К звёздам

К звёздам

Действующие лица

, русский ученый, уехавший за границу. Директор обсерватории. Знаменит; член многих академий и ученых обществ. Пятьдесят шесть лет, но на вид кажется моложе. Движения плавные, спокойные и очень точные; так же сдержан и точен в жестикуляции — ничего лишнего. Вежлив, внимателен, но от всего этого отдает холодом.

, жена его, тех же почти лет.

Дети Терновских:

, 27 лет.

, 25 лет. Красива и суха, одета не к лицу.

, 18 лет. Бледный, изящный, хрупкий; черные вьющиеся волосы; белый отложной воротник.

, муж Анны. Лет 30. Рыжий. Самоуверен, повелителен, насмешлив. Иногда груб. Инженер.

, невеста Николая, 20 лет. Красивая.

Ассистенты Терновского:

. Сухой, высокий, с большим лысым черепом, корректный. 32 года. Механичен. Курит сигары.

. Еврей, 28 лет. Привычка обращаться с точными инструментами придает движениям сдержанность и точность; но при волнении Лунц не выдерживает и жестикулирует со страстностью южанина-семита.

. Неопределенного возраста. Велик, волосат, медведеобразен. Всегда сидит. Своеобразно красив.

, рабочий, 30 лет. Черный, худощавый, очень красивый, сильно изогнутые брови; дальнозорок. Прост, серьезен, несловоохотлив.

. Молод. Маленького роста; мелкие, но правильные черты лица; одет тщательно; говорит тонким голосом. Имеет вид незначительный.

, служанка.

, слуга.

Оглавление

Действие первое

Звонит, звонит, а все без толку. За четыре дня хоть бы кто пришел. Сидишь, сидишь, да и подумаешь: уж живы ли там люди-то?

А кому прийти? Кто пойдет сюда?

Ну, мало ли кто! Снизу может кто прийти…

Не до того им, чтобы по горам лазить.

Да, положение затруднительное. Дороги нет — как в осажденном городе, ни оттуда, ни отсюда.

Денька через два и есть нечего будет.

Так посидим.

Вам-то хорошо говорить, Василий Васильевич,— вы, как медведь, своим жиром неделю сыты будете,— а что мне с Сергеем Николаевичем делать?

А вы ему запас сделайте, мы и так обойдемся. Лунц, а Лунц, вы бы сели!

Ну и сторонка! Постойте, словно постучал кто. Постойте-ка! (Прислушивается.) Нет, показалось. Какая метель, у нас такой не бывает.

Бывает… в степи.

В степи не жила… не знаю. Как бьет в окна!

Ты напрасно ждешь, мама, — никто не придет.

А может?.. (Пауза.) Газеты старые почитать, что ли… да уж читаны-перечитаны. Иосиф Абрамыч, вы ничего новенького не слыхали?

Откуда же я могу услышать? Как вы странно спрашиваете. Ведь это же невозможно, ей-богу. Откуда я могу услышать, сами посудите. Странно!

Ну-ну, я — так, не сердитесь. Душа кровью обливается, как подумаешь, что там делается! Господи!

Дерутся.

Дерутся! Вам-то легко говорить, Василий Васильевич, у вас там никого своих нету, а у меня ведь дети! И ничего-то не знаешь, как в лесу… да какое — в лесу! В лесу хоть птица пролетит, заяц пробежит, а тут…

Может быть, там уже полная победа. Может быть, там уже новый мир — на развалинах старого.

Не думаю. Непохоже было.

Почему это не думаете? Вы читали, что министерство подало в отставку, что весь город в баррикадах, что пролетариат уже овладел ратушей? А за пять дней что могло произойти!

Ну, может быть, не знаю. Лунц, вы бы сели. По моему расчету, вы за эти дни верст двести сделали.

Отстаньте! Я вам не мешаю, и вы мне не мешайте. Как это некультурно: врываться в чужую жизнь. Я же не говорю вам: Житов, не дремлите по целым часам, вы уже проспали вечность. Я не говорю!

Экий недотрога! Ну что же, Василий Васильевич, выпьем кофейку, что ли, с горя…

Я бы чаю выпил.

Сказал! Я бы и сама, батюшка, чайку бы выпила, да где его возьмешь. С малиновым вареньем бы — хорошо.

А я так — вприкуску.

Да что уж! Вы вот что скажите, Василий Васильевич,— ко всему я тут привыкла, ну ко всему — и к горам этим, и к безлюдью, а вот березку позабыть не могу. Как подумаю, как вспомню — так часа два плачу, как угорелая. У нас в имении усадьба на горке стояла, а вокруг березовая роща — какая роща! После дождя такой, бывало, подымется запах, что… что… (Утирает глаза.)

А вы бы взяли да и съездили в Россию месяца на два.

А с кем же я его оставлю? Он тоже меня сколько раз уговаривал,— да разве это можно! Ну вдруг заболеет? — года у меня с ним не маленькие.

Я останусь.

Нет, нет, и не говорите. Нету березки, и не надо,— ведь я к слову сказала. Нет, нет. Тут тоже хорошо. Вот весна идет…

А если б его в Сибирь услали? Поехали б?

А почему ж не поехать? И в Сибири люди живут. Эка!

Вы славная, Инна Александровна.

А ты глупый,—разве старухам такие вещи говорят? А и вправду, Василий Васильевич, отчего бы вам не жениться? Жили бы тут да поживали, как мы вот с Сергеем Николаевичем.

Нет, куда мне… Человек я непоседливый.

То-то, похоже.

Нет, верно. Нынче здесь, а завтра там. Я и астрономию скоро брошу. Я ведь в Австралии еще не был.

А туда зачем?

Да так. Посмотреть, как люди живут.

Да ведь у вас, Василий Васильевич, и денег-то нет. Это тому хорошо путешествовать, у кого есть деньги.

Да я не путешествовать, я так. Поступлю на железную дорогу или на завод.

Из астрономов-то?

Что же, этому легко научиться. Я механику знаю. Мне немного надо, я человек неизбалованный.

Мама, а папа где? работает?

Да… просил не мешать ему.

Как он может работать в такое время! Не понимаю.

А так и может. Что же, лучше, если он вот так метаться будет? Вон Поллак тоже работает.

Ну, Поллак… Про него я уж не говорю. Поллак.

Поллак человек талантливый, он через пять лет знаменитостью будет. Энергичный человек.

Чего вы смеетесь, разве не правда?

Да нет, я не тому. Очень он чудак,— иной раз и нехорошо, а не удержишься… Он на какой-то инструмент похож,— какой у вас есть инструмент вроде него?

Не знаю.

Астролябия, кажется.

Не знаю. А как вот можете вы смеяться, удивляюсь я.

Без смеха нельзя, только смехом иногда и спасаешься. Вот тоже расскажу я вам. Ехали мы тогда из России с детьми, со скарбом… дела были плохие, на билеты денег хватило, да и все тут. И как это случилось, до сих пор понять не могу — потеряла я билеты. Никогда ничего не теряла, а тут…

Где же это, в России?

Если бы в России, а то за границей уже. Сидим мы на какой-то австрийской станции… дети, чемоданы, подушки… взглянула я на эти подушки да как захохочу! Ей-богу! Сейчас смешно вспомнить.

А скажите, Инна Александровна, я до сих пор толком не разберусь: за что Сергей Николаевич выслан из России?

Да его не высылали, сам уехал. Поссорился с начальством. Бумагу какую-то скверную заставляли его подписать, а он не стал, а потом министру дерзостей наговорил. Ну и уехали, а тут предложили ему эту обсерваторию, — вот двенадцать лет на камнях и живем.

Значит, он может вернуться, если захочет?

Да зачем? В России, вы знаете, таких обсерваторий нет.

А березка-то!

Ну вот, пустяки какие! Постойте, кто-то стучит.

Нет. Показалось.

А все-таки… Минна, голубушка, сходите узнайте, будто приехал кто. Этот колокол всю душу вымотает. Все кажется, словно идет кто или едет. Слышите?

Эти мартовские бури всегда самые свирепые. Внизу весна, а у нас зима настоящая. Миндаль уже отцвел, пожалуй.

Никого нет.

Что там делается! Что там делается! Главное, я за Коленьку боюсь. Ведь он такой, он ни на что не смотрит: ружья не ружья, пушки не пушки. Господи! Я и подумать об этом не могу! Хоть бы весточка какая, а то четыре дня — как в могиле.

Ну, обойдется, скоро все узнаете. Барометр поднимается.

А главное, будь бы за свое дело дрался. А то и люди чужие, и страна чужая,— ну какое ему дело!

Николай — рыцарь. Он за всех угнетенных, кто бы они ни были. Все люди одинаковы, и чья бы страна ни была, все равно.

Чужие! Страна, государство — не понимаю я этого. Что значит — чужие, государство? Вот это разделение и создает рабов, потому что когда в одном доме грабят, то в другом сидят спокойно, в одном доме убивают, то в другом говорят: это нас не касается. Свои! Чужие! Я вот еврей, а у меня своей страны нет — так, значит, я всем чужой? Нет, я всем свой, да… (Ходит.) Да!

Конечно. Это узость — разбивать землю на какие-то участки.

Да. Только и слышишь — свои, чужие! Негры, жиды!

Ну, вы опять на свое повернули. Как не стыдно! Разве я что-нибудь говорю? Разве я говорю, что Коленька плохо делает? Сама ж я посылала: поезжай, голубчик, поскорее, а то здесь еще больше ты измучишься. Господи, Коля-то да нехорошо,— я о том, что сердце у меня изболелось. Ведь я неделю в такой муке живу, в такой муке… Вы ночь-то спите, а я глаз не смыкаю, все слушаю, слушаю: вьюга да колокол, колокол да вьюга. Плачет, хоронит кого-то… нет, не увижу я Колюшки!

Ну, успокойся, мамочка, все обойдется. Он не один там, — почему непременно с ним что-нибудь случится? Успокойся.

Не говоря уже о том, что с ним Маруся и Анна Сергеевна с мужем. Все-таки поберегут. Да и так, вы знаете, как его любят все, — у него теперь свита как у генерала, даром пропасть не дадут.

Знаю, знаю, да что поделаешь! Но только про Марусю вы мне не говорите. Анна — женщина благоразумная, а Маруся — та сама вперед полезет. Знаю ее.

А ты чего, мама, хотела бы? Чтоб Маруся пряталась?

Опять… Да деритесь себе сколько хотите, разве я что говорю? Только не успокаивайте меня: сама знаю, что знаю, не маленькая. Как помоложе была, сама с волками дралась. Вот что!

С волками? Вот вы какая, не ожидал. Как же это вы так?

Да пустяки. Раз ночью зимой ехала одна на лошади, на меня и напали. Отстрелялась. А меня они и дразнят до сих пор.

А вы и стрелять умеете?

Чему, Василий Васильевич, при такой жизни не научишься. Я с Сергеем Николаевичем в Туркестан ездила на экспедицию, так полторы тысячи верст верхом сделала, по-мужски. Мало ли бывало! Тонула раз, два раза горела… (Тихо.) Только скажу вам, Василий Васильевич, — нет ничего страшнее в мире, как болезнь детей. Раз, тоже в экспедиции, у Колюшки жаба открылась. Ни доктора, ни лекарств, до ближнего жилья верст пятьдесят, а то и больше. Выбежала я из палатки да как брякнулась о землю… вспомнить страшно. Ведь у меня двое детей умерло, вы знаете. Один на седьмом году, Сереженька, другой еще грудным. Анюта раз при смерти была, да что вспоминать… Тяжелая наша материнская доля, Василий Васильевич… Благодарение еще богу, что дети хорошие вышли.

Да, Николай Сергеевич у вас удивительный человек.

Коля-то! Сколько я перевидала людей, а такой души еще не встречала. Вот говорила я — чужое дело, сразу видно, что эгоистка… а Коля: если увидит он, что лев разоряет муравьиную кучу, так он один с голыми руками на льва пойдет. Вот он какой! Что-то там делается! Что-то делается!..

Если бы мне не так хотелось в Австралию…

У вас не найдется, уважаемая Инна Александровна, чашки черного кофе?

Как же не найдется? Найдется! Минна!

Ну, как дела, коллега?

Хорошо. А вы что же ничего не делаете?

Погода… Какая тут работа! Да и события такие…

А не русская лень?

Может быть, и лень. Кто знает?

Нехорошо, дорогой товарищ. Лунц, вы произвели вычисления, которые поручил вам Сергей Николаевич?

Нет.

Напрасно.

Напрасно, не напрасно, это вас не касается. Вы такой же ассистент, как и я, и не имеете права делать мне замечания. Да.

Скажите, Житов, чтобы кофе мне подали туда.

Ладно. А над чем сейчас работает Сергей Николаевич? Я как-то отошел от дела за это время.

О, у него такая работа! Я сам могу много работать, но я удивляюсь настойчивости Сергея Николаевича, силе его мозга. Трение, это возмутительное трение, отсутствует в нем, как в наших инструментах. И работает он с правильностью часового механизма: я убежден, что в его вычислениях за тридцать лет нельзя найти ни одной ошибки.

Он не только работник, он — талант.

Совершенно верно. У него числа и цифры — живые и движутся, как солдаты.

Вы все сводите к дисциплине. Какая юнкерская поэзия!

Без дисциплины нет победы, дорогой Лунц.

Верно!

Я о нем думаю лучше, чем вы. Я думаю, что он видит вечность, видит, как мы вот эти стены. Да!

Я не возражаю. У вас нет сведений, кончилась эта революция или нет?

Какие тут сведения! Слышите, что на дворе делается?

Я упустил это обстоятельство из виду.

По последним газетам…

Нет, нет. Вы мне скажите, когда все это кончится. Я не хочу входить в подробности.

Нет никого. Выходила сама посмотреть — пустыня.

Так я попрошу вас, уважаемая Инна Александровна, дать мне кофе туда.

Хорошо, хорошо, работайте. Сейчас работа — это прямо счастье.

А я думаю, что бывают минуты, когда работать над чем-нибудь нечестно.

Петя, Петя!

Я не могу! Отчего вы не пускаете меня туда? Я тут с ума схожу, в этой дыре!

Петечка, голубчик, ведь тебе восемнадцати лет еще нету.

Николай в девятнадцать лет в тюрьме уже сидел!

Ну что же тут хорошего?

Он работал!

Ах, господи, ну поговори с отцом… как он скажет, так и будет.

Он говорит: ступай.

За чем же дело стало?

Я не знаю, я не могу. Там такая великая борьба, а я… Я не могу, я не могу!

Петя опять нервничает. Вы, Инна Александровна, занялись бы им.

Ну что же я поделаю? Боже мой, боже мой!

Ничего, пройдет.

Нежный он такой, совсем как девочка… ну куда ему! И что с ним в эти дни сделалось! А тут еще этот Лунц: нужно бы успокоить, а он…

Ну, у Лунца у самого, того и гляди, истерика сделается.

Вижу уж. Спасибо вы, Василий Васильевич, еще спокойны, а то хоть ложись в гроб да помирай.

Ну, я-то что. Я всегда спокоен, у меня уж характер такой. Иной раз и рад бы поволноваться, да не выходит.

Хороший характер.

Не знаю. Удобный, конечно, характер. Жаль вот только, что газет нету: люблю почитать, как люди там волнуются.

А вы знаете, что у Лунца четыре года назад, когда он тут, за границей, еще студентом был, родителей убили? Во время еврейского погрома…

Знаю, слыхал.

Он сам об этом никогда не говорит, не выносит. Несчастный молодой человек… я иногда на него без слез смотреть не могу. Опять стучит?

Нет.

В третьем году в такую погоду разносчик к нам попал. Чуть живой. А оттаял — сейчас же торговать начал.

Вот и я разносчиком в Австралию пойду.

Да ведь вы английского не знаете.

Немного знаю. В Калифорнии научился.

Ну, а я все-таки газеты почитаю. Ни о чем другом думать не могу. И вы бы почитали что-нибудь, Василий Васильевич.

Не хочется. Я у камина посижу.

Что-то мой Сергей Николаевич? Я уж его два дня не видала: и пьет и ест там. И входить не велел.

М-да.

Какие ужасы! Что это такое пулеметы, Василий Васильевич?

Это такая пушка особенная.

Взяла бы я сама пулемет, да их бы…

М-да. Штука серьезная.

Как воет! Читать нельзя. А мне вас жалко будет, Василий Васильевич, если вы в Австралию уедете. Не ездите, а?

Невозможно. Непоседливый я человек. Мне бы, Инна Александровна, хотелось всю землю кругом ощупать — какая она. Из Австралии я в Индию поеду, я еще тигров на свободе не видал.

А зачем они вам понадобились?

Не знаю. Я, Инна Александровна, смотреть люблю. Как все это вообще. У нас в деревне бугор был, так я, мальчишкой еще, по целым дням сидел, смотрел все. Я и астрономией-то занялся, чтобы смотреть, а вычислять не люблю: не все ли равно, двадцать миллионов миль или тридцать. И разговаривать я тоже не люблю.

Ну-ну, не буду. Смотрите себе.

А вы и в Канаду с Сергеем Николаевичем поедете? На затмение?

А? В Канаду? Поеду. Как же он без меня?

Тяжело будет. Далеко.

Пустяки. Только бы тут все обошлось. Господи, господи, подумать страшно!

Василий Васильевич!

Что?

Вы слышите?

Нет.

Опять что-то показалось.

Василий Васильевич, вы слышите?

Ну?

Выстрел был.

Откуда тут выстрел? Просто— галлюцинация слуха.

А я так ясно слышала.

Эге! Стреляют!

Минна, Минна! Франц!

Что это?

Не знаю. Идем!

Послала людей с Вулканом. Вероятно, кто-нибудь заблудился.

А колокол?

Ветер оттуда. Вы слышали, как ясны выстрелы?

Я ничем не могу быть полезен?

Пока нет. Нужно приготовить горячего.

(На пороге.) Что это? Анна?

Мама, поскорее чего-нибудь горячего. Мы чуть живы. Я боюсь, что Валентин отморозил себе что-нибудь. Скорее! (В полуобморочном состоянии падает на стул.)

Валентин! Что такое?

Он ранен.

Не… беспокойтесь, теща, неважно… ноги…

А это кто?

Друг.

(осматривается с диким ужасом вокруг). А Коля?

Мамочка, мамочка! Это ничего, ты не пугайся, это ничего.

А Коля где?

Ах, мама! Да ничего особенного, он в тюрьме.

Значит? Постойте, погодите, я ничего не понимаю. Значит?

В тюрьме! В какой тюрьме?

Ну, господи, как этого не понять. Мы бежали, вот и все… и хотим укрыться здесь.

Революция кончилась?

Но я не понимаю. Неужели?..

Да. Мы разбиты.

Мама, да распорядись же относительно горячего! Воды, коньяку… Вата у вас есть?

Сейчас все будет. Минна! В тюрьме!..

А нужно бы позвать Сергея Николаевича.

Я пошлю за ним.

Расскажите, пожалуйста, как это случилось… господин…

Трейч.

Без Трейча… я бы подох. Анна, да не суетись ты так, я чувствую себя… великолепно.

Как мы дошли, я не понимаю! Это такой ужас. Мы сегодня с восьми часов в горах. Целый день. Нас чуть не схватили на границе.

Я не могу поверить…

Валя, что у тебя? Тебе больно?

Ноги ободраны… осколком и… голова… немного. Вздор.

В вас посылали бомбы?

Буржуа… защищался… недурно.

Валентин, тебе нельзя говорить. Какой это был ужас, какой это был ужас! Бомбы рвали на клочки, убитых тысячи — десятки тысяч. У ратуши я видела гору трупов.

А Коля? Расскажите мне про Колю.

В сущности, неизвестно, где он.

Что? Ты же сказала…

И Маруси нет! Вы что-то скрываете. А вот вы говорили, Лунц…

Петя, Петя! Да разве я думал! Я не могу поверить…

Очень нужно скрывать.

Успокойтесь, госпожа Терновская. Я убежден, что Николай жив.

Вон Трейч расскажет. Он был рядом с Колей на баррикаде.

В последний момент, когда баррикада была почти в руках войск, Николая ранили. Он стоял рядом со мной, и я видел, как он упал.

Господи! Опасно? Может быть, убит? Да говорите же!

Не думаю, чтобы опасно.

Господин профессор приказали сказать, что сейчас придут.

Конечно, чего торопиться!

Ну-ну! Да говорите же!

Кажется, пулевая или картечная рана в плечо. Вначале он был в сознании, но потом впал в беспамятство. Я донес его до переулка, но здесь встретился отряд драгун. Долго я бороться не мог, тем более что я подвергал его опасности расстрела; и я оставил тело им, а сам вернулся к нашим. Теперь, вероятно, он в тюрьме.

Колюшка, Колюшка! А мы-то сидим и ничего не знаем. Чуяло мое сердце, чуяло. Ну, не опасно он, скажите? А?

Не думаю.

А Маруся? Отчего вы ничего не скажете про Марусю? Она убита?

Да нет! Валя, хочешь воды с коньяком?

Мы видели ее на одну минуту. Она осталась, чтобы разыскать товарища Николая!

Ах, Маруська! Молодец, ей-богу! Так и надо, так и надо. Вот скажите, какая девушка! Как вас, — Трейч… хотите коньяку? На вас лица нет. Выпейте, голубчик. Я бы вас поцеловала, да знаю, что ваш брат этого не любит.

Сочту за особенную честь.

Ах ты, Маруська, Маруська! И этот тоже… Минна!

Значит, напрасно?

По-видимому.

Значит, напрасно вся эта кровь, эти тысячи жертв, эта беспримерная борьба, эта… эта… Проклятье! Зачем я был здесь? Зачем я не лег там, с моими братьями?

Как же… вы хотите, чтобы… буржуа… сразу отдал… свое владычество над землей? Буржуа… не дурак. И лечь еще успеете.

Борьба не кончена.

Вы рабочий, господин Трейч?

Рабочий. Кстати: я не сказал госпоже Терновской, так как не хотел тревожить ее напрасно, что Николай, может быть, расстрелян.

Расстрелян!

Уже по дороге сюда я слыхал, что они расстреливают всех пленных без суда… и раненых также.

Какой ужас!

Звери! Они всегда питались человеческой кровью. Они сыты ею по горло.

Да… они никогда не были… вегета… рианцами.

Как можете вы шутить.

Валя, ведь тебе же нельзя говорить.

Это ободранные… ноги приводят меня в такое… настроение. Я замолчу, Анна, я устал. Мне только… интересно взглянуть… на физиономию звездочета.

Тише.

Они борются, и мы, конечно, не можем предписывать им правил борьбы.

А вот и Сергей Николаевич.

Что это? Где Николай?

Не пугайся, отец. Он ранен, в тюрьме.

Разве там еще убивают? Разве там еще есть тюрьмы?

С неба… свалился.