ОЗ 1878 (ДО)

СОЧ. ВИКТОРА ГЮГО.

1 Примѣчаніе автора. Эта книга была написана 26 лѣтъ тому назадъ въ Брюсселѣ, въ первые мѣсяцы изгнанія. Она была начата 14-го декабря 1851 г., на другой день послѣ прибытія автора въ Брюссель, и кончена 5-го мая 1852 г., какъ будто судьба хотѣла, въ годовщину смерти перваго Бонапарта, скрѣпить осужденіемъ жизнь и дѣйствія второго. Точно также, по волѣ судьбы, изданіе этой исторіи, вслѣдствіе разныхъ трудовъ, заботъ и утратъ, замедлилось до 1877 г. Не слѣдуетъ ли видѣть какой-то таинственной преднамѣренности въ томъ обстоятельствѣ, что судьба заставила совпасть разсказъ о прошедшихъ событіяхъ съ событіями настоящаго времени? Мы надѣемся, что нѣтъ.

Какъ мы сейчасъ сказали, разсказъ о насильственномъ переворотѣ былъ написанъ рукой, еще не остывшей отъ борьбы съ нимъ. Изгнанникъ немедленно сдѣлался историкомъ. Онъ унесъ преступленіе въ своей негодующей памяти и желалъ, чтобъ ни одна подробность его не пропала.

Рукопись 1851 г. не подверглась почти никакимъ измѣненіямъ. Она осталась, какою была: изобилующей деталями правдивой, вѣрной дѣйствительности.

Авторъ становится здѣсь слѣдственнымъ судьей. Его сотоварищи по борьбѣ и изгнанію даютъ здѣсь свои показанія. Къ ихъ свидѣтельству онъ присоединяетъ и свое. Затѣмъ, пусть судитъ исторія.

Если Богъ поможетъ, изданіе книги будетъ скоро окончено. Продолженіе и конецъ ея появятся 2-го декабря — число самое приличное.

Эта книга болѣе, чѣмъ своевременна. Она необходима, и я издаю ее. В. Г.

I. Безпечность.

1-го декабря 1851 г., Шаррасъ пожалъ плечами и разрядилъ свои пистолеты. И дѣйствительно, вѣрить въ возможность государственнаго переворота становилось унизительнымъ. Гипотеза о противузаконномъ насиліи со стороны Луи Бонапарта, при строгомъ обсужденіи дѣла, оказывалась несостоятельной. Важнѣйшимъ вопросомъ минуты, очевидно, являлось избраніе Девника. Ясно было, что правительство заботится только объ этомъ. Что же касается до посягательства на республику и права народа, то развѣ кто-нибудь могъ питать подобные замыслы? Гдѣ былъ человѣкъ, способный осуществить эту мечту? Для трагедіи нуженъ актёръ, а здѣсь именно недоставало актёра. Какъ! нарушить право, разогнать собраніе, уничтожить конституцію, задушить республику, попрать націю, загрязнить знамя, обезчестить армію, развратить духовенство и судъ, добиться успѣха, восторжествовать, изгонять, ссылать, раззорять, убивать, царствовать, такъ что законъ, наконецъ, сдѣлался подобіемъ ложа публичной женщины — и всѣ эти ужасы могли быть совершены? Кѣмъ же? колоссомъ? Нѣтъ, карликомъ. Это вызывало смѣхъ. Никто уже не говорилъ: какое преступленіе! а говорили: какой фарсъ! Разсуждали такъ: злодѣянія требуютъ извѣстнаго роста. Есть преступленія, которыя для иныхъ рукъ черезъ чуръ высоки. Для того, чтобы сдѣлать 18-е брюмера, нужно имѣть въ прошедшемъ Арколь и въ будущемъ Аустерлицъ. Первому встрѣчному не дано быть великимъ бандитомъ. Всѣ спрашивали себя, что такое этотъ сынъ Гортензіи? Онъ имѣетъ Страсбургъ вмѣсто Арколя, и Булонь вмѣсто Аустерлица. Это французъ, родившійся голландцемъ, и натурализовавшійся въ Швейцаріи. Это помѣсь Бонапарта съ Веррюэлемъ; онъ знаменитъ только наивностью, съ которой принималъ позы императора, и тотъ, кто выдернулъ бы перо изъ его орла, увидѣлъ бы, что оно гусиное. Это изображеніе Бонапарта не имѣетъ хода въ арміи, это поддѣлка, въ которой не столько золота, сколько свинцу, и французскіе солдаты, конечно, не сдадутъ намъ съ этой фальшивой монеты мятежами, убійствами, насиліями, измѣной. Если онъ попытается выкинуть какую-нибудь мошенническую штуку — то, конечно, потерпитъ крушеніе. Ни одинъ полкъ не двинется. Да, впрочемъ, зачѣмъ ему и пытаться? Несомнѣнно, у него есть стороны подозрительныя, но зачѣмъ же предполагать въ немъ совершеннаго негодяя? До такого крайняго посягательства ему недорости. Онъ неспособенъ на него матерьяльно, зачѣмъ же считать его нравственно способнымъ? Развѣ онъ не связанъ честнымъ словомъ? Не сказалъ ли онъ: «Никто въ Европѣ не сомнѣвается въ моемъ словѣ». Опасаться нечего. Конечно, на все это можно было возразить: «преступленія совершаются и грандіозно, и мелко; въ первомъ случаѣ преступникъ называется Цезаремъ, во второмъ — Мандриномъ. Цезарь переходитъ Рубиконъ, Мандринъ перескакиваетъ помойную яму». Но тутъ вмѣшивались разсудительные люди. «Воздержимся, говорили они, отъ оскорбительныхъ предположеній. Этотъ человѣкъ былъ въ изгнаніи, былъ несчастливъ. Изгнаніе поучаетъ, несчастіе исправляетъ».

Луи Бонапартъ, съ своей стороны, протестовалъ энергически. Фактовъ, свидѣтельствовавшихъ въ его пользу, было множество. Почему же думать, что онъ непремѣнно обманываетъ? Онъ далъ замѣчательныя обязательства. Въ октябрѣ 1848 г., будучи кандидатомъ въ президенты республики, онъ посѣтилъ одно лицо, жившее въ улицѣ La Tour d’Auvergne, № 37, которому сказалъ: «Я пришелъ объясниться съ вами. На меня клевещутъ. Неужели я кажусь вамъ безумцемъ? Предполагаютъ, что я хочу повторить Наполеона? Есть два человѣка, которыхъ большое честолюбіе можетъ взять себѣ за образецъ: Наполеонъ и Уашингтонъ. Одинъ геніальный человѣкъ, другой — добродѣтельный. Нелѣпо сказать себѣ: я буду геніальнымъ человѣкомъ, но честно сказать себѣ: я буду добродѣтельнымъ человѣкомъ. Что зависитъ отъ насъ? Что въ нашей волѣ? Быть геніемъ? Нѣтъ. Быть честнымъ — да. Геніальность не можетъ быть цѣлью, а честность можетъ. И чѣмъ я могу повторить Наполеона? только однимъ: преступленіемъ. Хорошо честолюбіе! Зачѣмъ считать меня сумасшедшимъ? Разъ республика дана, я — не великій человѣкъ и не стану копировать Наполеона, но я — честный человѣкъ и буду подражать Уашингтону. Мое имя, имя Бонапартовъ, встрѣтятся на двухъ страницахъ французской исторіи. На первой будетъ преступленіе и слава; на второй — честность и прямодушіе. И вторая, можетъ быть, будете стоить первой. Почему? Потому что, если Наполеонъ выше, то Уашингтонъ лучше. Между преступнымъ героемъ и честнымъ гражданиномъ я выбираю честнаго гражданина. Вотъ мое честолюбіе».

Съ 1848 до 1851 протекло три года; Луи Бонапарта подозрѣвали долго; но продолжительное подозрѣніе сбиваетъ умъ съ толку, и само притупляется, наконецъ, вслѣдствіе своей призрачности. У Луи Бонапарта были министры двуличные, какъ Мань и Руэръ, но были и простодушные, какъ Леонъ Фоше и Одилонъ-Барро; и эти послѣдніе утверждали, что онъ честенъ и искрененъ. Видѣли, какъ онъ билъ себя въ грудь передъ воротами Гама; его молочная сестра, г-жа Гортензія Корню, писала Мѣрославскому: «Я — искренняя республиканка и отвѣчаю за него». Его гайскій другъ, Поже, честный человѣкъ, говорилъ: «Луи Бонапартъ неспособенъ наизмѣну». Развѣ Луи Бонапартъ не написалъ книги о поуперизмѣ? Въ интимныхъ кружкахъ Елисейскаго Дворца, графъ Потоцкій былъ республиканецъ, а графъ д’Орсэ — либералъ. Луи Бонапартъ говорилъ Потоцкому: «я — человѣкъ демократіи», и графу д’Орсэ: «я — человѣкъ свободы». Маркизъ дю-Галлэ (Hailays) былъ противъ государственнаго переворота, а маркиза — за него. Луи Бонапартъ говорилъ маркизу: «не бойтесь ничего» (правда, что онъ говорилъ маркизѣ: «будьте спокойны»). Національное собраніе, выказывавшее нѣкоторые признаки опасенія, наконецъ, оправилось и успокоилось. У него былъ, подъ рукой, генералъ Неймейеръ, «человѣкъ вѣрный», который изъ Ліона, гдѣ онъ находился, могъ, въ случаѣ надобности, двинуться на Парижъ. Генералъ Шангарнье говорилъ: «Разсуждайте спокойно, представители народа». Самъ Луи Бонапартъ произнесъ слѣдующія знаменитыя слова: «Въ каждомъ, кто захотѣлъ бы силой измѣнить то, что установлено закономъ, я буду видѣть врага моего отечества». Притомъ сила — вѣдь это армія, а у арміи были начальники; начальники любимые ею и водившіе ее къ побѣдамъ: Ламорисьеръ, Кавеньякъ, Шангарнье, Лефло, Бедо, Шаррасъ. Можно ли было представить себѣ алжирскую армію, арестующую алжирскихъ генераловъ? Въ пятницу, 28 ноября 1851 г., Луи Бонапартъ сказалъ Мишелю де Буржъ: «Еслибы я и хотѣлъ зла, то не могъ бы сдѣлать его. Вчера, въ четвергъ, я пригласилъ къ себѣ обѣдать пятерыхъ полковниковъ парижскаго гарнизона и мнѣ пришла фантазія разспросить каждаго изъ нихъ отдѣльно; всѣ пятеро отвѣчали, что никогда армія не согласится способствовать насильственному перевороту и не посягнетъ на неприкосновенность національнаго собранія. Вы можете это передать вашимъ друзьямъ». — «И онъ улыбался, говорилъ Мишель де-Буржъ, успокоенный: — и я улыбнулся тоже». Вслѣдствіе этого, Мишель де-Буржъ и произнесъ съ трибуны: «Это нашъ человѣкъ». Въ томъ же ноябрѣ мѣсяцѣ, по жалобѣ президента республики на клевету, одинъ редакторъ сатирическаго журнала былъ приговоренъ къ денежной пенѣ и тюремному заключенію за каррикатуру, изображавшую стрѣльбу въ цѣль, гдѣ конституція служила Луи Бонапарту мишенью. Когда министръ видѣлъ Ториньи, объявилъ въ совѣтѣ, въ присутствіи президента, что блюститель власти не можетъ нарушить закона, потому что, въ противномъ случаѣ, онъ былъ бы… «Безчестнымъ человѣкомъ» договорилъ президентъ. Всѣ эти слова, всѣ эти факты получили большую гласность. Невозможность государственнаго переворота, матеріальная и нравственная, бросалась всѣмъ въ глаза. Посягнуть на національное собраніе! Арестовать представителей! Что за безуміе! Какъ я уже сказалъ, даже Шаррасъ, долгое время державшійся на сторожѣ, отказался отъ всякихъ предосторожностей. Увѣренность была полная и единодушная. Въ собраніи, правда, было насъ нѣсколько человѣкъ, у которыхъ еще не совсѣмъ исчезли сомнѣнія, и которые, отъ времени до времени, покачивали головой, но насъ считали глупцами.

II. Парижъ спитъ. Звонокъ.

2-го декабря 1851 г., Версиньи, представитель народа отъ Верхней-Соны, жившій въ улицѣ Леони, № 4, спалъ. Онъ спалъ крѣпко, проработавъ часть ночи. Версиньи былъ молодой человѣкъ 32-хъ лѣтъ, бѣлокурый, съ кроткимъ лицомъ; очень живого ума и занимавшійся изученіемъ экономическихъ и соціальныхъ вопросовъ. Первые часы ночи онъ провелъ надъ одной книгой Бастіа, на которой дѣлалъ отмѣтки, и потомъ, оставивъ ее на столѣ раскрытой, заснулъ. Вдругъ его разбудилъ рѣзкій звонокъ. Онъ быстро приподнялся на своей постелѣ. Только-что разсвѣло. Было около семи часовъ утра. Не догадываясь о причинѣ такого ранняго посѣщенія и думая, что кто-нибудь ошибся дверью, онъ снова легъ и готовъ былъ заснуть, какъ второй звонокъ, еще сильнѣе перваго, окончательно разбудилъ его. Онъ всталъ въ рубашкѣ и пошелъ отпереть. Вошли: Мишель де-Буржъ и Теодоръ Бакъ. Мишель де-Буржъ былъ сосѣдъ Версиньи; онъ жилъ въ улицѣ Milan, № 16. Теодоръ Бакъ и Мишель были оба блѣдны и казались сильно взволнованными.

— Одѣвайтесь сейчасъ, Версиньи, сказалъ Мишель. — Бонъ арестованъ.

— Не можетъ быть, вскричалъ Версиньи. — Неужто опять возобновляется дѣло Могена?

— Нѣтъ; нѣчто почище, возразилъ Мишель. — Жена и дочь Бона приходили ко мнѣ полчаса тому назадъ. Онѣ велѣли меня разбудить. Бонъ былъ схваченъ въ своей постели, въ шесть часовъ утра.

— Что это значитъ? спросилъ Версиньи.

Раздался еще звонокъ.

— Вотъ, вѣроятно, объясненіе… сказалъ Мишель де-Буржъ. Версиньи отворилъ. Это былъ представитель Пьеръ Лефранъ.

Онъ дѣйствительно принесъ разгадку.

— Знаете-ли, что происходитъ? спросилъ онъ.

— Знаемъ, отвѣчалъ Мишель. — Бонъ въ тюрьмѣ.

— Республику заключили въ тюрьму. Читали ли вы аффиши?

— Нѣтъ.

Пьеръ Лефранъ объяснилъ, что всѣ стѣны покрыты аффишами; что толпы любопытныхъ спѣшатъ прочесть ихъ; что самъ онъ прочелъ одну изъ нихъ, на углу улицы, и что переворотъ совершился.

— Переворотъ! вскричалъ Мишель. — Скажите: преступленіе.

Пьеръ Лефранъ прибавилъ, что есть три аффиши: одинъ декретъ и двѣ прокламаціи; всѣ три на бѣлой бумагѣ и наклеены одна подлѣ другой. Декретъ напечатанъ очень крупными буквами.

Явился бывшій членъ учредительнаго собранія, Лессакъ, жившій такъ же, какъ и Мишель Xe-Буржъ, по сосѣдству. Онъ принесъ тѣ же новости и сообщилъ о другихъ арестахъ, произведенныхъ въ ту же ночь. Нельзя было терять ни минуты.

Пошли предупредить Ивана (Yvan), секретаря собранія, избраннаго лѣвой и жившаго въ улицѣ Бурсо.

Нужно было собраться, предупредить и тотчасъ же извѣстить республиканскихъ представителей, остававшихся еще на свободѣ. Версиньи сказалъ. — Я пойду искать В. Гюго.

Было восемь часовъ утра. Я уже проснулся и работалъ въ постелѣ. Мой человѣкъ вошелъ и сказалъ съ испуганнымъ видомъ:

— Васъ желаетъ видѣть одинъ изъ представителей.

— Кто?

— Г. Версиньи.

— Попроси его.

Версиньи вошелъ и разсказалъ мнѣ, въ чемъ дѣло. Я вскочилъ съ постели. Онъ сообщилъ мнѣ, что положено было сойтись у Лессака.

— Ступайте и скорѣй предупредите другихъ представителей, сказалъ я ему. Онъ ушелъ.

III. Что произошло ночью.

До роковыхъ іюньскихъ дней 1848 г., площадь передъ Домомъ Инвалидовъ представляла восемь обширныхъ лужаекъ, обнесенныхъ деревянными столбиками и заключенныхъ между двумя групами деревьевъ. Ихъ прорѣзывала улица, упиравшаяся въ порталъ Дома Инвалидовъ, которую пересѣкали три поперечныя улицы, шедшія параллельно Сенѣ. Дѣти приходили сюда играть на лужайкахъ. Центръ этихъ восьми лужаекъ обозначенъ былъ пьедесталомъ, на которомъ, во время имперіи, красовался левъ св. Марка, вывезенный изъ Венеціи; во время реставраціи, поставили тутъ статую Людовика XVIII, а при Луи Филиппѣ — гипсовый бюстъ Лафайетта. Такъ какъ 22-го іюня 1848 г. зданіемъ національнаго собранія чуть-чуть не овладѣли инсургенты, а по близости не было никакихъ казармъ, то генералъ Кавеньякъ распорядился построить, въ трехъ-стахъ шагахъ отъ законодательнаго корпуса, на самыхъ лужайкахъ Дома Инвалидовъ, нѣсколько рядовъ длинныхъ бараковъ, подъ которыми газонъ исчезъ. Въ этихъ баракахъ, гдѣ помѣщалось отъ 3-хъ до 4-хъ тысячъ человѣкъ, расположены были войска, предназначенныя исключительно для охраны Національнаго Собранія.

1-го января 1851 г., казармы на Площади Инвалидовъ заняты были двумя армейскими полками: 6-мъ и 42-мъ. 6-мъ командовалъ полковникъ Гардеранъ де Буассъ, прославившійся ранѣе второго декабря; 42-мъ — полковникъ Эспинасъ, прославившійся съ этого дня.

Обычный ночной караулъ во дворцѣ Національнаго Собранія состоялъ изъ одного батальона пѣхоты и тридцати артиллерійскихъ солдатъ, подъ начальствомъ капитана. Кромѣ того, военное министерство присылало нѣсколько вѣстовыхъ изъ кавалеристовъ. На маленькомъ четырехугольномъ дворѣ, находившемся вправо отъ главнаго и называвшемся пушечнымъ, стояли два единорога и шесть пушекъ съ зарядными ящиками. Батальонный командиръ и самый военный комендантъ зданія состояли подъ непосредственнымъ начальствомъ квесторовъ. Съ наступленіемъ ночи, запирались рѣшетки и двери, раставлялись часовые, и зданіе получало видъ крѣпости; пароль былъ тотъ же, что и для всѣхъ парижскихъ постовъ.

Спеціальными приказами, отдаваемыми квесторами, воспрещалось впускать какую бы то ни было вооруженную силу, за исключеніемъ караула.

Въ ночь съ 1-го на 2-е декабря, зданіе Законодательнаго Корпуса охранялось батальономъ 42-го полка.

Засѣданіе 1-го декабря, весьма мирное, посвященное обсужденію муниципальнаго закона, окончилось поздно баллотировкой, производившейся на трибунѣ. Въ ту минуту, какъ квесторъ собранія, Базъ, входилъ на трибуну, чтобы подать свой голосъ, одинъ изъ представителей, принадлежавшій къ такъ называемымъ «елисейскимъ скамьямъ», подошелъ къ нему и шепнулъ на-ухо: «сегодня ночью васъ увезутъ». Каждый день получались подобныя предостереженія, а потому, какъ мы объяснили выше, на нихъ никто уже не обращалъ вниманія. Но, тѣмъ не менѣе, тотчасъ-же послѣ засѣданія, квесторы призвали къ себѣ полицейскаго комиссара, спеціально состоявшаго при собраніи. При этомъ присутствовалъ и президентъ Дюпенъ. Спрошенный комиссаръ объявилъ, что, по донесеніямъ его агентовъ, тишина была всюду мертвая и что сегодня ночью, конечно, опасаться нечего. Когда же квесторы продолжали настаивать, президентъ Дюпенъ сказалъ только: «Пустяки» и ушелъ.

Въ тотъ же день, 1-го декабря, около трехъ часовъ, когда тесть генерала Лефло переходилъ бульваръ, противъ кафе Тортони, кто-то, быстро проскользнувъ мимо него, проговорилъ надъ его ухомъ слѣдующія знаменательныя слова: «одиннадцать часовъ — полночь». Въ квестурѣ и этимъ никто не встревожился; нѣкоторые даже посмѣялись, потому что это вошло ужъ въ привычку. Однако же, генералъ Лефло не хотѣлъ лечь спать, пока не пройдетъ назначенный часъ, и оставался въ канцеляріи квестуры до часу ночи.

При редакціи «Монитора» состояло четыре разсыльныхъ, относившихъ стенографическіе отчеты о засѣданіяхъ собранія въ типографію для набора и затѣмъ приносившихъ корректурные листы въ засѣданіе собранія Ипполиту Прево, который исправлялъ ихъ. Ипполитъ Прево, имѣвшій, въ качествѣ главнаго стенографа, квартиру въ законодательскомъ корпусѣ, редактировалъ, въ то же время, музыкальный фельетонъ въ «Мониторѣ». Вечеромъ, 1-го декабря, онъ былъ въ Комической Оперѣ, на первомъ представленіи новой пьесы, и возвратился домой послѣ полуночи. Четвертый разсыльный «Монитера» дожидался его съ корректурой послѣдняго столбца отчета. Прево продержалъ корректуру, и разсыльный ушелъ. Былъ второй часъ вначалѣ. Повсюду царствовала глубокая тишина. За исключеніемъ караула, всѣ во дворцѣ спали.

Въ этотъ часъ ночи произошло нѣчто странное. Старшій адъютантъ батальона, стоявшаго въ караулѣ въ зданіи Собранія, пришелъ къ батальонному командиру и сказалъ: «Меня требуетъ полковникъ» и, согласно правиламъ дисциплины, прибавилъ: «Позволите мнѣ идти?» Командиръ удивился. «Идите, сказалъ» онъ съ нѣкоторой досадой. — Но полковнику не слѣдовало бы вызывать къ себѣ офицера, стоящаго въ караулѣ". Одинъ изъ караульныхъ солдатъ слышалъ, не понимая значенія этихъ словъ, какъ командиръ, расхаживая взадъ и впередъ по комнатѣ, повторялъ нѣсколько разъ: На кой чортъ онъ ему нуженъ?

Черезъ полчаса старшій адъютантъ возвратился. «Ну что, спросилъ командиръ: — зачѣмъ требовалъ васъ полковникъ?»

— Ничего особеннаго, отвѣчалъ адъютантъ. — Онъ сдѣлалъ нѣкоторыя распоряженія по службѣ, на завтрашній день". Часть ночи прошла. Около четырехъ часовъ утра, адъютантъ снова явился къ батальонному командиру. «Полковникъ зоветъ меня къ себѣ, господинъ командиръ», сказала онъ. — «Опять! воскликнулъ тотъ. — Это становится страннымъ. Нечего дѣлать, идите!» Къ обязанностямъ старшаго адъютанта относилось, между прочимъ, отдавать приказа, а, стало быть, и отмѣнять ихъ. По уходѣ старшаго адъютанта, батальонный командиръ, котораго это обстоятельство сильно встревожило, счелъ долгомъ извѣстить обо всемъ военнаго коменданта зданія и поднялся въ квартиру его. Комендантомъ былъ подполковникъ Ніольсъ. Онъ уже легъ спать, и вся прислуга разошлась также по своимъ комнатамъ. Батальонный командиръ, человѣкъ новый, плохо знакомый съ расположеніемъ зданія, шелъ ощупью по корридору и, остановившись у одной двери, которую принялъ за дверь комендантской квартиры, позвонилъ. Никто не явился; дверь не отперли, и батальонный командиръ сошелъ внизъ, не сказавъ ни съ кѣмъ ни слова.

Съ своей стороны, старшій адъютантъ возвратился въ зданіе, но батальонный командиръ уже не видалъ его. Адъютантъ оставался у рѣшетки, выходившей на площадь Бургонь, и, закутавшись въ свой плащъ, расхаживалъ по двору, словно поджидая кого-то.

Какъ только большіе соборные часы пробили пять, войска, спавшіе въ баракахъ у Дома Инвалидовъ, были внезапно разбужены. Вполголоса былъ отданъ приказъ забирать оружіе, тихо, безъ шума; и вскорѣ два полка, съ ранцами на плечахъ, направились къ зданію Собранія. Это были полки 6-й и 42 й. Въ то же время, т. е. ровно въ пять часовъ, во всѣхъ концахъ Парижа, изъ всѣхъ казармъ разомъ, выходила осторожно пѣхота, съ полковыми командирами во главѣ. Адъютанты и ординарцы Луи Бонапарта, разосланные по всѣмъ казармамъ, завѣдывали раздачею оружія. Кавалерію двинули только три четверти часа спустя послѣ пѣхоты, изъ опасенія, чтобы лошадиный топотъ не разбудилъ слишкомъ рано спящаго Парижа.

Г. де-Персиньи, привезшій изъ Елисейскаго Дворца въ бараки дома инвалидовъ приказъ о раздачѣ оружія, шелъ во главѣ 42-го полка, рядомъ съ полковникомъ Эспинасомъ. Въ арміи разсказывали — въ настоящее время, къ фактамъ, прискорбнымъ для чести, такъ привыкли, что о нихъ говорятъ съ какимъ-то мрачнымъ равнодушіемъ — что, выступая вмѣстѣ съ своимъ полкомъ изъ казармъ, одинъ полковникъ — онъ могъ бы быть названъ — поколебался и что тогда присутствовавшій при этомъ «елисеецъ» вынулъ изъ кармана запечатанный пакетъ и сказалъ ему: «Я согласенъ, полковникъ, что мы подвергаемся большому риску; но вотъ здѣсь, въ этомъ пакетѣ, который мнѣ приказано вручить вамъ, вы найдете сто тысячъ франковъ банковыми билетами на непредвидѣнныя случайности». Пакетъ былъ принятъ, и полкъ двинулся.

Вечеромъ, 2-го декабря, этотъ полковникъ говорилъ одной женщинѣ: «Я заработалъ ныньче сто тысячъ франковъ и генеральскіе эполеты». И женщина выгнала его.

Ксавье-Дюрьё, отъ котораго мы слышали это, впослѣдствіи, изъ любопытства, видѣлся съ этой женщиной. Она подтвердила ему этотъ фактъ. «Разумѣется, она выгнала негодяя! Солдатъ, измѣнившій своему знамени, осмѣлился прійти къ ней! Станетъ она пускать къ себѣ такого человѣка! Нѣтъ! До этого она еще не дошла! И она прибавила, разсказывалъ Ксавье-Дюрьё: — я, вѣдь только публичная женщина!»

Между тѣмъ, въ полицейской префектурѣ дѣлались другого рода таинственныя распоряженія.

Запоздалые жители, возвращавшіеся къ себѣ домой поздней ночью, могли замѣтить огромное количество фіакровъ, собранныхъ въ разныхъ пунктахъ, отдѣльными кучками, около улицы Жеррзалемъ.

Наканунѣ, къ одиннадцати часамъ вечера, подъ предлогомъ прибытія въ Парижъ изъ Генуи и Лондона эмигрантовъ, собраны были внутри зданія префектуры охранительная бригада и восемьсотъ городскихъ сержантовъ; въ три часа утра, получили у себя на квартирахъ приказаніе явиться туда же всѣ сорокъвесемь комиссаровъ Парижа и предмѣстій, равно какъ и полицейскіе офицеры. Черезъ часъ, они прибыли. Ихъ размѣстили въ отдѣльныя комнаты и разобщили между собою, насколько это было возможно.

Въ пять часовъ, изъ кабинета префекта раздались звонки. Префектъ Мопа призывалъ полицейскихъ комиссаровъ къ себѣ въ кабинетъ, одного за другимъ, объясняя имъ замыселъ и предстоящую каждому роль въ преступленіи. Ни одинъ не отказался. Нѣкоторые благодарили. Дѣло было въ томъ, чтобы захватить на дому семьдесятъ-восемь демократовъ, пользовавшихся наибольшимъ вліяніемъ въ своихъ околодкахъ и которыхъ въ Елисейскомъ Дворцѣ опасались, какъ возможныхъ предводителей баррикадъ. Кромѣ того — покушеніе еще болѣе дерзкое! — положено было арестовать шестнадцать народныхъ представителей. Для этой послѣдней цѣли выбраны были тѣ изъ полицейскихъ комиссаровъ, которые казались наиболѣе способными сдѣлаться бандитами. Между ними и распредѣлили представителей. Каждый получилъ своего. Куртилю достался Шаррасъ, Дегранжу — Надо, Тюбо-старшій получилъ Тьера, Гюбо-младшій — генерала Бедо, генерала Шангарнье предоставили Лера, а генерала Кавеньяка — Колену, Дурланъ получилъ представителя Валентена, Бенуа — представителя Міо, Алларъ — представителя Шола. На долю комиссара Бланше выпалъ генералъ Ламорисьеръ, а комиссару Барле достался г. Роже дю-Норъ, Комиссаръ Гронфье получилъ Греппо, а комиссаръ Будро — Лагранжа. Квесторовъ распредѣлили такъ: Базъ порученъ былъ комиссару Приморену, а генералъ Лефлё — комиссару Бертоліо.

Приказы объ арестѣ, съ именами представителей, заготовленные уже заранѣе, лежали въ кабинетѣ префекта. Оставалось только вписать въ нихъ имена комиссаровъ. Они были вписаны въ минуту отправленія.

Кромѣ вооруженной силы, обязанной поддерживать полицію, каждаго комиссара должны были сопровождать нѣсколько городскихъ сержантовъ и нѣсколько агентовъ, переодѣтыхъ въ гражданское платье. Для арестованія генерала Шангарнье назначенъ былъ, въ помощь комиссару Лера, какъ донесъ о томъ Бонапарту префектъ Мопа, капитанъ республиканской гвардіи Бодине.

Около пяти съ половиной часовъ, заготовленные фіакры были поданы, и всѣ отправились, каждый съ своими инструкціями.

Въ это время, въ другомъ концѣ Парижа, въ старой улицѣ du Temple, въ старинномъ домѣ герцоговъ Субизъ, обращенномъ въ королевскую-нынѣ національную — типографію, приводилась въ исполненіе другая часть заговора.

Около часу ночи, одинъ прохожій, возвращавшійся въ старую улицу Temple, черезъ улицу Vieilles-Haudriettes, замѣтилъ на углу этихъ двухъ улицъ, въ нѣсколькихъ большихъ окнахъ, яркое освѣщеніе. Это были окна національной типографіи. Онъ повернулъ направо въ улицу Temple; минуту спустя, онъ проходилъ мимо вогнутаго полукруга, гдѣ находится подъѣздъ типографіи. Главный входъ былъ запертъ. Двое часовыхъ стояли у маленькой боковой калитки. Она была полуотворена, и прохожій, заглянувъ на дворъ типографіи, увидалъ, что онъ полонъ солдатъ. Солдаты не разговаривали; не слышно было никакого шума, и только штыки блестѣли. Удивленный прохожій приблизился. Одинъ изъ часовыхъ грубо оттолкнулъ его, крикнувъ: «мимо!»

Какъ городскіе сержанты въ префектурѣ полиціи, такъ и рабочіе въ типографіи были задержаны для ночной работы. Въ то самое время, какъ Ипполитъ Прево возвращался въ законодательный корпусъ, директоръ національной типографіи возвращался въ типографію, и также изъ Комической Оперы, гдѣ въ первый разъ шла новая пьеса брата его, Сен-Жоржа. Войдя въ типографію, директоръ, получившій уже въ теченіи дня инструкціи изъ Елисейскаго Дворца, тотчасъ же взялъ пару карманныхъ пистолетовъ и сошелъ въ сѣни, которыя сообщались съ дворомъ типографіи. Вскорѣ послѣ того, ворота, выходившія на улицу, отворились и на дворъ типографіи въѣхалъ фіакръ. Изъ него, вышелъ человѣкъ съ большимъ портфелемъ. Директоръ подошелъ къ этому человѣку и спросилъ его:

— Это вы, г. де-Бевиль?

— Да, отвѣчалъ тотъ.

Фіакръ поставили въ сарай, лошадей отвели въ конюшню, а кучера помѣстили въ отдѣльную комнату въ нижнемъ этажѣ. Ему дали вина и сунули въ руку кошелекъ съ деньгами. Вино и луидоры — въ этомъ вся суть такого рода политики. Бучеръ напился и заснулъ. Его заперли въ комнатѣ.

Не успѣли затвориться главныя ворота типографіи, какъ ихъ отворили опять, чтобы впустить на дворъ вооруженныхъ людей, вошедшихъ въ молчаніи. Потомъ ворота были снова заперты. Это была рота подвижной жандармеріи, 4-я рота 1 то батальона, подъ начальствомъ капитана ла-Рошъ д’Уази. Какъ можно будетъ видѣть изъ послѣдующаго, люди 2-го декабри старались наиболѣе щекотливыя дѣла поручать подвижной жандармеріи и республиканской гвардіи, т. е. двумъ корпусамъ, почти исключительно состоявшимъ изъ прежнихъ муниципальныхъ гвардейцевъ, таившихъ въ душѣ озлобленіе противъ февральскихъ событій.

Письмомъ военнаго министра, которое имѣлъ при себѣ капитанъ ла-Рошъ д’Уази, предписывалось ему, съ командой, состоять въ распоряженіи директора національной типографіи. Молча зарядили ружья; разставили часовыхъ въ наборныхъ, въ корридорахъ, у дверей, у оконъ — повсюду, и двоихъ у выхода. Капитанъ спросилъ: какой приказъ онъ долженъ отдать солдатамъ. «Самый простой, отвѣчалъ человѣкъ пріѣхавшій въ фіакрѣ: — въ каждаго, кто попытается уйти или открыть окно — стрѣлять».

Человѣкъ этотъ былъ дѣйствительно г. де-Бевиль, адъютантъ Бонапарта. Онъ удалился съ директоромъ типоврафіи въ большой уединенный кабинетъ, расположенный въ первомъ этажѣ и окна котораго выходили въ садъ. Здѣсь онъ передалъ директору все, что привезъ съ собой: декретъ о распущеніи палаты, воззваніе къ арміи, воззваніе къ народу, декретъ о созваніи избирателей; затѣмъ, прокламаціи префекта Мона и его письмо къ полицейскимъ комиссарамъ. Первые четыре документа, отъ начала до конца, были написаны собственной рукой президента. Кое-гдѣ замѣчались помарки.

Рабочіе ждали. Каждаго изъ никъ помѣстили между двумя жандармами, съ приказаніемъ не произносить ни слова. Затѣмъ, распредѣлили оригиналъ для набора, разрѣзавъ листки на самые маленькіе кусочки, такъ чтобы ни одинъ наборщикъ не могъ прочесть цѣлой фразы. Директоръ объявилъ, что въ часъ все должно быть напечатано. Оттиски приносили къ полковнику Бевилю, сводившему ихъ и державшему корректуры. Печатаніе производилось съ тѣми же предосторожностями: у каждаго станка стояло по два солдата. Но, несмотря на всѣ старанія, работа продолжалась два часа. Жандармы слѣдили за наборщиками; Бевиль слѣдилъ за С.-Жоржемъ.

Когда все было кончено, произошло нѣчто довольно подозрительное, походившее на измѣну измѣнѣ. Такого рода преступленія всегда подвержены этимъ случайностямъ. На измѣнника — два измѣнника. Бевиль и С.-Жоржъ, эти два сооумышленника, въ рукахъ которыхъ находилась тайна государственнаго переворота, т. е. голова президента, и которые ни подъ какимъ видомъ не должны были обнаруживать этой тайны до рѣшительнаго часа, потому что иначе все дѣло могло быть проиграно, вздумали посвятить въ нее немедленно двѣсти человѣкъ, «для того, чтобы видѣть, какое это произведетъ впечатлѣніе на солдатъ», какъ выразился впослѣдствіи довольно наивно полковникъ Бевиль. Они прочли только-что вышедшія изъ-подъ станка таинственные документы подвижной жандармеріи, выстроенной на дворѣ, и бывшіе муниципальные гвардейцы покрыли ихъ рукоплесканіями. — Но еслибы они зашикали, спрашивается: что стали бы тогда дѣлать эти два господина, устроившіе маленькую репетицію государственнаго переворота? Вѣдь, пожалуй, г. Бонапартъ пробудился бы отъ своихъ грезъ въ венсенскомъ замкѣ.

Кучера выпустили, фіакръ заложили; и въ 4 часа утра, адъютантъ, вмѣстѣ съ директоромъ типографіи — съ этой минуты оба преступники — привезли въ префектуру полиціи кипы отпечатанныхъ декретовъ.

Здѣсь начался ихъ позоръ: префектъ Мопа пожалъ имъ руки. Толпы афишёровъ, завербованныхъ на этотъ случай, разсыпались по всѣмъ направленіямъ наклеивать декреты и прокламаціи.

Это былъ именно тотъ часъ, когда войска заняли зданіе національнаго собранія. Со стороны Университетской Улицы есть входъ въ это зданіе, служившій нѣкогда подъѣздомъ дворца Бурбоновъ" и къ которому примыкаетъ проходъ, ведущій въ домъ президента. Это крыльцо, извѣстное подъ названіемъ «президентскаго», охранялось, обыкновенно, часовымъ. Уже нѣсколько времени, старшій адъютантъ, за которымъ два раза въ теченіи ночи присылалъ полковникъ Эспинасъ, неподвижно и молча стоялъ подлѣ этого часового. Спустя пять минутъ послѣ выхода своего изъ бараковъ Дома Инвалидовъ, 42-й полкъ, за которымъ, въ нѣкоторомъ разстояніи, слѣдовалъ шестой, обошедшій улицей Бургонь, вступалъ въ Университетскую Улицу. Полкъ, разсказывалъ одинъ очевидецъ, шелъ, какъ ходятъ въ комнатѣ больного. Волчьими шагами подкрался онъ къ президентскому подъѣзду и законъ попалъ въ засаду.

Часовой, увидѣвъ приближающееся войско, хотѣлъ закричать: кто идетъ? но адъютантъ схватилъ его за руку и, въ качествѣ офицера, отдающаго приказанія по караулу, велѣлъ ему пропустить 42-й полкъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ велѣлъ озадаченному привратнику отворить дверь. Персиньи вошелъ и сказалъ: дѣло сдѣлано.

Національное собраніе было занято.

На шумъ шаговъ прибѣжалъ батальонный командиръ Мёнье. — «Комендантъ! закричалъ Эспинасъ: — я пришелъ смѣнять вашъ баталіонъ». Комендантъ поблѣднѣлъ. Онъ простоялъ съ минуту потупившись. Потомъ, вдругъ, быстрымъ движеніемъ руки, сорвалъ съ себя эполеты, вынулъ изъ ноженъ свою шпагу, переломилъ ее о колѣни, бросилъ ея обломки на мостовую и, весь дрожа отъ негодованія, воскликнулъ громовымъ голосомъ: Полковникъ! вы безчестите нумеръ полка!

— Хорошо, хорошо, отвѣчалъ Эспинасъ.

Президентскій подъѣздъ оставили открытымъ; но другіе не отпирали. Часовые на всѣхъ постахъ были замѣнены другими. Батальонъ, стоявшій въ караулѣ отослали въ бараки Дома Инвалидовъ. Въ проходѣ и на главномъ дворѣ солдаты составили ружья въ козлы. 42-й полкъ, по прежнему, молча, занялъ всѣ входы, наружные и внутренніе, дворъ, залы, галлереи, корридоры. Во дворцѣ всѣ продолжали спать.

Вскорѣ пріѣхали два маленькіе купе, такъ называемые quarante sous, и два фіакра, сопровождаемые двумя взводами республиканской гвардіи и венсенскихъ стрѣлковъ, и нѣсколькими отрядами полицейскихъ. Изъ купе вышли комиссары Бертоліо и Приморенъ.

Въ то время, какъ подъѣзжали эти кареты, у рѣшотки, выходившей на площадь Бургонь, показался человѣкъ, лысый, но еще молодой. Онъ имѣлъ видъ свѣтскаго человѣка, возвращающагося изъ оперы, и дѣйствительно, онъ возвращался оттуда, но по дорогѣ заѣзжалъ въ вертепъ: онъ явился изъ Елисейскаго Дворца. Это былъ г. де-Морни. Онъ посмотрѣлъ съ минуту, какъ солдаты ставили ружья въ козлы, и потомъ прошелъ къ президентскому подъѣзду. Здѣсь онъ обмѣнялся нѣсколькими словами съ Персиньи. Четверть часа спустя, онъ, съ двумя стами пятидесятою венсенскими стрѣлками, занялъ министерство внутреннихъ дѣлъ и, заставъ испуганнаго Ториньи, вручилъ ему, безъ дальнихъ объясненій, благодарственное письмо г. Бонапарта. За нѣсколько дней передъ тѣмъ, наивный добрякъ Ториньи, слова котораго мы привели выше, говорилъ групѣ людей, когда Морни проходилъ по близости: Какъ эти монтаньяры клевещутъ на президента! Нарушить присягу и сдѣлать coup d'état вѣдь на это пойдетъ только мерзавецъ!" Внезапно разбуженный посреди ночи и смѣненный съ своего министерскаго поста, какъ часовые національнаго собранія, онъ съ удивленіемъ пробормоталъ, протирая глаза: Э? Такъ стало быть президентъ… — Да, отвѣчалъ Морни, захохотавъ.

Пишущій эти строки зналъ лично Морни. Морни и Балевскій пользовались въ семействѣ Бонапарта положеніемъ, одинъ королевскаго, другой императорскаго принца — съ лѣвой стороны. Что такое былъ Морни? Вотъ что: высокомѣрный, веселый, интриганъ, но не изъ суровыхъ, другъ Ромьё и партизанъ Гизо; съ свѣтскими манерами и съ нравами игорныхъ домовъ; довольный собой, остроумный человѣкъ, въ которомъ извѣстный либерализмъ мыслей уживался съ наклонностью къ выгодному злодѣйству, человѣкъ, умѣвшій пріятно улыбаться, показывая при этомъ скверные зубы; любившій разгульную жизнь, разсѣянный; но сосредоточенный, некрасивый, всегда въ духѣ, жестокій, изящно одѣтый, безстрашный, готовый бросить на произволъ судьбы брата узника и рисковать головой за брата императора; имѣвшій одну мать съ Луи Бонапартомъ и, подобно Луи Бонапарту — неизвѣстнаго отца, такъ, что могъ бы называться Богарне или Флао, а назывался Морни; въ литературѣ до водевиля и въ политикѣ до трагедіи, кутила, убійца, фривольный — насколько фривольность мирится съ злодѣйствомъ, достойный фигурировать и въ комедіи Мариво, и въ лѣтописяхъ Тацита. Ни капли совѣсти, безупречно одѣтый, любезный и подлый; при случаѣ, герцогъ съ головы до ногъ — таковъ былъ этотъ злодѣй.

Еще не было шести часовъ утра; войска начинали прибывать на площадь Согласія, гдѣ Леруа-Сент-Арно дѣлалъ изъ смотръ.

Полицейскіе комиссары, Бертоліо и Приморенъ, выстроили двѣ роты подъ сводами главной лѣстницы квестуры, но сами по этой лѣстницѣ не пошли. Взявъ съ собой полицейскихъ агентовъ, знавшихъ всѣ сокровенные уголки дворца Бурбоновъ, они отправились корридорами.

Генералъ Лефло помѣщался въ павильонѣ. У него въ эту ночь, находились его зять и сестра, пріѣхавшіе въ Парижъ погостить. Они спали въ комнатѣ, дверь которой выходила въ одинъ изъ корридоровъ дворца. Комиссаръ Бертоліо постучался въ эту дверь. Ее отперли, и онъ ворвался съ своими агентами въ комнату, гдѣ спала женщина. Зять генерала вскочилъ съ постели и крикнулъ квестору, спавшему въ сосѣдней комнатѣ: — «Адольфъ! ломятся въ двери; домъ полонъ солдатъ. Вставай!» Генералъ открылъ глаза и увидѣлъ передъ своей кроватью комиссара Бертоліо. Онъ вскочилъ.

— Генералъ, сказалъ комиссаръ. — Я явился исполнить свою обязанность.

— Понимаю, отвѣчалъ генералъ Лефло. — Вы измѣнникъ.

Комиссаръ пробормоталъ слова: «заговоръ противъ безопасности государства»… и предъявилъ приказъ объ арестованіи. Генералъ, не говоря ни слова, ударилъ ладонью по этой гнусной бумагѣ.

Потомъ онъ сталъ одѣваться въ парадную форму. Надѣвая мундиръ, напоминавшій взятіе Константины и Медеи, честный воинъ, очевидно, обольщалъ себя наивной мечтой, что для солдатъ, которыхъ онъ встрѣтитъ на пути своемъ, еще существуютъ алжирскіе генералы! Но для нихъ существовали только генералы западни! Жена обнимала его Сынъ его, семилѣтній ребенокъ, въ одной рубашенкѣ, заливаясь слезами, говорилъ полицейскому комиссару: «Пощадите, г. Бонапартъ!» Генералъ, прощаясь съ женой, шепнулъ ей на ухо: «На дворѣ стоятъ пушки. Постарайся, чтобъ изъ какой нибудь дали выстрѣлъ».

Комиссаръ и агенты увели его. Онъ презиралъ этихъ людей и не говорилъ съ ними; но, когда онъ очутился на дворѣ, когда увидалъ солдатъ и полковника Эспинаса, сердце воина и бретонца заговорило въ немъ.

— Полковникъ Эспинасъ! воскликнулъ онъ: — вы безчестный человѣкъ, и я надѣюсь еще прожить до того времени, когда мнѣ придется сорвать съ васъ мундирныя пуговицы!

Полковникъ Эспинасъ потупился и пробормоталъ: — я васъ не знаю.

Одинъ изъ батальонныхъ командировъ, взмахнувъ своей шпагой, крикнулъ: «Довольно съ насъ генераловъ-адвокатовъ!» Нѣсколько солдатъ, скрестивъ штыки, приставили ихъ къ груди безоружнаго арестанта; три городскіе сержанта втолкнули его въ карету, и одинъ подпоручикъ, подойдя къ ней и заглянувъ въ лицо этого человѣка, который, какъ гражданинъ, былъ его представителемъ и, какъ солдатъ — его генераломъ, крикнулъ ему это гнусное слово: Каналья!