшаго брата, отсылаетъ племянниковъ въ Герцогенбушь въ находившееся тамъ братство съ цѣлью, чтобы молодые люди, занимаясь науками, привыкали мало но малу къ монастырской жизни, которой должны будутъ посвятить себя навсегда. Соображенія Винкеля не были, однако, вѣрно разсчитаны: въ Герцогенбушѣ одинъ изъ учителей захотѣлъ, говорятъ, испытать терпѣніе Эразма и наказалъ его безъ всякой вины розгами. Эразмъ былъ слабенькій мальчикъ, съ чувствительной, нервной натурой; онъ не вынесъ, конечно, этого опыта и серьёзно заболѣлъ лихорадкой. Послѣ трехлѣтняго пребыванія въ Герцогенбушѣ, онъ возвратился въ Терговъ съ твердымъ намѣреніемъ никогда не вступать въ монастырь; никакія убѣжденія опекуновъ и монаховъ не могли его поколебать. Въ томъ же самомъ письмѣ къ Груннію Эразмъ съ негодованіемъ разсказываетъ объ этихъ убѣжденіяхъ: монахи хотѣли запугать его воображеніе сказками о козняхъ, которыя будто бы строитъ дьяволъ людямъ, живущимъ внѣ монастырскихъ стѣнъ.

Къ несчастію, въ Терговѣ его ожидалъ Винкель, который совсѣмъ не былъ расположенъ поощрять похвальныя стремленія юноши къ наукамъ: онъ заговариваетъ о постриженіи, сначала, разумѣется, ласковымъ, а потомъ и повелительнымъ тономъ, когда замѣтилъ въ племянникѣ нѣкоторое упорство. Въ одинъ прекрасный день онъ внезапно объявляетъ, что о наукахъ и объ университетѣ думать нечего, такъ какъ средствъ почти не осталось. Случилось и другое обстоятельство, которое привело Эразма къ рѣшенію испытать ненавистную монастырскую жизнь: братъ его, сначала обѣщавшій дѣйствовать за одно, вмѣстѣ пуститься въ жизнь и поддерживать другъ друга, въ рѣшительную минуту измѣнилъ. За стаканомъ вина, до котораго онъ былъ порядочный охотникъ, онъ забылъ обратѣ и согласился на убѣжденія хитраго и настойчиваго Винкеля поступить въ монастырь, въ надеждѣ на привольную, беззаботную и веселую жизнь. Петръ (такъ звали его) раскаялся: но это было, говорятъ Эразмъ: покаяніе Іуды, и дай Богъ, чтобы онъ, по его примѣру, повѣсился# прежде чѣмъ совершилъ это".

И такъ, семнадцатилѣтній юноша, столь сильно полюбившій науки, остался одинъ, безъ средствъ и безъ поддержки. Съ грустными мыслями зашелъ онъ однажды въ близь лежащій монастырь (эммаусскій или штейнскій) къ товарищу по девентерской школѣ, нѣкоему Корнелію Верденскому. Этотъ Корнелій (онъ былъ старше Эразма) успѣлъ уже побывать въ Италіи и теперь, ради удобства, поселился въ монастырѣ, гдѣ жилось весело и привольно. Выслушавъ жалобы друга на судьбу, на принужденія Винкеля, на свою неопытность и невозможность въ такомъ раннемъ возрастѣ окончательно опредѣлить свое призваніе, коварный Корнелій начинаетъ рисовать Эразму райскія картины спокойной жизни въ монастырѣ, гдѣ, въ тихой кельѣ, можно сколько угодно предаваться ничѣмъ не прерываемой бесѣдѣ съ музами. Чего же было желать Эразму? Вѣдь онъ только о томъ и думалъ, чтобы получить возможность учиться; притомъ же, въ монастырь можно было поступить, не постригаясь въ монахи, по крайне# мѣрѣ на нѣкоторое время. И вотъ, не долго думая, онъ поступаетъ въ штейнскій монастырь. Сначала жизнь игла сносно: монахи ухаживали за нимъ, не мѣшали ему читать любимыхъ поэтовъ. Но это продолжалось не болѣе года. Эразмъ долженъ былъ въ концѣ концовъ надѣть монашеское платье, а вмѣстѣ съ тѣмъ подчиниться монастырскому режиму во всей строгости: исполнять посты, послушанія, вставать по ночамъ на молитву, принимать участіе въ кутежахъ, попойкахъ и похожденіяхъ братіи. Такъ прошло два съ половиною года. Когда, впослѣдствіи, Эразма приглашали снова вступить въ этотъ монастырь, онъ отозвался такимъ образомъ: «я вспоминаю наши обыкновенные разговоры, столь безсодержательные, столь грязные и далекіе отъ христіанскаго духа; помню наши винныя бутылки, столь неприличныя духовному званію, весь нашъ образъ жизни, отъ котораго, по отнятіи церемоній, не вижу, что останется!!.»

Монастырская жизнь вредно отозвалась на слабомъ здоровья Эразма: въ сырой комнатѣ онъ не разъ заболѣвалъ лихорадкой; отъ безсонныхъ ночей, такъ какъ онъ не могъ скоро засыпать, если его будили ночью, развилась чрезвычайная, болѣзненная чувствительность. Но худа безъ добра не бываетъ: Эразмъ изучилъ здѣсь во всѣхъ мелочахъ и подробностяхъ монастырскую жизнь и близко познакомился съ тѣмъ «гуляющимъ по всему міру» монахомъ, котораго онъ такъ мѣтко, такъ характеристично и забавно изображаетъ намъ въ своей сатирѣ. Не пропали даромъ и безсонно проведенныя ночи, посвящавшіяся (въ обществѣ Корнелія, а потомъ Германа, котораго Эразмъ училъ латинскому языку) чтенію и перечитыванію латинскихъ поэтовъ. Незамѣтно вырабатывался тотъ легкій, плавный, античный стиль, которымъ такъ восхищались современники. Тутъ же познакомился Эразмъ, вѣроятно, при содѣйствіи Корнелія, съ итальянскими гуманистами. Уже въ первыхъ письмахъ онъ защищаетъ Лавр. Валлу отъ нападокъ Корнелія и съ восторгомъ называетъ его аттической музой, suavem medullam; изъ этихъ же писемъ узнаемъ, что онъ знакомъ и съ Поджіо. Къ этому же времени относятся и первыя попытки Эразма на литературномъ поприщѣ. Любопытно, что въ этомъ случаѣ онъ не избѣжалъ обыкновенной участи увлекающихся поэзіей молодыхъ людей: онъ пробовалъ свои силы во всѣхъ родахъ стихотворства, пока не пришелъ къ убѣжденію, что не родился поэтомъ. Изъ его прозаическихъ произведеній этого времени заслуживаютъ вниманія: «De contemptu mundi» и «Anti-barbarorum liber». Первое сочиненіе замѣчательно тѣмъ, что Эразмъ (впрочемъ, по Просьбѣ и отъ имени одного изъ своихъ друзей), совершенно противъ своихъ убѣжденій, защищаетъ монашество. Какъ ни искусно подбираетъ онъ доводы на монашество, онъ не можетъ, однако, удержаться, чтобы не прибавить въ заключеніе сочиненія, что въ сущности нужно быть только христіаниномъ, что разница не большая, монахъ ли ты или не монахъ. «Anti-barbarorum» — неоконченное сочиненіе и дошло до насъ не въ первоначальномъ, а въ исправленномъ видѣ, почему мы и не будемъ останавливаться на немъ. Эразмъ защищаетъ древнихъ отъ упрека монаховъ, утверждавшихъ, будто древніе развращаютъ христіанина; съ его доводами мы познакомимся впослѣдствіи.

Благодаря своему знанію латинскаго языка, Эразмъ въ это же время полагаетъ первое основаніе своимъ, дошедшимъ впослѣдствіи до громаднаго количества, дружественнымъ связямъ съ высокопоставленными людьми.

Первымъ изъ друзей-меценатовъ Эразма былъ Генрихъ, епископъ Камбрэ. Онъ-то и выручилъ его изъ монастыря. Собираясь отправиться въ Римъ за кардинальской шапкой, Генрихъ, чтобы не ударить лицомъ передъ итальянскими епископами, желалъ имѣть при себѣ секретаря, хорошо говорящаго по латыни. Эразмъ какъ и Рейхлинъ когда-то, оказался вполнѣ подходящимъ человѣкомъ, такъ какъ произносилъ безукоризненно. Къ сожалѣнію, путешествіе не состоялось, и Эразму пришлось прожить около 5-ти лѣтъ при дворѣ Генриха безъ всякихъ опредѣленныхъ занятій. Въ это время онъ принялъ санъ священника, въ которомъ и оставался до конца жизни. Потерявъ надежду на путешествіе въ Италію, Эразмъ не покинулъ, однако, надежды на продолженіе занятій науками: ему хотѣлось выучиться греческому и еврейскому языкамъ, съ которыми онъ былъ еще слишкомъ мало знакомъ. Ближайшимъ мѣстомъ, гдѣ можно было осуществить это желаніе, былъ Парижъ. Эразмъ начинаетъ просить Генриха, чтобы онѣ отправилъ его туда.

Со времени переселенія въ Парижъ жизнь Эразма измѣняется — начинаются «годы странствій». Правда, гуманисты вообще любили переселенія; но Эразмъ, кажется, превзошелъ всѣхъ своихъ собратій въ этомъ отношеніи, онъ не даромъ называлъ себя Одиссеемъ. Мы встрѣтимся съ нимъ нѣсколько разъ въ Парижѣ, въ Орлеанѣ, въ Голландіи, Англіи, Германіи и въ Италіи. Такимъ образомъ оправдывалъ онъ на дѣлѣ свои космополитическія воззрѣнія: «я всякаго считаю соотечественникомъ, кто посвятилъ себя культу повсюду почитаемыхъ музъ», часто повторяетъ онъ въ письмахъ.

Запасшись деньгами и обѣщаніемъ Генриха — выплачивать ежегодную пенсію, Эразмъ прибылъ въ Парижъ, знаменитый въ тѣ времена своей Сорбонной, у которой «даже стѣны пропитались богословіемъ». Онъ поселился здѣсь въ коллегіи Монтэгю (Mons acutus). Что значила тюрьма въ сравненіи съ этой прославленной Монтэгю? Управлялъ ею тогда нѣкто Іоаннъ Стандонкъ, человѣкъ, по отзыву Эразма, не безъ добродушія и честности, но крайне тупой и односторонній. Заботясь о душахъ своихъ питомцевъ, онъ безъ милосердія мучилъ ихъ грѣшную плоть. Надо полагать, что извѣстный разсказъ Эразма въ разговорѣ «Рыбояденіе» нѣсколько преувеличенъ, но если и половина правды, то и тогда слѣдовало бы исполнить приговоръ Понократа — сжечь и школу, и начальника за безчеловѣчное обращеніе съ учениками. Стандонкъ заставлялъ, говоритъ Эразмъ: — «спать на такихъ жесткихъ кроватяхъ, питаться такой грубой пищей и въ такомъ маломъ количествѣ, истощаться столь чрезмѣрнымъ бодрствованіемъ и трудами, что многіе молодые люди, счастливо одаренные отъ природы и подававшіе прекрасныя надежды, послѣ года испытанія умирали, лишались зрѣнія, сходили съ ума, покрывались проказой!!.. Тухлыя яйца и испортившаяся рыба составляли обычную пищу, кислое вино и вонючая вода изъ сосѣдняго колодца — обычное питье несчастныхъ. Въ спальняхъ можно было задохнуться отъ вони. „Я не говорю, прибавляетъ Эразмъ: — о достойныхъ удивленія истязаніяхъ розгами, ихъ не избѣгали даже невиновные: имѣлось вѣдь въ виду, какъ они говорятъ, обуздывать гордость душевную“. Легко вообразить, какъ хорошо чувствовалъ себя здѣсь Эразмъ, съ своимъ слабымъ организмомъ, Эразмъ, который не выносилъ запаха рыбы и печнаго дыма… Если прибавить къ этому скудость духовной пищи, то мы поймемъ, почему онъ съ такимъ отвращеніемъ говоритъ всегда про эту коллегію… И теологамъ, которыхъ онъ хорошо узналъ здѣсь, онъ мстилъ тѣмъ же, какъ и монахамъ — своей тонкой насмѣшкой. Въ одномъ изъ писемъ онъ забавно описываетъ этихъ ученыхъ людей. „Я разучился писать. Что случилось, что Эразмъ потерялъ свое перо? Нѣчто, въ самомъ дѣлѣ, странное, но вѣрное: я, этотъ старый теологъ, недавно сдѣлался скотистомъ: проси небо, если любишь меня, чтобъ оно обратило это обстоятельство къ наилучшему концу. Мы такъ варились въ бредняхъ твоего соотечественника (вѣдь Скотъ, о которомъ такъ же спорили многія страны, какъ о Гомерѣ, въ особенности присвоивается Англіи), что, мнѣ мажется, едвали пробудились бы, хотя бы самъ Стенторъ ревѣлъ намъ въ уши. Какимъ же образомъ, спросишь ты, могу я писать такія вещи: въ такомъ глубокомъ снѣ? Молчи, непосвященныя! Ты не имѣешь никакого понятія о теологическомъ снѣ; многіе нетолько пишутъ во снѣ, но и ухаживаютъ за дѣвами, попиваютъ и сикофанствуютъ. Я убѣдился теперь на опытѣ, что многія вещи кажутся невозможными, пока, не испытаешь“. Описывая далѣе одного стараго теолога-скотиста, онъ говоритъ, что этотъ ученый мужъ въ своихъ книгахъ „навязалъ такихъ силлогистическихъ узловъ, что и самъ никогда не развяжетъ ихъ; собралъ столько тайнъ, что никогда самъ не будетъ въ состояніи понять ихъ, если не сдѣлается пророкомъ“. „Что, еслибы ты посмотрѣлъ на Эраэма, который сидитъ, разинувъ ротъ, среди этихъ святыхъ скотистовъ, когда Гриллардъ читаетъ лекцію, съ своей высокой каѳедры? Еслибы ты посмотрѣлъ на его сморщенный лобъ, вперившіеся глаза, на лицо, полное мучительныхъ мыслей? Ты сказалъ бы, что это другой человѣкъ. Они говорятъ, что тайнъ сего ученія не можетъ уразумѣть тотъ, кто имѣетъ какое-либо отношеніе въ музамъ или граціямъ“. „Вотъ почему, прибавляетъ онъ въ заключеніе, приходится говорить, кухонной латынью и безъ здраваго смысла“. Только этимъ способомъ можно надѣяться быть своимъ въ обществѣ этихъ людей». гли....

Въ этомъ ученомъ мѣстѣ Эразмъ прожилъ около года. Здоровье его разстроилось; онъ отправился на родину лечиться. Яковъ Баттъ (воспитатель сына маркизы Анны de Weeua), съ которымъ Эразмъ подружился еще во время пребыванія своего въ Камбрэ, пріютилъ его въ своемъ домѣ. Чтобъ облегчить участь своего друга, онъ, рекомендовалъ его маркизѣ. Но первые меценаты Эразма были гораздо тароватѣе на словахъ, чѣмъ на дѣлѣ; онъ переживалъ самую трудную пору своей жизни. Мы читаемъ цѣлый рядъ писемъ то къ Генриху, то въ маркизѣ, то къ Якову — и все на одну грустную тему — о высылкѣ денегъ; ему нужно учиться греческому языку, а платить учителю нечѣмъ, купить книгъ не на что…

Біографы не пропускаютъ, разумѣется, случая упрекнуть Эразма, въ попрошайничествѣ, униженіяхъ и лести. Конечно, оправдать Эразма нельзя, но не слѣдуетъ забывать, что въ тѣ времена смотрѣли на это гораздо снисходительнѣе; не забудемъ, кромѣ того, что Эразмъ далеко не изъ тѣхъ льстецовъ, которые всякій дороже своихъ покровителей готовый назвать великою добродѣтелью. Не довольствуясь письмами, Эразмъ каждый годъ лично навѣщалъ своихъ меценатовъ (поѣздки эти, впрочемъ, предпринимались главнымъ образомъ для поправленія «стекляннаго здоровья»). Одно изъ такихъ путешествій Эраэмъ съ обычнымъ юморомъ описалъ въ письмѣ къ своему ученику лорду Монджою, съ пятерымъ мы скоро познакомимся. По обледенѣлой дорогѣ, засыпанной въ иныхъ мѣстахъ угорами снѣга, пробирался однажды Эразмъ въ замокъ маркизы, еле держась на конѣ, готовомъ споткнуться каждую минуту. «Каковаже была, думаешь ты, храбрость твоего Эразма? Робкій всадникъ, онъ сидѣлъ и пугался? не менѣе, чѣмъ его лошадь. Всякій разъ, лишь только она начинала шевелить ушами, я чувствовалъ, что храбрость моя исчезаетъ; у меня билось сердце, какъ только лошадь падала на колѣни…» Наградой за это трудное путешествіе былъ ласковый, радушный пріемъ со стороны маркизы; она обѣщала пенсію въ 100 флориновъ, но какъ уже сказано, подобно Генриху, лѣниво платила деньги, потому что тратила ихъ на «Фаона», интересовавшаго ее гораздо болѣе, чѣмъ «безсмертіе», которое сулилъ ей Эразмъ. Такимъ образомъ, Эразму ничего другаго не оставалось, какъ добывать деньги собственнымъ трудомъ — уроками. Но къ этому средству, онъ прибѣгалъ весьма неохотно (хотя въ сочиненіяхъ своихъ часто восхваляетъ высокое учительское званіе), отвергъ просьбы и даже слезы (пишетъ онъ Николаю Вернеру, пріору штейнскаго монастыря) присоединявшіяся къ просьбамъ. Говорю, сущую правду безъ всякаго преувеличенія… Я, отказывался и отказываюсь отъ такихъ предложеній не по легкомыслію: ни за что не позволю, чтобы мнѣ помѣшали заниматься божественными науками (онъ всегда считалъ своей профессіей теологію). Я пришелъ сюда не затѣмъ, чтобы учить или собирать золото, но чтобы учиться… Епископъ Камбрэ любитъ меня на удивленіе, его обѣщанія щедры, но дары, которые онъ присылаетъ, говоря, откровенно, не щедры"….

Благодаря счастливой случайности, между учениками Эразма оказался одинъ знатный англичанинъ, который сдѣлался лучшимъ другомъ своего учителя и поддерживалъ его во всю жизнь. Этоо былъ лордъ Монджой, учившійся въ Парижѣ. Съ нимъ-то Эразмъ впервые (осенью 1499 г.) отправился въ Англію. Это было первое, самое пріятное и, можетъ быть, самое плодотворное для его развитія путешествіе. Совсѣмъ противъ ожиданій, онъ встрѣтилъ здѣсь людей, которые умѣли цѣнить новыя, гуманныя науки и не меньше его горѣли желаніемъ водворить въ своемъ отечествѣ музъ и грацій, бывшихъ здѣсь въ такомъ же пренебреженіи, какъ и на материкѣ. Люди эти были Колетъ, Томасъ Моръ, Гроцинъ и Линакръ. Всѣ они, особенно же Колетъ и Моръ, играютъ слишкомъ важную роль въ жизни Эразма, и мы считаемъ неизлишнимъ сказать нѣсколько словъ объ его отношеніяхъ къ нимъ. Какъ Т. Моръ, такъ и Колетъ, принадлежали-къ числу тѣхъ немногихъ близкихъ друзей Эразма, которыхъ онъ любилъ дѣйствительно: можетъ быть, сюда нужно причислить только Якова Батта, Рейнгольда, семью Фробеня. Эразмъ часто говоритъ о Морѣ въ своихъ письмахъ. Судя по этимъ отзывамъ можно думать, что онъ любилъ его нетолько за просвѣщенный и честный образъ мыслей и любовь въ древней литературѣ, но и за открытый, пріятный, веселый характеръ. Извѣстно, что Эразмъ любилъ послѣ дневныхъ трудовъ отдыхать вечеромъ въ кругу друзей за стаканомъ вина, любилъ шутить и острить съ пользой для ума и для сердца. И, можетъ быть, ни съ кѣмъ не проводилъ онъ такъ пріятно этихъ вечеровъ, какъ съ Т. Моромъ. Говорятъ, ихъ первое знакомство началось со взаимныхъ остротъ. Не зная другъ друга, они толковали въ теченіе цѣлаго обѣда ои схоластикѣ (въ домѣ лорда-мэра). Пораженный знаніемъ и остроуміемъ собесѣдника, Эразмъ воскликнулъ: «ты или Моръ, или никто». «А ты, не долго думая отвѣчалъ сэръ Томасъ: — или Эразмъ, или дьяволъ». Когда Эразму случалось жить у Мора, они нерѣдко упражнялись вмѣстѣ въ сочиненіи эпиграммъ на монаховъ и схоластиковъ; Моръ навелъ его на мысль переводить Лукіана; Мору посвятилъ Эразмъ свое лучшее сатирическое произведеніе «Похвалу глупости». Разсказывая въ одномъ изъ писемъ о семьѣ Мора, о его житьѣ-бытьѣ, Эразмъ въ самыхъ теплыхъ выраженіяхъ восхваляетъ своего друга за тихое, кроткое, философское обращеніе съ супругой щеголихой и отчасти Ксантиппой, за образцовое воспитаніе дѣтей; можетъ быть даже, этимъ отзывамъ обязанъ Т. Моръ, до нѣкоторой степени, своей славой образцового супруга и отца. Дружба продолжалась до конца жизни. Когда, Моръ былъ казненъ, Эразмъ писалъ: «мнѣ кажется, что съ Моромъ угасла моя собственная жизнь, ибо мы были одна душа въ двухъ тѣлахъ». Нѣкоторое охлажденіе (какъ можно судить по перепискѣ друзей) наступило тогда, когда Т. Моръ сдѣлался канцлеромъ. Эразму, очевидно, не нравилась ограниченная, упорная ортодоксальность, которой онъ никакъ не ожидалъ отъ своего друга. Можетъ быть, этимъ объясняется та холодность, съ которой говоритъ Эразмъ о заключеніи своего друга въ темницу: «дай Богъ, говоритъ онъ, чтобы онъ никогда не вмѣшивался въ это опасное дѣло (разводъ Генриха) и предоставилъ бы теологамъ теологическій вопросъ». Нѣсколько инаго рода дружба связывала Эразма съ Колетомъ. Если съ Т. Моромъ онъ чувствовалъ себя болѣе или менѣе на равной ногѣ, то по отношенію къ Колету, по крайней мѣрѣ первое время, онъ былъ ученикомъ. Человѣкъ стойкаго, гордаго и независимаго характера отъ природы, дѣятельный и истинно благочестивый христіанинъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, совершенно свободный отъ суевѣрій, Колетъ съ перваго раза произвелъ на Эразма глубокое впечатлѣніе. «Когда я слушаю моего друга Колета, писалъ Эразмъ вскорѣ послѣ перваго знакомства, я думаю, что предо мною самъ Платонъ». И это въ самомъ дѣлѣ было такъ. Надо знать, что, при всей силѣ своего здраваго смысла, Эразмъ не могъ устоять противъ вліянія схоластики; онъ пріѣхалъ въ Англію полусхоластическимъ теологомъ и нерѣдко въ разговорахъ съ друзьями, принималъ подъ свою защиту средневѣковую теологію. Часто заходила рѣчь про Ѳому Аквината. Эравмъ защищалъ сего великаго учителя, доказывая, что онъ изъ всѣхъ схоластиковъ заслуживаетъ наибольшаго уваженія, такъ какъ обнаруживаетъ знакомство съ св. писаніемъ и классической литературой. Нѣсколько разъ Колетъ ничего не возражалъ на эти апологіи, но однажды, «какъ бы подъ наитіемъ какого то духа», сказалъ: «зачѣмъ ты превозносишь этого человѣка? Если бы у него было поменьше нахальства (nisi habuisset multum arrogantiae), онъ не взялся бы опредѣлять все съ такой поспѣшностью и смѣлостью; если бы онъ не обладалъ въ нѣкоторой мѣрѣ мірскимъ духомъ, то не сталъ бы заражать ученія Христова своей свѣтской философіей». Результатомъ этихъ разговоровъ было внимательное изученіе Ѳомы и затѣмъ полный разрывъ со схоластикой: Эразмъ скоро убѣдился, что «Summa teologiae», предназначавшаяся Ѳомою въ руководство для начинающихъ теологовъ, въ сущности ничего инаго не представляетъ, какъ подборъ (на тысячахъ страницъ) праздныхъ и вздорныхъ вопросовъ (въ «Похвалѣ глупости» Эразмъ даетъ о нихъ понятіе), имѣющихъ весьма слабую связь со здравымъ смысломъ и христіанской моралью" Таковы были отношенія Эразма къ его лучшимъ англійскимъ друзьямъ. Что касается Гроцина, Линакра и нѣкоторыхъ другихъ, то эти люди не были такъ близки къ нему, какъ Т. Моръ и Колетъ. Впрочемъ, и ихъ высоко цѣнилъ онъ, какъ людей образованныхъ, общество которыхъ въ высшей степени полезно для занимающагося изученіемъ древнихъ. «Кто не удивится глубокимъ и обширнымъ познаніямъ Гроцина?» пишетъ онъ. «Что можетъ быть проницательнѣе, возвышеннѣе и остроумнѣе сужденій Линакра?» Мы не упоминаемъ о другихъ, какъ напр., о Латимерѣ, Вульси, Пэсѣ, потому что о нихъ придется говорить впослѣдствіи.

Весьма естественно, что среди такихъ просвѣщенныхъ людей Эраэму жилось въ Англіи гораздо пріятнѣе, чѣмъ въ Парижѣ. Его письма, относящіяся къ этому времени, дышатъ юморомъ и неподдѣльною веселостью. «Тутъ есть нимфы» — писалъ онъ Фаусту Андрелину, своему парижскому другу — «нимфы съ божественнымъ лицомъ; и ты предпочелъ бы ихъ твоимъ музамъ. Существуетъ, кромѣ того, обычай, котораго нельзя похвалить вдоволь: вездѣ, куда ни придешь, тебя обнимаютъ; уходишь — объятія, возвращаешься — новые поцѣлуи…» Черезъ Т. Мора и Монджоя Эразмъ познакомился съ королевской семьей, съ малюткой Генрихомъ VIII, который будетъ играть такую важную роль въ судьбѣ его и его друзей. Нѣкоторые друзья увлекаютъ его въ необычный, но пріятный образъ жизни: онъ дѣлается, по его собственнымъ словамъ, порядочнымъ охотникомъ, изряднымъ наѣздникомъ, довольно ловкимъ и развязнымъ придворнымъ, научается граціозно кланяться, пріятно улыбаться…

Соединяя, такимъ образомъ, полезное съ пріятнымъ, прожилъ Эразмъ въ Англіи (большею частью къ Оксфордѣ) около полутора года. Въ 1500 году онъ сѣлъ въ Дуврѣ на корабль, чтобы отплыть во Францію. На пути его постигли непріятныя приключенія, о которыхъ мы считаемъ нужнымъ упомянуть, такъ какъ они, подобно пребыванію въ монастырѣ, не остались безъ вліянія на его сатиру. На таможнѣ въ Дуврѣ у него отняли самымъ грубымъ образомъ 20 фунтовъ подъ тѣмъ предлогомъ, будто англійскіе законы запрещаютъ вывозъ монеты. «Я подвергся кораблекрушенію, прежде чѣмъ взошелъ на корабль», писалъ онъ по этому поводу. Мало того: его самого задержали, какъ плѣнника, пока друзья не выхлопотали ему свободнаго пропуска. Другое приключеніе случилось на дорогѣ изъ Голландіи въ Парижъ: Эразмъ путешествовалъ въ обществѣ одного англичанина; они наняли погонщика до Парижа, но на полдорогѣ погонщикъ останавливается противъ воли пассажировъ на постояломъ дворѣ и отказывается ѣхать дальше, между тѣмъ, плату требуетъ сполна. Эразмъ вообразилъ, что его хотятъ ограбить и убить. Цѣлую ночь они поочередно съ англичаниномъ караулятъ другъ друга. На зарѣ, Эразмъ открываетъ окно и поднимаетъ отчаянный крикъ. Кое-какъ, послѣ долгихъ пререканій и грубыхъ выходокъ со стороны погонщика, ему удалось расплатиться за ночлегъ и лошадей. Мы увидимъ ниже, какъ горько жалуется нашъ сатирикъ на всякую грубость, съ какимъ отвращеніемъ говоритъ онъ о матросахъ, наемныхъ солдатахъ, грубыхъ работникахъ и подобныхъ людяхъ.

Благодаря этимъ двумъ случайностямъ, Эразмъ вернулся въ Парижъ пѣшкомъ, съ разстроеннымъ здоровьемъ и пустымъ карманомъ. Скудная и трудная жизнь потекла по прежнему. Лихорадка, давнишній недугъ его, возвратилась съ новой силой. Вильгельмъ Копъ, лучшій и образованнѣйшій врачъ и другъ Эразма, не могъ ему помочь. Тутъ-то Эразмъ обратился съ просьбой о -помощи къ св. Женевьевѣ, обѣщаясь, въ случаѣ выздоровленія, написать ей благодарственные стихи. Страннымъ, конечно, представляется этотъ поступокъ, когда вспомнишь, какъ нещадно смѣялся Эразмъ, черезъ 20 лѣтъ въ одномъ изъ «разговоровъ», надъ врачебной силой святыхъ, и мы склонны придать ироническій смыслъ его разсказу объ этомъ исцѣленіи: «я выздоровѣлъ не вслѣдствіе помощи врача, говоритъ онъ, котораго призывалъ, но св. Женевьевы, славнѣйшей дѣвы, которой останки покоятся здѣсь въ монастырѣ канониковъ (canonici regulares) и ежедневно творятъ чудеса. Ея вмѣшательство было милостью съ ея стороны и весьма полезно для меня… Здѣсь шелъ дождь почти три мѣсяца безъ перерыва. Сена вышла изъ береговъ и затопила городъ. Рйку св. Женевьевы понесли въ соборъ Богоматери; епископъ и весь университетъ слѣдовали въ торжественной процессіи. Каноники показывали дорогу, самъ аббатъ и всѣ монахи путешествовали пѣшкомъ. Съ тѣхъ поръ погода у насъ прекрасная!» Общее впечатлѣніе переписки этого времени довольно грустное. Эразмъ осаждаетъ своихъ меценатовъ настойчивыми просьбами о высылкѣ пенсій, проситъ Якова Батта своимъ краснорѣчіемъ поддержать его письмо къ маркизѣ, позво ляетъ ему даже солгать что-нибудь въ пользу друга, уяснить благодѣтельницѣ, что стыдъ мѣшаетъ ему говорить откровенно о бѣдности; требуетъ двойной пенсіи, потому что съ сотней флориновъ немыслимо пуститься въ Италію, куда ему необходимо отправиться для окончанія занятій греческимъ языкомъ. Разумѣется, эти просьбы были напрасны. Къ довершенію огорченій, скоро ему пришлось совсѣмъ лишиться своихъ первыхъ меценатовъ. Смерть похитила прежде всего самого Батта, который такъ любилъ Эразма и такъ вѣрилъ въ его славную будущность. «Можно ли сомнѣваться, что Эразмъ не погибнетъ, когда не стало Батта?» восклицаетъ не безъ основанія нашъ сатирикъ. Маркиза скоро вышла замужъ, что для него было совершенно все равно, какъ еслибы она умерла. Наконецъ, умеръ и епископъ Генрихъ. На смерть своего благодѣтеля Эразмъ сочинилъ двѣ или три эпитафіи, за которыя получилъ 6 флориновъ. Пришлось ограничиться грустной остротой: «нужно же было, чтобы онъ остался вѣренъ себѣ и по смерти!»

Между тѣмъ, слава Эразма, какъ ученаго и литератора, быстра начинаетъ распространяться по Европѣ. Въ 1500 г. вышло первое изданіе знаменитаго сборника «пословицъ» (Adagia). Мы не будемъ останавливаться на этомъ сочиненіи, потому что намъ придется говорить о немъ въ другомъ мѣстѣ. Года черезъ три послѣ «пословицъ» появился «Enchiridion militis christiani» (настольная книжка христіанскаго воина), — небольшое сочиненіе, написанное по просьбѣ одной несчастной женщины, желавшей, при помощи Эразма, исправить распущенное поведеніе своего супруга — военнаго. Въ письмѣ къ Колету Эразмъ такимъ образомъ опредѣляетъ цѣль этого сочиненія: «я написалъ, говоритъ онъ, „Enchiridion“ не для того, чтобы выставить на показъ свой умъ и краснорѣчіе, но чтобы исцѣлить отъ заблужденія тѣхъ, кто полагаетъ, будто религія состоитъ въ пустыхъ церемоніяхъ и соблюденіи внѣшнихъ обрядовъ, поистинѣ, іудейскихъ!». Со отвѣтственно съ этой практической цѣлью, книга должна была, разрѣшить два вопроса: во первыхъ, въ чемъ состоитъ истинное христіанское благочестіе; во вторыхъ — указать на случаи уклоненія отъ него. Выходя изъ положенія, что человѣческая природа болѣе наклонна къ добру, чѣмъ ко злу (какъ думалъ Августинъ и, впослѣдствіи, Лютеръ), Эразмъ пытается указать надлежащую цѣль природному стремленію. Эта цѣль — Христосъ, который есть не что иное, какъ милость, простота, терпѣніе, чистота, однимъ словомъ, все то, чему онъ училъ или, говоря другими словами, евангеліе. Но вопросъ въ томъ, какъ понимается и прилагается евангельское ученіе большинствомъ христіанъ. Тутъ, къ сожалѣнію, обнаруживается, что большинство полагаетъ религію въ простомъ формализмѣ, въ исполненіи обрядовъ. И вотъ, Эразмъ не можетъ удержаться, чтобы не направить стрѣлъ своего остроумія противъ этихъ псевдо-христіанъ. «Если ты долженъ почитать останки Павла, положенные въ ящичекъ, то почитай также и духъ Павла, который вѣетъ отъ его писаній.... Ты чествуешь изображеніе образа Христова, высѣченное изъ дерева, или камня, или написанное на полотнѣ, во сколько кратъ съ большимъ благоговѣніемъ ты долженъ чествовать умъ его, выраженный силою св. Духа въ евангельскихъ писаніяхъ.... Ты взираешь въ нѣмомъ удивленіи на тунику или платокъ, про которые говорятъ, будто они принадлежали Христу, между тѣмъ, читая изреченія Христа, ты смежаешь твои глаза отъ дремоты». Всего болѣе, по своему обыкновенію, Эразмъ нападаетъ на монаховъ: «мнѣ стыдно сказать, съ какимъ суевѣріемъ большинство ихъ соблюдаетъ мелочныя церемоніи, установленныя людьми, не лучшими, чѣмъ они сами, и притомъ церемоніи, имѣвшія вначалѣ совершенно иную цѣль; съ какой ненавистью эти люди требуютъ выполненія ихъ другими; съ какой увѣренностью полагаются на нихъ; какъ быстро входятъ въ роль судей чужаго поведенія; какъ настойчиво стоятъ за нихъ. Они думаютъ, что такими дѣйствіями заслужатъ царство небесное, и если какъ нибудь случится, что они показали нѣкоторое рвеніе въ исполненіи ихъ, то воображаютъ себя равными Павлу или Антонію» и т. д. Мы воздерживаемся отъ дальнѣйшихъ выписокъ, потому что встрѣтимся съ подобными же тирадами, когда будемъ разсматривать собственно сатирическія произведенія Эразма… Мы хотѣли только указать, какимъ образомъ отражалось на литературной дѣятельности Эразма его близкое знакомство съ монашеской жизнью съ одной стороны, съ другой знакомство съ такими людьми, какъ Колетъ и нѣкто Витрарій, Сент-Омерскій монахъ, образецъ идеальнаго христіанскаго пастыря.