Дело 1868 (ДО)

ВОЛЧИХА.

И слышится начало пѣсни, но напрасно… Никто конца ея не допоетъ. М. Л.

ГЛАВА I. Ночь наканунѣ Покрова дня.

Темная осенняя ночь спустилась надъ Верейкинымъ,

Черныя тучи тяжело ползли по поднебесью, то разрываясь клочьями, то сливаясь въ одну дымчатую массу. Порывистый, юго-западный вѣтеръ нагонялъ тучи — и мракъ, окутывавшій небеса и землю, все болѣе и болѣе сгущался. Дождь то моросилъ, то принимался хлестать ручьями, то снова стихалъ не надолго. Съ глухимъ шумомъ проносился по деревнѣ вѣтеръ, постукивая на своемъ пути стрехами, ставеньками, досками караульными и стаскивая съ кровель гнилую солому, со свистомъ несся за околицу, огибалъ риги и сараи, неистово срывалъ въ рощѣ послѣдній, трепещущій листъ съ осины, дорывалъ орѣшникъ, подымалъ съ земли давно опавшіе красно-желтые листья рябилъ и черемухъ и, покрутивъ ихъ въ воздухѣ, какъ бѣшеный, разметывалъ по сторонамъ, бушевалъ на просторѣ по полямъ и оврагамъ и воемъ-ревомъ отдавался въ глубинѣ сосѣднихъ лѣсовъ. Гнулись старыя вербы, жалобно поскрипывая, наклонялись надъ тинистымъ, зацвѣтшимъ прудомъ своими обнаженными вѣтвями…

Огни въ избахъ погашены, только въ оконцахъ постоялаго двора свѣтъ свѣтитъ и изъ растворяющихся по временамъ дверей вырываются крики, громкій говоръ, покрываемый пѣснью, и бренчанье балалайки.

Тамъ, въ просторной, высокой и грязной избѣ собралась большая компанія. Оплывшая сальная свѣча, воткнутая въ низенькій покривившійся подсвѣчникъ изъ красной мѣди, стоитъ въ переднемъ углу на столѣ, у божницы, и тускло свѣтитъ въ душной и спертой атмосферѣ, пропитанной запахомъ махорки, лука и смазныхъ сапоговъ. Вокругъ этого инвалида-подсвѣчника валяются въ разброску хлѣбныя корки, ножи, два стаканчика и разбитый полуштофъ.

По одну сторону, около двери, ведущей на другую половину, сидитъ сама хозяйка, содержательница Верейкинскаго постоялаго двора — женщина лѣтъ подъ тридцать, красивая, стройпая, съ смуглымъ, выразительнымъ лицомъ, одѣтая довольно щеголевато — въ сѣрый сарафанъ и въ бѣлую съ красной прошивкой рубаху. Сидитъ она, откинувшись небрежно къ стѣнѣ и наклонивъ немного на бокъ свою хорошенькую, голову; волосы, какъ смоль черные, свѣсились на лобъ и нѣсколько змѣистыхъ прядей разсыпалось но разгорѣвшейся щекѣ; томно проглядывали глаза изъ-подъ густыхъ, полуопущенныхъ рѣсницъ. Сладострастнымъ обаяньемъ вѣяло отъ этой женщины, полной красоты, здоровья и силъ.

Въ тѣни у окна виднѣлся мужикъ — широкоплечій, коренастый, съ огромной, всклокоченной головой, въ синей пестрядинной рубахѣ и въ коричневомъ, сильно-обдерганномъ кафтанѣ. Мужикъ этотъ сидѣлъ, прижавшись къ почернѣлой стѣнѣ, и, облокотясь на подоконникъ, смотрѣлъ черезъ стекло на улицу, только изрѣдка въ полъ-оборота взглядывая на веселую компанію. За нимъ на лавкѣ растянулся какой-то верзила въ сѣрмягѣ и оралъ что-то невообразимо дикое. Три парня сидѣли на лавкѣ — и одинъ изъ нихъ лихо наигрывалъ на трехструнной балалаечкѣ; ему подтягивали. Порой одинъ изъ молодцовъ пускался и въ присядку, если ужь больно за живое задѣвало. Въ дальнемъ уголку, куда смутно достигалъ свѣтъ сальнаго огарка, пріютился старикъ — церковный сборщикъ; его худощавое, желтое, морщинистое лицо съ длинною, серебристою бородой по временамъ выступало изъ мрака и вновь, какъ призракъ, пропадало.

— День-то какой заутра! А они… Охо-хо, прости Господи! шепталъ неслышимо сборщикъ, позѣвывалъ и, отворотившись отъ гулякъ, творилъ крестное знаменіе и изъ-подлобья оглядывалъ избу.

Непогода загнала его въ такой вертепъ. Непріятно сборщику, неловко и боязно — да, вѣдь, не подъ дождь же идти, не проводить ночь на такомъ вѣтрѣ: онъ старъ и хилъ, не прежняя молодая пора; усталое тѣло проситъ тепла и покоя. Хоть притонъ и не пригожъ, да все-таки притонъ: ни вѣтеръ, ни дождь не беретъ, — а по утру, когда станетъ уходить — утро же недалеко — онъ и прахъ отрясетъ отъ ногъ своихъ, переступая порогъ этого нечистаго мѣста. Его присутствіе нимало не смущало веселившихся: струны балалайки чуть не порывались — такъ старался паренекъ… На полатяхъ расположились извозчики, остановившіеся на ночлегъ и, свѣсивъ головы, смотрѣли на происходившее внизу.

Гвалтъ въ избѣ стоялъ немалый.

— Коли же они дрыхнуть-то будутъ? Али до свѣту продурятъ этакъ? разсуждали извозчики, не безъ досады, не безъ интереса взирая на разгулье съ высоты палатей. Они не прочь бы и соснуть: день-то умаялись тоже по такой дорожкѣ, идучи съ обозомъ — да въ избѣ-то больно забавно и угомониться не можно.

Щелеватый полъ трещалъ, вздрагивалъ дубовый столъ и прыгало все, что лежало и стояло на немъ; дрожали оконницы, заглушался шумъ вѣтра на улицѣ, когда лихой, разудалый молодецъ пускался въ плясъ съ громомъ, стукомъ, съ присвистомъ.

— Распотѣшь-ка, Авдотья Васильевна! Плясни.... началъ одинъ изъ молодцовъ, взглядывая на хозяйку своими маслянистыми глазками.

— Еще что выдумаешь! насмѣшливо возразила хозяйка и сбросила со стола таракана, упавшаго съ закоптѣлаго потолка. — Этакъ ноги отпляшешь совсѣмъ.... добавила она, немного погодя.

— Послѣдній разочекъ! Вотъ, ей богу! Больше и просить нестанемъ! умолялъ парень, облизывая свои толстыя губы. Ты то попомни — завтра базаръ большой…

— Хоть бы и того больше! упорствовала хозяйка.

— Мы, значитъ, Васильевна, съ тобой и того… по лавочкамъ-то… Парень вмѣсто окончанія фразы подмигнулъ и остался, очевидно, въ полнѣйшей увѣренности, что выполнилъ свой маневръ чрезвычайно выразительно.

Хозяйка поднялась. Горделиво посмотрѣла она на окружающихъ, словно чувствуя, что красота ея надо всѣмъ верхъ беретъ, что она въ этой закоптѣлой избѣ, какъ звѣзда въ небѣ ясная… Откинувъ назадъ свои черные волосы, она пошла плясать и запѣла сильнымъ, звучнымъ контральто — и пѣснь ея звучала страстью, горячимъ, трепетнымъ желаньемъ.

Мужики на полатяхъ, тиская другъ друга въ бока, толковали:

— Ишь ты, что дѣлаетъ!… Нашимъ бабамъ и во вѣки вѣковъ этакихъ колѣнцевъ не выкинуть… Глядит-ка! Э-эхъ, да ну!

Парень, игравшій на балалайкѣ, пришелъ въ такой азартъ, что разомъ оборвалъ двѣ струны; струны дрогнули, звуки замерли… Старикъ-сборщикъ незамѣтно сотворилъ крестное знаменіе, а парень съ безмолвствующей балалайкой въ рукахъ пустился отплясывать вмѣстѣ съ хозяйкой. Задребезжали стекла и посуда, ходенемъ заходила чашка хлѣбная на поставцѣ.

— Ну, робята! Шабашъ да и полно! Комедь!… рѣшилъ голосъ съ полатей.

Но вотъ наконецъ плясунья остановилась передъ косматымъ человѣкомъ, сидѣвшимъ у окна.

— Ты чего, Митюха, навалился-то тутъ, на самой оконницѣ? крикнула она, запыхавшись и переводя духъ. — Проломи стекло-то… добавила она и отвернулась.

Митюха лѣниво обернулъ голову. Его сѣрые, ястребиные глаза хмуро-холодно глянули на честную компанію изъ-подъ густыхъ, почти сросшихся бровей, какъ бы мимоходомъ скользнули по хозяйкѣ и затѣмъ опять устремились на улицу, въ ночную мглу.

Хозяйка, отуманенная пляской и виномъ, повалилась на лавку.

Вдругъ постучались въ окно; къ окну обратились глаза всѣхъ. Тамъ, съ улицы въ темнотѣ мелькнуло чье-то лицо и при наступившей тишинѣ можно было разслышать слова: «Ночевать можно… съ конями?»… Митюха поднялъ окошко.

— Отколева? спросилъ онъ, вглядываясь въ пришельца.

— Съ Горбачева… съ работой! Привезъ писаря… отвѣчали съ улицы.

— Да это — Скорбѣевъ Алексаха! Онъ и взаправду! крикнулъ одинъ изъ молодцовъ. — Погоди! Отворимъ…

Спустя нѣсколько минутъ, въ избу вступилъ и новопріѣзжій, поставившій лошадокъ къ сѣну и все заправившій, какъ слѣдуетъ.

— Съ чего къ намъ-то приворотилъ? обратилась къ новому гостю хозяйка. — Вѣдь вы съ батькой-то все у Митрошки приставали…

А гость, между тѣмъ, перекрестившись трижды и мотнувъ головой на образа, пробирался къ печкѣ.

— Достучаться не могъ: возилъ, возилъ кнутовищемъ-то… объяснилъ онъ. — Разоспались ужь больно… А здѣсь огонь завидѣлъ и привалилъ…

Пареньки запѣли «солнце на закатѣ», опять поднялся крикъ и шумъ.

Новоприбывшій былъ молодецъ лѣтъ 20, съ добрыми, голубыми глазами, съ свѣтлыми кудрями, съ небольшой русой бородой и усами и вообще наружности открытой и симпатичной. Онъ, видимо, былъ смущенъ всѣмъ тѣмъ, что встрѣтилъ на постояломъ дворѣ въ такой неурочный часъ.

— Не хоть ли водки? предложила ему хозяйка, зорко слѣдившая за тѣмъ, какъ онъ разоблачался и вѣшалъ къ печкѣ свой измокшій кафтанъ и отряхалъ шапку.

— Спасибо! отвѣчалъ гость. — Эфтимъ баловствомъ не занимаемся…

— А я такъ пью! Да еще вона какъ!… Хозяйка засучила рукавъ и, обнаживъ такимъ образомъ свою бѣлую, полную руку, опрокинула себѣ въ ротъ стаканчикъ зеленоватой влаги.

Молодой ямщикъ отвернулся и разсматривалъ свое кнутовище, словно бы только что въ первый разъ увидалъ его. Хозяйка взглянула изъ-подъ своихъ темныхъ рѣсницъ на его опущенную голову, взглянула всколзь, но какъ-то очень странно, потомъ злобно и дико повела глазами и глухо повторила: «а я пью!» Степенность и воздержность ямщика точно ее обижали — и вотъ она, какъ бы изъ желанья досадить ему, повторяетъ: «а я пью!»

— Молодчина-ти, Васильевна! прикрикнули ребята.

— Чего горло-то дерете? огрызнулась хозяйка и опять искоса посмотрѣла на бѣлокурую, паклоненную голову. Хозяйка одернула у рубахи воротъ и провела рукой по лбу.

— Звать-то тебя какъ? спросила она и, пошатываясь, подошла къ ямщику.

— Александръ, отвѣчалъ тотъ, подымая голову и смотрѣлъ не на разгорѣвшееся лицо Авдотьи Васильевны, а прямо въ печную заслонку.

— А величанье-то?

— Андреевъ, процѣдилъ сквозь зубы ямщикъ, и впервые съ безпокойствомъ взглянулъ на стоявшую передъ нимъ женщину. Тревожно встрѣтились на мгновенье, его глаза съ темными глазами хозяйки, горѣвшими страстнымъ блескомъ; ему, словно, было страшно и больно глядѣть въ черные глаза, лихорадочно, настойчиво впивавшіеся въ него. Ямщику казалось, что эти дьявольскіе глаза насквозь прожигаютъ его, въ душу заглядываютъ и видятъ все, что есть на душѣ…

— Ну-ка, Александръ, спой намъ что ни на есть! пробормотала хозяйка.

— Ничего не пою, отозвался Александръ и тревожно глянулъ въ сторону.

— Эхъ ты, святоша! Чего ты дуешься-то? Не укушу… крикнула хозяйка и, наклонившись къ ямщику, хватила его по спинѣ ласково, но довольно крѣпко. Ея трепещущія груди почти касались его плеча… Горячее дыханіе обвѣвало Александра…

— Не балуй!… заговорилъ парень несвязно, весь вспыхнулъ и старался отшатнуться отъ хозяйки, какъ отъ огня. Онъ находился въ нерѣшимости: что лучше — надуться ли ему или улыбнуться? — Такъ вотъ и хвачу! — Александръ тряхнулъ арапникомъ и хлестнулъ по полу.

— Охъ ты, дурья голова! Баба сама лѣзетъ, а онъ — ременницей! Охъ, голова!… языкъ Авдотьи Васильевны начиналъ уже запинаться. Вдругъ она громко захохотала, злою улыбкою скривились ея губы — и она тяжело опустилась на лавку.

Митюха съ ядовитой усмѣшкой посмотрѣлъ на ея раскраснѣвшееся лицо, точно хотѣлъ промолвить: «что взяла!»

Но вотъ посреди веселыхъ пѣсенъ и пляски, посреди всего этого гвалта и шума раздался ударъ колокола. Торжественные, густые звуки не успѣли еще замереть въ воздухѣ, какъ прокатился другой ударъ, затѣмъ третій… Отчетливо, мѣрно загудѣлъ колоколъ. Словно чудомъ преобразилась пьяная, разгульная компанія: всѣ сотворили крестное знаменіе, всѣ, точно сговорясь, посмотрѣли въ передній уголъ, откуда темнѣлъ ликъ чудотворца Николая, осѣненный мѣднымъ вѣнчикомъ.

— Къ заутренѣ! проговорилъ одинъ изъ молодцовъ, принимаясь опоясываться и разглаживать ладонью свои взбившіеся волосы.

— Темень-то какая! проворчалъ Митюха, едва перекрестивши свой морщиноватый лобъ и смотря пристально въ окно.

На полатяхъ началось движенье. Поднялся сборщикъ изъ угла и сталъ натягивать себѣ на плечи свой кожаный мѣшокъ, обронилъ сучковатую палку и закашлялся. Хозяйка сидѣла неподвижно у стола, положивъ голову на руки и закрывъ лицо. Волосы ея ужъ совсѣмъ распустились — малиновая ленточка, придерживавшая ихъ, валялась на полу — волосы разсыпались по ея спинѣ, по плочамъ… Тяжело дышала Авдотья Васильевна, словно ее что душило… Молодой ямщикъ на нее украдкой взглядывалъ, робко, боязливо — и тѣнь пробѣгала по его лицу; онъ взглядывалъ на ея черные волосы, упавшіе на столъ, на ея бѣлую шею, сквозившую изъ-подъ рубахи.

Изба опустѣла, а колоколъ гудѣлъ и гудѣлъ надъ Верейкинымъ, съ котораго ночь не сняла еще своихъ мрачныхъ покрововъ — лишь но горизонту навостокѣ забѣлялась полоса.... Но для Авдотьи Васильевны всходило уже солнце, ясный день занимался въ ея небѣ… Сквозь сіянье первыхъ лучей этого дня ей рисовался свѣтлый образъ милаго юноши съ голубыми глазами… Она поднялась и еще въ чаду похмѣлья, пошатываясь, подошла къ окну, отодвинула раму и высунулась въ окно… Сырой, холодный воздухъ пахнулъ на нее, онъ обвѣвалъ ее, отрезвлялъ, успокоивалъ ея взволнованную кровь… Авдотья Васильевна поглядѣла на улицу: на пригоркѣ бѣлая церковь съ ярко-освѣщенными окнами едва еще выступала изъ темноты при слабо брезжущемъ разсвѣтѣ октябрскаго утра… Вѣтеръ стихъ — и надъ Верейкинымъ межъ разорвавшихся облаковъ сіяли золотыя звѣзды…

ГЛАВА II. Чаровница.

Авдотья Васильевна родилась въ Верейкинѣ и, рано оставшись круглой сиротой, не запомнила ни отца, ни матери. Досужимъ праздничнымъ вечеркомъ, когда обитатели Верейкина высыпали на улицу, ее бывало съ усмѣшкой спрашивали добрые люди: кто у нея батька? Дуня не знала, кто у нея батька — и не давала отвѣта добрымъ людямъ. Но тутъ же какая нибудь старушонка, не то съ презрѣніемъ, не то съ сожалѣніемъ покачивая головой, замѣчала: «Кажиный мужикъ — тебѣ батька»…

Сиротку пріютилъ какой-то дальный ея родственникъ по матери, одѣвалъ ее, какъ умѣлъ, кормилъ, чѣмъ могъ, и билъ сколько и когда хотѣлъ. Изрѣдка по праздникамъ бѣгала она изъ своей убогой хатки въ сосѣднюю усадьбу въ гости къ теткѣ, занимавшей въ барскомъ домѣ мѣсто ключницы. Тотъ праздникъ, когда Дунѣ удавалось урваться въ Знаменское, былъ для нея истиннымъ праздникомъ: тетка снабжала ее огрызками сахара, кусочками булокъ или пироговъ и сверхъ того, если барыни не было дома, водила ее по большимъ комнатамъ — и Дуня съ великимъ изумленіемъ осматривала себя въ зеркалѣ съ ногъ до головы, примѣчала свой образъ на полу и робко оглядывалась на двѣ гигантскія тѣни — ея и тетки, которыя росли и тихо двигались за ними по бѣлымъ стѣнамъ пустыхъ покоевъ. Иногда она ходила съ теткой по саду — тутъ тоже много видѣла она никогда прежде невиданнаго: сѣрыя статуи съ разбитыми головами и руками, забытый фонтанъ, бесѣдки необыкновенныя, мостики съ цѣпями… Много Дуня приносила розсказней въ деревню, долго описывала она, съ прикрасами собственной фантазіи, видѣнныя ею диковинки: и доски свѣтлыя, въ которыхъ все видно, и скользкія, какъ ледъ, полы, и столбы каменные въ комнатахъ и чудеса стариннаго сада…

По четырнадцатому году тетка взяла ее къ себѣ, съ дозволенія старой барыни. Поселившись въ господскомъ домѣ, Дуня могла видѣть ежедневно тѣ чудеса, которыя сводили ее прежде съ ума, и перестала дивиться; изъ дикой она скоро сдѣлалась ручной, но не бойкой: забитая дѣвочка въ семьѣ, сирота взросшая въ-проголодь и никому не нужная, она и въ барскомъ домѣ явилась тихимъ, смиреннымъ существомъ, безропотнымъ и безгласнымъ. Физически развивалась она медленно, такъ что и въ 17 лѣтъ казалась еще дѣвчонкой, но старая барыня, смотря на нее внимательно, съ видомъ знатока изволила разъ замѣтить, что изъ этой pauvre gamine выйдетъ красавица… Дуня, между тѣмъ, и сама уже знала, что она хороша; объ этомъ ей говорили на деревнѣ, въ барскомъ домѣ, но объ этомъ ей всего краснорѣчивѣе докладывали больніія барскія зеркала… Умственное же развитіе Дуни далеко опередило физическое: дѣвушка, будучи съизмала принуждена быть внимательною ко всему окружающему, быть на-сторожѣ, быть готовою дать всегда врагу надлежащій отпоръ, рано развила въ себѣ наблюдательность, смышленость и осторожность, доходившую до скрытности. Жалкая жизнь въ деревенской избѣ, затѣмъ переходъ въ иную сферу и жизнь съ другой обстановкой, съ другими людьми — послужили ей умственной школой; она много увидала въ Знаменскомъ…

Въ Знаменскомъ же изъ барскаго рода жили въ то время только два существа: собственно барыня-хозяйка и сестра ея, извѣстная болѣе подъ именемъ «полоумной». Лѣтомъ барскія хоромы оживали: наѣзжали изъ-за границы молодые господа, съ гостями, шумѣли, пѣли, играли, задавали банкеты, а къ осени опять куда-то скрывались въ своихъ щегольскихъ экипажахъ. Въ остальныя времена года въ Знаменскомъ было пусто и тихо, какъ въ могилѣ.

Дунею въ домѣ больше всѣхъ занималась «барынина сестра», старая дѣва. Она въ околодкѣ, какъ уже сказано, слыла за помѣшанную: никуда не показывалась, часто хворала, носила старомодное, страннаго покроя платье, и все сидѣла у себя въ комнатѣ передъ большимъ портретомъ. А на томъ портретѣ масляными красками былъ нарисованъ темноволосый, темноокій мужчина, безъ сюртука, съ разстегнутымъ воротомъ рубашки, съ книгой и пистолетомъ въ рукахъ. Мастерски было сдѣлано лицо этого красиваго брюнета: оно точно живое глядѣло съ темнаго фона полотна… У нижняго края рамы бѣлою краской было написано: 1804 годъ, мѣсяца апрѣля 26 день… Старая дѣва подолгу засматривалась на выразительное лицо мужчины, на его задумчивые глаза, которые на нее, быть можетъ, производили такое же сильное впечатлѣніе и теперь, какъ и 26 апрѣля много лѣтъ тому назадъ… Знакомыя черты, живо схваченныя художникомъ, должно быть, много-много будили воспоминаній… Да, это — одна темная исторія стараго времени.

Былъ тихій, ясный вечеръ одного изъ тѣхъ іюльскихъ дней, которые томятъ и нѣжатъ, волнуютъ и покой даютъ. Послѣдніе лучи заходящаго солнца красноватымъ отливомъ ложились на портретъ и на блѣдное лицо старой женщины, сидѣвшей по обычаю на своемъ урочномъ мѣстѣ и смотрѣвшей, облокотись о ручку кресла, на озаренный вечернимъ сіяніемъ знакомый, дорогой ей ликъ. Когда Дуня вошла въ комнату, барыня, не оборачивая головы, подозвала ее къ себѣ и, указывая на портретъ, спросила:

— Хорошъ-ли, Дуня, былъ этотъ баринъ?

Дуня, конечно, отвѣчала, что «баринъ были очень хороши». Барыня промолвила тихо «да», опять было погрузилась въ созерцаніе портрета, но, немного погодя, взяла Дуню за руку и сказала:

— Живи, Дуня! Не упускай ни одной минутки въ жизни даромъ. Веселись, забавляйся, работай, что хочешь дѣлай, только дѣлай, голубушка, все такъ, какъ тебѣ самой хочется, а не какъ другимъ надо. Понимаешь?

— Поимаю-съ! проговорила Дуня, стараясь понять слышанное. Дѣвушка удивлялась: барыня хоть и была добра къ ней всегда, но никогда еще такъ не говаривала: старуха словно преобразилась — на ея исхудалыхъ, старческихъ щекахъ игралъ румянецъ и потускнѣвшіе глаза точно прояснѣли,

— Да! Ты понимаешь меня, милая… Понимаешь… бормотала барыня и, лихорадочно-торопливо схвативъ Дуню за руку, продолжала, видимо позабывъ, что она говоритъ съ простой, необразованной дѣвочкой, взросшей совершенно въ другихъ условіяхъ, при другой обстановкѣ и для которой, значитъ, всѣ вещи кажутся въ другомъ свѣтѣ, чѣмъ ей самой. — Жизни не воротишь! Что прожито, то прожито навсегда, на вѣки вѣчные. Каждый часъ, который проведешь не такъ, какъ хочешь, — не твой часъ! Онъ потерянъ… Живи такъ, чтобы не пришлось раскаиваться, пѣнять на себя… Ахъ, скажешь, зачѣмъ я шла туда, куда меня толкали? Не туда бы слѣдовало идти… Вотъ и горько будетъ. Да! Люби, Дуня, кого хочешь, кто полюбится! Люби, какъ можешь, какъ Богъ на душу положитъ! Люби и не думай — хорошо будетъ… Не слушайся, помни меня. Главное: не слушайся! На весь свѣтъ не угодишь… Барыня остановилась и поникла головой.

— Да вы сами-то, сударыня, для чего же такъ скучно живете? Въ гости никуда не ѣздите, и къ вамъ никто, и все такъ… осмѣлилась замѣтить дѣвушка.

— Гм. Веселье-то мое вонъ… въ могилѣ оно… проговорила уже, какъ бы нехотя, барыня и посмотрѣла на портретъ… Но тѣни вечернія уже сгущались, заря догорала, въ комнатѣ сумракъ ложился и съ темнаго фона уже тускло выглядывало блѣдно-желтое лицо. Старушка отерла слезу и со вздохомъ подошла къ раскрытому окошку, опустилась на него и принялась смотрѣть въ темнѣвшій садъ… Дуня слышала, какъ старая барыня уныло-тоскливо шептала: «Родной мой! Охъ, ты, радость моя! Зачѣмъ это?… Зачѣмъ ты идешь туда?… Ну, иди, иди!» У Дуни сердце защемило; Дунѣ жутко стало: «Баринъ-то тотъ кабы съ ней не заговорилъ!» промелькнуло у ней въ головѣ. «Такъ, вѣдь, пристально смотритъ!»

Дѣвушка юркнула изъ комнаты.

Всѣ, исключая Дуни, побаивались старой дѣвы; умненькая дѣвушка жалѣла ее, догадываясь, что она не столько съумасшедшая, сколько несчастная женщина. И много услыхала Дуня отъ «полоумной барыни» такого чудного, необычнаго. Старушка, когда находили на нее часы откровенія, говорила Дунѣ о какомъ-то равенствѣ, о свѣтломъ царствѣ всеобщаго мира и любви, о правѣ всѣхъ жить не по собачьи, перебиваясь какъ нибудь со дня на день, а жить привольно и счастливо. Говорила она ей и о другихъ земляхъ, о другихъ мірахъ, далеко отъ Верейкина, — о необыкновенныхъ людяхъ, о людяхъ-полубогахъ, умиравшихъ за любовь къ людямъ: дѣвушкѣ вѣрилось и не вѣрилось.... Дворовые — слыхала Дуня — говорили о полоумной такъ: «Сидитъ, сидитъ у себя въ комнатѣ-то, да и выдумаетъ какую нибудь околесную».... Но «полоумная барыня» но всегда сидѣла въ Знаменскомъ; жила она нѣкогда и въ столицѣ, среди блестящей обстановки; въ Знаменскомъ же похоронила себя съ конца декабря 1826 года.

Запомнился Дунѣ одинъ осенній, сумеречный денекъ. Въ осеннюю непогодъ, когда холодный вѣтеръ шумѣлъ по полямъ, и сѣрыя, дождливыя облака ходили надъ Знаменскимъ, старая барыня хандрила и уединялась еще пуще обыкновеннаго. Въ саду голыя деревья уныло скрипѣли; сѣрый, тусклый свѣтъ лился въ комнату; задернутое тучами небо сыпало частымъ, мелкимъ дождикомъ.

— Охъ, Дуня, Дуня! говорила барыня, дико посматривая въ окно. — Не дружись ты съ нимъ: все это — волки ненасытные, голодные.... Помни мое слово! Всякій другому яму роетъ, въ яму валится и другого тащитъ за собой.... Такъ ужъ у нихъ заведено. Всякій завидуетъ чужому счастью и хочетъ отнять его для себя, всякій думаетъ и гадаетъ только о себѣ. Не вѣрь, Дуня! Особенно, не вѣрь друзьямъ своимъ да близкимъ.... Другъ первый отъ тебя отступится, какъ въ бѣду попадешь. А близкій.... близкій самъ тебѣ готовъ шею сломать. Когда тебя кто нибудь станетъ увѣрять, что онъ о другихъ заботится, что онъ вѣкъ любитъ — не слушай лучше! Не вѣрь, говорю тебѣ — лжетъ! Если онъ о всѣхъ заботится, всѣхъ любитъ — значитъ, насчетъ всѣхъ ихъ поживиться хочетъ.... Все лицемѣры! Заѣдальщики чужой минутной радости.... Супостаты другъ другу.... Торгаши, шпіоны.... Старушка смолкла и начала прислушиваться къ шуму дождя на улицѣ; зубы стиснулись, брови нахмурились....

Дуня ничего не спрашивала на этотъ разъ. «Сердита сегодня!» рѣшила она про себя.... Но всѣ эти и подобныя имъ проповѣди не проходили мимо ушей Дуни; западали онѣ глубоко ей въ душу и запечатлѣвались въ ея молодой памяти. Потомъ, по прошествіи многихъ, долгихъ лѣтъ, не разъ припоминалась ей старая барыня, ея безумныя рѣчи о любви, о людяхъ, о злобѣ ихъ непримиримой, о войнѣ, что ведется ежечасно, ежеминутно на всей землѣ, о жизни на свободѣ, о страсти, о наслажденіи жизнью.... Припоминались ей ея гнѣвныя рѣчи противъ какого-то человѣка, особенно для нея ненавистнаго, имени котораго она никогда не упоминала; старуха страшно проклинала его и, проклиная, вздрагивала и озиралась испуганно по сторонамъ.... Пошла ли Дунѣ въ прокъ барская мораль — читатель увидитъ впереди.

Сынъ приказчика въ Знаменскомъ думалъ на ту пору жениться, и всѣ порѣшили, что хорошенькая Дуня, какъ племянница ключницы, непремѣнно угодитъ въ приказчицы. Но вышло не такъ, какъ думали всѣ. Не нравился Дунѣ рыжій приказчикъ, а тотъ-то, дѣйствительно, былъ не прочь отъ такой невѣсты. Дунѣ воли надо было, а выйдя замужъ за крѣпостного, сама себя свяжешь; но страстная ея натура, распаленная безумными проповѣдями «старой дѣвы», не давала ей покоя.... На 20-мъ году слюбилась она съ однимъ молодцомъ изъ казенныхъ крестьянъ, разсорилась съ теткой, принуждена была удалиться изъ барскаго дома и «только что до грѣха» — какъ говорили въ деревнѣ — успѣла выйти замужъ за своего любовника.

Черезъ годъ уже Дуни нельзя было узнать. Робкая, часто краснѣвшая дѣвушка-смиренница исчезла; на мѣсто ея явилась смѣлая, страстная женщина.

— Сорвалась баба! Смотрѣть ажно срамно! говорилъ деревенскій людъ.

Авдотья Васильевна, что называется, развернулась. До сихъ поръ она ходила сгорбившись, съежившись; также точно ежились и всѣ ея стремленья и желанія. Теперь она выпрямилась и гордо и прямо посмотрѣла на міръ; страсти и желанья, такъ долго придавленныя, — выпрямились, поднялись, заговорили.... Сила отпора пропорціональна силѣ давленія.... Авдотья Васильевна загуляла. Мужъ ея, построившій постоялый дворикъ и сбиравшійся пожить ладкомъ съ молодой женой, увидалъ, что дѣло плохо: жена на всѣ его ласковыя и грозныя рѣчи и ухомъ не ведетъ, бьется и мечется, какъ степная лошадь. «Удержу ей нѣту! Словно бѣсъ вселился въ нее».... оправдывался онъ передъ своими родными, осаждавшими его многоразличными совѣтами и упрекавшими его въ слабости. Мужъ не могъ изгнать бѣса изъ жены своей и скоро умеръ, а съ нимъ и послѣдняя тѣнь зависимости изчезла для Авдотьи Васильевны.

Въ околодкѣ ее величали «вѣдьмой кіевской» и «Волчихой» (мужъ ея звался Волкомъ, а прозвище мужа перешло и къ ней послѣ его смерти). «Точно что ужъ Волчиха!» говаривали верейкинцы. Помѣщики ее звали «Синею Бородой»: ловко она головы кружила обитателямъ мирныхъ весей. Да и Волчиха была хороша удивительно. Что она была хороша, зналъ это, напримѣръ, пономарь верейкинскаго прихода, тоже знала и чувствовала жена его. Пономарь этотъ только лишь женился, только-что опредѣлился на мѣсто — и первая свадьба на Верейкинѣ, при которой ему случилось присутствовать, была свадьба Авдотьи Васильевны.... Не стало житья молодой понамарихѣ: и щи-то варитъ она не ладно, и хлѣба-то испечь не смыслитъ, и работать неумѣетъ и шлюха-то.... бѣда! А тутъ еще толки — догадки сосѣдей-прихожанъ о томъ, что мужъ, будто, за то не возлюбилъ ее, что она не въ порядкѣ замужъ пошла за него.... Пономариха крѣпилась-крѣпилась да и сама наконецъ стала было побраниваться — пономарь драться принялся; пономариха пустилась въ слезы — пономарю домъ опостылѣлъ. Причетникъ то и дѣло катитъ себѣ на постоялый дворъ, гдѣ что вечеръ — то пирушка; попивать сталъ, о службѣ не зарадѣлъ, хозяйство запустилъ. Несчетное число разъ жаловалась пономариха и священнику; священникъ уговаривалъ его опомниться и не блажить, напоминалъ кстати и о гееннѣ огненной, но все напрасно: единственнымъ результатомъ таковыхъ выговоровъ и напоминаній было то, что все тѣло доносчицы-пономарихи покрывалось кровавыми рубцами, а пономарь отъ постоялаго двора не отставалъ.... Эта адская семейная жизнь закончилась тѣмъ, что пономаря послали на покаянье въ какой-то дальній монастырь, гдѣ разъ послѣ заутрени послушникъ и нашелъ его повѣсившимся въ своей кельѣ.... Жена его и до сихъ поръ гдѣ-то умираетъ съ голода, да все еще умереть не можетъ.... Здоровье и жизнь ея разбиты.

Мужичокъ одинъ — Степаномъ звали — тоже зналъ, что Волчиха красива; съ горя по ней онъ спустилъ пріятелю-цаловальнику все свое имѣньице, какое было скоплено имъ и отцами его; по міру пустилъ свою семью — жену съ дѣтками, самъ обнищалъ, оборвался и жилъ, какъ птица, гдѣ Богъ пошлетъ. Зимой онъ отморозилъ руки хмѣльной; жена его съ дѣвочками упокоилась навѣкъ — лежатъ онѣ рядкомъ за церковною оградой, а онъ, какъ жалкая тѣнь, скитается по деревнямъ, Христовымъ именемъ пропитывается. На постояломъ дворѣ осталось его счастіе, его покой, вся радость жизни и благоденствіе его семьи....

Алешка, длинновязый парень, тоже увѣрился въ томъ, что дворничиха «больно пригожа.» Когда только можно урваться, онъ тотчасъ бѣжитъ къ Авдотьѣ Васильевнѣ и сидитъ себѣ у ней. Дома отецъ ругаетъ, мать плачетъ и тоже ругаетъ, а ему до нихъ словно и дѣла нѣтъ. Отецъ старикъ жаловался было и міру, чтобы уняли Алешку; но міръ благоразумно устранилъ себя отъ вмѣшательства въ семейныя дѣла.... Отецъ послѣ того самъ было хотѣлъ управиться, наставить сына уму-разуму, но сынъ чуть не убилъ его. Тѣмъ дѣло пока и кончилось....

Всѣ несчастные поклонники ругали Волчиху на чемъ свѣтъ стоитъ, а все-таки бѣжали и льнули къ ней, какъ льнетъ банный листъ къ голому тѣлу, или — если выразиться поэтичнѣе — какъ летаетъ мотылекъ вокругъ свѣчи, пока не обожжетъ своихъ крылышекъ....

Много народа знало о красотѣ Авдотьи Васильевны, но всѣхъ лучше зналъ это Митюха Бурунинъ, по прозвищу Косматый....

— Ворожитъ она, бабоньки! Вотъ тѣ истинно ворожитъ! шепчутъ про Волчиху бабы межь собой. — Глядикось! Сына противу отца возставляетъ, по міру пущаетъ крещеныхъ.... И смотритъ-то, такъ ужасть беретъ! Какъ взглянетъ этто своими черными-то глазищами — ровно, вотъ, огнемъ опалитъ....

И пошелъ въ народѣ такой слухъ, что если кто свяжется съ Волчихой — не бывать добру, не видать тому ни на этомъ свѣтѣ радости, ни на томъ прощенья....

ГЛАВА III. Косматый.

Митюха былъ субъектъ замѣчательный. Впрочемъ такія личности выдаются въ нашемъ народѣ нерѣдко, но только проходятъ онѣ незамѣтно, какъ и многое изъ міра тѣхъ голодныхъ, злыхъ людей, которые, на нашемъ образованномъ языкѣ, называются простымъ, сермяжнымъ людомъ.

Двѣнадцати лѣтъ остался Митюха послѣ смерти отца (мать умерла еще ранѣе), выростилъ младшаго брата, поддержалъ хозяйство, женилъ брата наконецъ и жилъ съ нимъ нераздѣльно, или, вѣрнѣе сказать, состоялъ при домѣ въ качествѣ безсмѣннаго, неутомимаго батрака, самъ не думая обзаводиться женой, хоть ему и перевалило уже за тридцать; онъ, казалось, весь предался дѣламъ братнинымъ и мірскимъ.

Деревня о немъ толковала, что онъ человѣкъ "непокладный, несговорный ", т. е. по нашему сказать — безпокойный: на сходкахъ онъ шелъ почасту противъ міра, противъ мірскихъ приговоровъ, шумѣлъ и оралъ страшно. Если бы можно было подслушать, съ какимъ пренебреженіемъ, съ какою злостью разсуждали о немъ мужики по своимъ хатамъ, странно было бы видѣть послѣ того, какъ они притихали и съ какимъ вниманіемъ выслушивали его толковыя, понятныя имъ рѣчи, приправленныя бранью, остротами, пересыпанныя притчами, пословицами и поговорками. И откуда только брались у него эти рѣчи! Митюха былъ человѣкъ совсѣмъ необразованный, даже неграмотный, но общественная жизнь, сходки, споры, разсужденья были школой для него. Не даромъ съ самыхъ юныхъ лѣтъ не пропускалъ Митюха ни одной сходки безъ того, чтобы не потолковать, не погрызться съ кѣмъ нибудь… Въ первый разъ явился онъ на сходъ, когда ему еще не было 16-ти лѣтъ, и старики хотѣли было прогнать его, но онъ, къ общему ихъ удивленію, распуталъ и порѣшилъ чрезвычайно запутанный вопросъ о магазинной повинности, надъ которымъ старики не одну ужь сходку напрасно ломали головы; Митюха настоялъ на своемъ, и съ тѣхъ поръ сдѣлался самымъ толковымъ и энергическимъ членомъ сходки и своего «общества»… Изъ-за подводъ, мостовъ и вѣчной поправки дорогъ Митюха не разъ вступалъ въ диспуты съ становымъ и даже съ самимъ исправникомъ и былъ неоднажды жестоко наказанъ за свою строптивость, за дерзость и грубіянство, но не унимался, а, точно подгоняемый какимъ-то демономъ противорѣчія, наживалъ себѣ враговъ все болѣе да болѣе между сельскимъ и городскимъ начальствомъ.

Но еще больше было у него недруговъ «своихъ», однодеревенцевъ, недруговъ тайныхъ, подколодныхъ. Открытой войны ему не объявлялось: физическая сила его была извѣстна, а передъ этою самою силой и поклонялся Верейкинскій людъ. Когда старшина въ угоду сытому большинству обижалъ какого нибудь убогонькаго бѣдняка, взваливая на него мірскую тяготу, Митюха возставалъ на притѣснителей, боролся съ азартомъ, съ пѣной у рта вырывалъ побѣду у врага. Искоса смотрѣли на него зажиточные, а бѣдняки хотя въ душѣ и любили, и уважали Косматаго, но выражать свои чувства ему не смѣли и нерѣдко шли противъ него же съ большинствомъ, въ ущербъ собственнымъ интересамъ. За это Митюха ругалъ ихъ въ лицо собаками и дубьемъ, а при случаѣ все-таки стоялъ за нихъ горой и помогалъ, чѣмъ могъ. Озорникомъ его звали за его безпокойный, придирчивый нравъ, за его рѣчи ярыя, но когда нужно было потолковать съ властями о дѣлѣ — міръ съ общаго согласія выдвигалъ впередъ Митюху и молчаніемъ подтверждалъ каждое слово рѣчистаго мужика. И тутъ Митюха позабывалъ уже о своихъ недругахъ-землякахъ и бросался и кидался, какъ дикій звѣрь, на большихъ своихъ враговъ, на главныхъ, на мірскихъ враговъ… Но не смотря на всѣ подобныя услуги, все-таки Митюху считали подколодной змѣей… Даже и благодарность-то къ Митюхѣ какъ-то позабывалась. Случился, напримѣръ, однажды по сосѣдству пожаръ. Загорѣлась сначала одна изба, вѣтеръ перебросилъ огонь на другую избу и пошелъ пылать весь порядокъ. Митха прибѣжалъ на пожаръ въ числѣ первыхъ и тотчасъ же, по обыкновенію, энергично принялся за дѣло… А въ толпѣ охаетъ и мечется старичокъ въ лохмотьяхъ, сѣденькой, искалѣченный, ползаетъ по землѣ въ пыли, вопитъ и молитъ добрыхъ людей достать ему съ божницы Святцы: въ нихъ у него положены 5 рублей — послѣдніе его рублики. Оталѣлый отъ испуга и горя, народъ бѣгаетъ, кричитъ, не слышитъ старика, а кто и слышитъ — не внемлетъ мольбамъ его слезнымъ… Митюха влѣзъ въ окно (изъ входной двери полымя вырывалось) и скоро выпрыгнулъ опять съ книжкой въ старомъ, кожаномъ переплетѣ и бросилъ ее старику… Въ тѣ минуты старикъ призывалъ на его голову всѣ благословенія неба…

Но скоро исторія эта позабылась.

Въ другой разъ пожарь былъ сильнѣе еще первого, случай выпалъ поопаснѣе. У одной молодой бабенки въ избѣ младенецъ остался, спалъ сердечный въ колыбели, дѣло-то случилось ночною порой. Изба уже давно горѣла и можно было ожидать каждое мгновенье, что вотъ-вотъ крыша обрушится и завалитъ колыбель съ спящимъ въ ней младенцемъ. Мать въ отчаяніи бросалась то къ одному, то къ другому и въ безпамятствѣ готова была сама кинуться въ огонь спасать отъ лютой смерти свое первое, единственное дѣтище. Всѣ окружающіе сочувствовали ея тяжкому горю, но жизнь, какъ оказывалось, была для всѣхъ мила и дорога. Митюха ужъ нѣсколько разъ сильно чесалъ себѣ затылокъ и зло посматривалъ на мужиковъ, какъ тѣ покачивали головами и песмотрѣли въ глаза молившей ихъ слабой женщины, наконецъ скинулъ шапку и проворчалъ сквозь зубы бабѣ: