Дело 1867 (ДО)

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА XVIII СТОЛѢТІЯ И ЕЯ ИСТОРІЯ.

Очерки исторіи русской литературы. Соч. Караулова T. I., Ѳеодосія, 1865.

I.

До Бѣлинскаго у насъ не только не было исторіи русской литературы, но вовсе не чувствовалось и, пожалуй, даже не могло чувствоваться особенной нужды въ ней. Хотя уже со времени Карамзина наша литература принимаетъ новое направленіе, совершенно отличное отъ прежняго и, слѣдуя этому направленію, подъ вліяніемъ иностранныхъ образцовъ мало-по-малу подчиняется совершенно другимъ началамъ и требованіямъ; хотя, въ слѣдствіе этого, въ силу новыхъ воззрѣній, начинающихъ проникать въ общество появляются разные новаторы, которые подвергаютъ сомнѣнію старые литературные авторитеты и даже осмѣливаются иногда открыто порицать ихъ, — тѣмъ не менѣе вплоть до Бѣлинскаго старое какъ-то умѣло уживаться съ новымъ и авторитеты прежнихъ временъ, хотя и колеблемые и отрицаемые критикою такъ называемой романтической школы, все-таки оставались на тѣхъ же пьедесталахъ, на которыхъ поставила ихъ современники, и не теряли окончательно уваженія.

Бѣлинскій первый выставилъ болѣе опредѣленныя и твердыя начала художественной критики и рѣзко объявилъ ничтожнымъ, не имѣющимъ никакого литературнаго значенія, все, что не подходило подъ эти начала. Этимъ были вдругъ сокрушены не только почти всѣ литературные авторитеты стараго времени, но значительно тронуты даже нѣкоторые изъ новыхъ, утвержденныхъ критикою романтической школы. Въ виду такой безпощадной ломки наша добродушная публика, считавшая доселѣ поэтомъ всякаго, кто писалъ размѣренными и риѳмованными строчками, естественно почувствовала нужду въ пересмотрѣ и переоцѣнкѣ прежнихъ писателей, въ опредѣленіи ихъ отношенія къ новой литературѣ и вообще въ опредѣленіи ихъ значенія.

Бѣлинскій принялъ на себя эту работу, — и, пока дѣло касалось только эстетической оцѣнки писателей, она шла у него блистательно. Тѣже самыя эстетическія требованія, которыя Бѣлинскій прилагалъ къ современнымъ писателямъ, онъ приложилъ а къ писателямъ прежняго времени, — и они были уничтожены всѣ наповалъ вплоть до Пушкина. Подобный абсолютный, исключительно эстетическій пріемъ при оцѣнкѣ писателей прежняго времени въ существѣ своемъ былъ совершенно нелѣпый. Ибо оцѣнивать такъ писателей прежняго времени значило все равно, что оцѣнивать, лѣтопись Нестора но естественно-историческому методу Бокля. Однакожъ, какъ журналистъ, Бѣлинскій въ своемъ пріемѣ былъ не такъ не правь, какъ можетъ представиться съ перваго взгляда. Если бы и въ настоящее время нашлись люди, которые бы стали утверждать, что Несторъ ни чуть не менѣе Бокля удовлетворяетъ современнымъ требованіямъ исторический науки, что онъ строго держится того же естественно историческаго метода, котораго держится и Покль, — то, естественно, журналисту не оставалось бы ничего болѣе дѣлать, какъ приняться за разсмотрѣніе, на сколько лѣтопись Нестора удовлетворяетъ естественно-историческому методу. А въ такомъ именно положеніи и былъ вопросъ объ эстетическомъ значеніи писателей прежняго времени, когда Бѣлинскій принялся за его разсмотрѣніе. Слѣдовательно Бѣлинскій здѣсь совершенно вправѣ употребить тотъ же самый пріемъ, какой употреблялъ и для оцѣнки вообще всѣхъ писателей.

Но другое дѣло, когда рѣчь пошла объ опредѣленіи значенія прежнихъ писателей вообще и ихъ отношенія къ послѣдующимъ писателямъ. Здѣсь подобный пріемъ абсолютной, чисто-эстетической оцѣнки оказывался совершенно негоднымъ. Между тѣмъ Бѣлинскій, особенно въ первые годы своей литературной дѣятельности, не зналъ или не хотѣлъ знать никакой другой оцѣнки, кромѣ строго-эстетической. Безусловный поклонникъ художественной формы, Бѣлинскій не давалъ никакого значенія въ литературѣ той мысли, которая не срослась, какъ онъ выражался, органически съ этою формою, которая являлась только механически приклеенною или привязанною къ ней. Для него хорошо и полезно было только то, что было художественно. На этомъ основаніи Бѣлинскій первоначально отвергъ всю литературу не только до Карамзина, но и вплоть до Пушкина, съ тѣмъ только различіемъ, что въ послѣднемъ ея періодѣ, т. е. съ Карамзина до Пушкина, онъ призналъ кое-какое неважное значеніе за Жуковскимъ и Батюшковымъ, — а въ первомъ рѣшительно ни за кѣмъ. «Что мы видимъ, спрашиваетъ онъ, сдѣлавъ краткій обзоръ докарамзинской литературы, — въ этомъ періодѣ русской литературы? Пустое и безплодное подражаніе, схоластическое, враждебное жизни направленіе и случайные проблески дарованій — не больше. Видимъ словесность, но не видимъ литературы.» По терминологіи Бѣлинскаго словесность и литература различались такимъ образомъ: «отдѣльность, изолированность, сепаратность произведеній ума — характерическая принадлежность словесности; общность, взаимная связь, зависимость и соотносительность — характерическая принадлежность литературы.» (Соч. Бѣл. T. IV, стр. 208, 210).

Къ этому мы должны присовокупить, что Бѣлинскій смотрѣлъ у на литературу не какъ на общественную мысль, непрестанно поступающую впередъ, непрестанно развивающуюся, какъ бы она но видимому ни задерживалась въ этомъ своемъ поступленіи и развитіи разными препятствіями, мысль, которая движется впередъ безчисленнымъ множествомъ различныхъ общественныхъ факторовъ, а никакъ не одними литераторами или поэтами, что за отсутствіемъ большихъ талантовъ въ литературѣ и небольшія дарованія, честно служащія дѣлу и правильно направленныя, хотя и медленно, но точно также несутъ впередъ знамя общественнаго развитія. Для Бѣлинскаго литература была созданіемъ исключительно только сильныхъ талантовъ или геніевъ. Они только, но его мнѣнію, двигаютъ литературу впередъ, ихъ только произведенія находятся во взаимной связи и соотношеніи между собой и образуютъ то, что называется литературой. Бѣлинскій до того считаетъ ихъ единственными двигателями литературы, что ставитъ ихъ внѣ всѣхъ не только обыкновенныхъ литературныхъ вліяній, но даже какъ бы внѣ всякихъ общественныхъ условій, вліяющихъ на литературу или, точнѣе сказать, какъ будто не признаетъ никакого вліянія послѣднихъ на геніальныя натуры. Опровергая тѣхъ, которые нехудожественность Державина хотѣли извинить временемъ, въ которое онъ жилъ, Бѣлинскій говоритъ: "намъ скажутъ: тогдашнія понятія объ искуствѣ, піитика Буало, Батте и др.... Милостивые государи, да развѣ во время Шекспира понятія объ искуствѣ были лучше, чѣмъ во время Державина? Развѣ тогда не было также непремѣнныхъ требованій толпы отъ поэта? И что же? Только люди неспособные проникнуть въ организацію художественнаго произведенія и понять значеніе философской мысли, могутъ говорить, что Шекспиръ, изъ угожденія вкусу времени, испортилъ хоть одно изъ своихъ созданій ненужною вставкою, или выкинулъ изъ него необходимое въ цѣломъ. Геній всегда остается вѣренъ законамъ разума, нисколько не думая и не стараясь имъ слѣдовать. Онъ не слѣдуетъ ни чьимъ и никакимъ правиламъ, но даетъ ихъ своими созданіями. Геній всегда начинаетъ собою новую эпоху, являясь съ твореніями въ столь новыхъ фермахъ, что никто и не подозрѣваетъ ихъ возможности, — я онъ дѣлаетъ это смѣло, не справляясь съ мнѣніемъ вѣка и толпы. Не для сравненія, а для примѣра укажемъ на два явленія нашей литературы. Теперь многіе пишутъ и романы и повѣсти въ такъ называемомъ комическомъ родѣ; изъ многихъ пишущихъ въ немъ есть даже люди съ большимъ дарованіемъ; ихъ всѣхъ даровитыхъ и бездарныхъ называютъ подражателями Гоголя, до котораго, дѣйствительно никто не писалъ у насъ и даже никто и не подозрѣвалъ возможности такого рода поэзіи. Въ самомъ дѣлѣ возьмите и «Вечера на хуторѣ» и «Миргородъ», — и укажите въ европейской или русской литературѣ хоть что нибудь похожее на эти, первые опыты молодого человѣка, хоть что нибудь, что могло бы его натолкнуть на мысль писать такъ? Не есть ли это напротивъ новый, совершенно небывалый міръ искуства. Что въ русской литературѣ могло бы предсказать появленіе «Руслана и Людмилы» и «Кавказскаго Плѣнника»? (Соч. Бѣл. T. IV. стр. 18).

И такъ но взгляду Бѣлинскаго сказать, что у насъ до Пушкина не было литературы, а была только словесность, значило сказать тоже, что у насъ до Пушкина не было ничего, что могло бы вліять на литературную дѣятельность Пушкина, такъ или иначе опредѣлять или направлять его развитіе. Бѣлинскій признавалъ вліяніе одной геніальной личности на другую, но онъ никакъ не могъ понять, что совокупность литературныхъ явленій дѣйствуетъ на всякаго генія, какъ непосредственно, — ибо всякая литература, даже въ отрицательныхъ своихъ явленіяхъ, есть великая школа для всякаго генія, — такъ тѣмъ болѣе посредственно, потому что распространяя въ массахъ сдѣланныя уже общественною мыслію литературныя пріобрѣтенія, она тѣмъ самымъ приготовляетъ для этой массы новую ступень дальнѣйшаго развитія, вслѣдствіе чего массы дѣлаются не только способными къ воспринятые новыхъ идей, приносимыхъ геніемъ, но сами нѣкоторымъ образомъ наталкиваютъ его на эти идеи, указываютъ дорогу къ нимъ.

Отвергнувъ въ эстетическомъ своемъ увлеченіи всякую связь Пушкина съ предшествовавшею литературою, сдѣлавъ его явленіемъ не только изолированнымъ, но и одиночнымъ, единственнымъ въ нашей литературѣ, чѣмъ-то въ родѣ гриба, неизвѣстно отчего и какими судьбами появившагося въ одинъ прекрасный день предъ глазами публики, Бѣлинскій вскорѣ самъ долженъ былъ почувствовать всю нелѣпость такого вывода, когда ему вздумалось по поводу сочиненій того же Пушкина писать серьозную критическую статью. Въ введеніи къ этой статьѣ, Бѣлинскій говоритъ: «чѣмъ болѣе, думали мы о Пушкинѣ, тѣмъ глубже прозрѣвали въ живую связь его съ прошедшимъ и настоящимъ русской литературы и убѣждались, что писать о Пушкинѣ, значитъ писать о цѣлой русской литературѣ: ибо какъ прежніе писатели русскіе объясняютъ Пушкина, такъ Пушкинъ объясняетъ послѣдовавшихъ за нимъ писателей. Эта мысль сколько истинна, столько и утѣшительна; она показываетъ, что не смотря на бѣдность нашей литературы, въ ней есть жизненное движеніе и органическое развитіе, слѣдовательно у нея есть исторія. Мы далеки отъ самолюбивой мысли удовлетворительно развить это воззрѣніе на русскую литературу и желаемъ только одного — хоть намекнуть на это воззрѣніе и проложить дорогу тамъ, гдѣ еще не протоптано и тропинки. Пусть другіе сдѣлаютъ это лучше насъ, мы первые порадуемся ихъ успѣху, а сами для себя будемъ довольны я тѣмъ, если намъ, намекомъ на это воззрѣніе, удастся положить конецъ старымъ толкамъ о русской литературѣ и произвольнымъ личнымъ сужденіямъ о русскихъ писателяхъ!…» Къ числу виновниковъ въ произвольныхъ личныхъ сужденіяхъ о русскихъ писателяхъ. Бѣлинскій tacite modo причисляетъ и себя самого. Ибо не много выше въ томъ же вступленіи, объясняя причины, по которымъ онъ долго не давалъ обѣщанныхъ имъ публикѣ статей о Пушкинѣ, Бѣлинскій, какъ одну изъ причинъ, выставляетъ и «сознаніе неясности и неопредѣленности собственнаго его (Бѣлинскаго) понятія о значеніи Пушкина, и Знаемъ, присовокупляетъ къ этому Бѣлинскій, что такое признаніе пробудитъ остроуміе нашихъ доброжелателей: въ добрый часъ — пусть себѣ острятся! — Мы не завидуемъ готовымъ натурамъ, которыя все узнаютъ за одинъ присѣетъ и, узнавши разъ, одинаково думаютъ о предметѣ всю свою жизнь, хвалясь неизмѣнчивостію своихъ мнѣній и неспособностію ошибаться. Да, не завидуемъ, ибо глубоко убѣждены, что только тотъ не ошибался въ истинѣ, кто не искалъ истины, и только тотъ не измѣнялъ своихъ убѣжденій, въ комъ нѣтъ потребности и жажды убѣжденія, и проч.» (Соч. Бѣл. T. VIII, стр. 98,99).

Дѣйствительно, со времени статей о Пушкинѣ, во взглядѣ Бѣдинскаго на отношеніе литературы прежняго времени къ литературѣ современной ему, начинается рѣшительный поворотъ въ другую сторону. Какъ прежде Бѣлинскій рѣзко отрицалъ всякую связь послѣдней съ первою, такъ теперь напротивъ онъ старается отыскать, возстановить эту связь и для этого, заботливою рукою, ставитъ нѣкоторые изъ прежнихъ авторитетовъ на тѣ же самые пьедесталы, съ которыхъ прежде самъ свергъ ихъ и втопталъ въ грязь. Съ этого времени Бѣлинскій дѣлается мягче въ своихъ отзывахъ о писателяхъ прежняго времени; многимъ изъ нихъ онъ, хотя по прежнему, отказываетъ въ эстетическомъ значеніи, но не отрицаетъ, что, при всей своей нехудожественности, они приносили извѣстную долю пользы современному имъ обществу. За другими признаетъ даже извѣстную степень художественности, которую прежде въ нихъ совершенно и вполнѣ отвергалъ.

Вотъ, напримѣръ, что писалъ Бѣлинскій въ первой своей критикѣ — "Литературныя мечтанія, " помѣщенной въ 1834 году въ Молвѣ, — о Кантемирѣ: «я очень сомнѣваюсь въ его поэтическомъ призванія. Мнѣ кажется, что его прославленныя сатиры были скорѣе плодомъ ума и холодной наблюдательности, чѣмъ живого и горячаго чувства. И диво ли, что онъ началъ съ сатиръ, плода осенняго, а не съ одъ — плода весенняго? Онъ былъ иностранецъ, слѣдовательно не могъ сочувствовать народу и раздѣлять его надеждъ и опасеній; ему было съ полгоря смѣяться. Что онъ былъ не поэтъ, этому доказательствомъ служитъ то, что онъ забытъ. Старинный слогъ! — пустое! — Шекспира сами Англичане читаютъ съ комментаріями.» (Соч. Бѣл. т. 1 стр. 40). Тотъ же самый отзывъ о Кантемирѣ въ нѣсколько пространномъ видѣ повторяетъ Бѣлинскій въ 1840 г., въ одной изъ своихъ критикъ въ «Отечественныхъ Запискахъ.» Доказывая, что у насъ нѣтъ литературы, а есть только словесность, Бѣлинскій говоритъ, что въ нашей словесности нельзя слѣдить даже и за развитіемъ языка, потому что «она выражалась не живымъ народнымъ словомъ, а какимъ-то книжнымъ нарѣчіемъ, неподвижнымъ и мертвымъ… Сатиры Кантемира какъ будто открываютъ собою начало литературы. Но что это за литература! Кантемиръ былъ первый русскій поэтъ и писалъ сатиры! Поэзія всякаго народа начинается или эпопеею, какъ впервые пробудившимся въ народѣ поэтическимъ сознаніемъ его прошедшей жизни, или лирикою, какъ голосомъ непосредственнаго чувства, впервые пробудившагося. Явленіе же сатиры относится скорѣе къ исторіи общества, а не искуства, не поэзіи: оно скорѣе — результатъ созрѣвшей гражданственности, а не пѣснь молодаго народа, а тѣмъ болѣе — не первый цвѣтъ молодаго искуства. Очевидно, что сатиры Кантемира явленіе чисто-случайное, что духъ народный въ нихъ не участвовалъ, чтз онѣ вышли не изъ этого духа, не его выразили и не къ нему возвратились. Одно уже иностранное происхожденіе ихъ автора показываетъ, что онѣ не имѣли въ самомъ себѣ никакой необходимости, могли быть и не быть, а потому то самому были онѣ, словно не были. Книга приняла ихъ въ себя, въ книгѣ и остались онѣ; ихъ знаютъ школы, а не общество; но и школамъ онѣ извѣстны, какъ мертвый, историческій фактъ, а не какъ живое явленіе, по законамъ внутренней необходимости, возникшее изъ предшествовавшаго ему явленія и оставившее послѣ себя какіе нибудь результаты, которые въ свою очередь породили какія нибудь явленія. Да и кто составлялъ публику, сатиръ Кантемира? Самъ авторъ ихъ. Они не разсердили даже тѣхъ, на кого были писаны, потому что жертвы остроумія Кантемира, за неумѣніемъ грамотѣ, не могли читать ихъ». (Соч. Бѣл. т. IV, стр. 205).

Съ половины 1842 года начинается крутой поворотъ во взглядѣ Бѣлинскаго на Кантемира: мы говоримъ крутой, потому что не позже, какъ въ началѣ этого года въ обозрѣніи литературы за 1841 годъ, Бѣлинскій повторялъ о Кантемирѣ тоже самое, что говорилъ въ приведенныхъ нами выше отзывахъ. Въ половинѣ же этого года, разбирая рѣчь Никитенко, «о критикѣ» Бѣлинскій говоритъ о Кантемирѣ уже слѣдующее: «первый свѣтскій поэтъ на Руси былъ Кантемиръ — сатирикъ. Какъ литература искуственная и подражательная, русская литература не могла начаться съ другого какого либо рода поэзіи, кромѣ сатиры. Причина этого, сверхъ того, заключилась и въ историческомъ положеніи русскаго общества. Борьба внѣшняго формально понимаемаго европеизма съ роднымъ, вѣками взлелѣяннымъ азіатскимъ варварствомъ, не могла не вызвать сатиры. Вслѣдствіе этого сатирическое направленіе Кантемира не было ни случайно, ни вредно, но было необходимо и чрезвычайно полезно.» (Соч. Бѣл. T, VI, стр. 236). Въ статьяхъ о Пушкинѣ Бѣлинскій повторяетъ почти тотъ же самый отзывъ о Кантемирѣ, называя его поэзію явленіемъ жизненнымъ и органическимъ (Ibid. T. VIII, стр. 1L5). Окончательно свой взглядъ на Кантемира, Бѣлинскій высказалъ въ 1845 году въ «Литературной Газетѣ,» въ статьѣ: Кантемиръ. Здѣсь Бѣлинскій во всѣхъ частяхъ отвергаетъ свое первоначальное мнѣніе о Кантемирѣ. «Кантемиръ, говоритъ онъ, началъ собою исторію-свѣтской русской литературы. Вотъ почему, всѣ, справедливо считая Ломоносова отцомъ русской литературы, въ то же время, не совсѣмъ безъ основанія Кантемиромъ начинаютъ ея исторію. Не смотря на страшную устарѣлость языка, которымъ писалъ Кантемиръ, не смотря на бѣдность поэтическаго элемента въ его стихахъ, Кантемиръ своими сатирами воздвигъ себѣ маленькій, скромный, но тѣмъ не менѣе безсмертный памятникъ въ русской литературѣ. Имя его уже пережило много эфемерныхъ знаменитостей и классическихъ, и романтическихъ, и еще переживетъ ихъ многія тысячи. Этотъ человѣкъ, но какому-то инстинкту, свелъ поэзію съ жизнію, тогда какъ Ломоносовъ только развелъ ихъ на долго. Поэзія Кантемира уже потому одному, что была сатирическою, не могла быть риторическою.» «Въ 1739 году Кантемиръ написалъ свою первую сатиру, слѣдовательно ровно за десять лѣтъ до первой оды Ломоносова (на взятіе Хотина), написанной новымъ размѣромъ. Это едва ли не лучшая изъ всѣхъ сатиръ Кантемира. Она была направлена противъ обскурантовъ (людей одержимыхъ болѣзнію мракобѣсія), враговъ просвѣщенія. Въ ней, какъ и во всѣхъ сатирахъ Кантемира, нѣтъ ни жолчнаго негодованія, ни бурнаго пафоса; но въ ней много ума, много комической соли, и есть одушевленіе тихое, ровное, но постоянно выдерживаемое. Оно и естественно; сатира страстная, грозная, бѣшеная, вооруженная свитымъ изъ змѣй бичемъ, съ пѣною у рта, такая сатира возможна только или у народа, который уже пережилъ самого себя, для котораго уже нѣтъ ни выхода, ни будущаго, или у народа, который еще полонъ свѣжихъ силъ жизни, но уже созналъ причины, которыя удерживаютъ его стремленія на пути дальнѣйшаго развитія. Ни то, мы другое положеніе не могло относиться къ Россіи временъ Кантемира. Прогресъ который тогда для нея былъ возможенъ, весь заключался больше въ формѣ, нежели въ дѣлѣ, слѣдовательно былъ слишкомъ внѣшенъ и потому не могъ имѣть слишкомъ сильныхъ и опасныхъ враговъ. Эти враги были больше смѣшны, нежели страшны, и для нихъ нуженъ былъ не свистящій бичъ ювеналовской сатиры, а легкая лоза насмѣшки и ироніи. И въ этомъ отношеніи сатиры Кантемира были именно такими, какія тогда были нужны и могли быть полезны.» Далѣе разсмотрѣвъ или перечисливъ остальныя сатиры и другія сочиненія Кантемира, Бѣлинскій говоритъ, что сатиры Кантемира хотя и подражаніе, и большею частію то переводъ, то передѣлка сатиръ Горація, Буало и частію Ювенала, но тѣмъ не менѣе онѣ — въ высшей степени оригинальныя произведенія: такъ умѣлъ Кантемиръ примѣнить ихъ къ быту и потребностямъ русскаго общества." Свою статью о Кантемирѣ, Бѣлинскій заканчиваетъ слѣдующими словами: "но языку неточному, неопредѣленному, по конструкціи часто запутанной, не говоря уже о страшной устарѣлости въ наше время того и другого, но стихосложенію столь несвойственному русской просодіи, сатиры Кантемира нельзя читать безъ нѣкотораго напряженія, тѣмъ болѣе нельзя ихъ читать много и долго- Бо не смотря на то, въ нихъ столько оригинальности, столько ума и остроумія, такія яркія и вѣрныя картины тогдашняго общества, личность автора отражается въ нихъ такъ прекрасно, такъ человѣчно, что развернуть изрѣдка старика Кантемира и прочесть какую нибудь изъ его сатиръ, есть истинное наслажденіе. По крайней мѣрѣ, для меня гораздо легче и пріятнѣе читать сатиры Кантемира, нежели громозвучныя оды Ломоносова и даже многія оды Державина (какъ напримѣръ, "на взятіе Измаила, « „Дѣленіе Саула“ и т. п.) Отъ всѣхъ этихъ одъ и поэмъ можно заснуть, а отъ сатиръ Кантемира проснуться. Вообще для меня Кантемиръ и Фон-Визинъ, особенно послѣдній, самые интересные писатели первыхъ періодовъ нашей литературы: онѣ говорятъ мнѣ не о заоблачныхъ превыспренностяхъ, а о живой дѣйствительности, исторически существовавшей, о нравахъ общества, которое такъ не похоже на наше общество, но которое было ему роднымъ дѣдушкою». (Соч. Бѣлинскаго, Т. XII. стр. 74).

Такъ измѣнился взглядъ Бѣлинскаго на Кантемира. Бѣлинскій расчувствовался но отношенію къ Кантемиру до того, что увѣряетъ, что онъ читаетъ сатиры его съ наслажденіемъ!! Вещь положительно невѣроятная! Но этого мало. Бѣлинскій дѣлаетъ очевидную натяжку, чтобы сохранить за Кантемиромъ значеніе въ исторіи литературы. Мы видѣли выше, что Бѣлинскій въ первоначальномъ своемъ отзывѣ о Кантемирѣ говорилъ, что у него не было читателей, что публику для своихъ сочиненій составлялъ онъ самъ. Если въ этихъ словахъ Бѣлинскаго и есть преувеличеніе, то во всякомъ случаѣ не очень значительное. Публика Кантемира дѣйствительно не могла не быть ничтожною въ отношеніи количественности. Дѣло въ томъ, что сатиры Кантемира были напечатаны спустя долго послѣ его смерти, именно въ 1762 году, когда имъ трудно было найдти для себя читателей. Какъ по содержанію своему, они ни для кого въ это время не могли быть интересны, ибо время и личности, которыхъ они касались, давно уже были забыты, такъ и по своему языку и по силлабическому размѣру, послѣ стройныхъ стиховъ Ломоносова и даже Сумарокова, имѣвшихъ притомъ современный интересъ, они ни для кого не были выносимы. Сумароковъ прямо говоритъ, что стиховъ Кантемира въ его время никто не читалъ. И такъ читателей Кантемиръмогъ имѣть только при своей жизни, когда его сатиры были въ рукописи. Само собою разумѣется, что кругъ читателей для рукописныхъ сатиръ не могъ быть многочисленъ. Но вотъ при помощи какихъ соображеній Бѣлинскій старается расширить его до nec plus ultra и сдѣлать Кантемира чуть не популярнымъ поэтомъ всего русскаго народа. Сказавъ, въ приведенной нами выше статьѣ, что сочиненія Кантемира изданы уже въ 1762 году, Бѣлинскій говоритъ далѣе: «тѣмъ не менѣе не подвержено никакому сомнѣнію, что сатиры Кантемира, какъ и всѣ его стихотворныя произведенія, пользовались большого извѣстностію въ обществѣ того времени. Самъ Кантемиръ говоритъ о большемъ успѣхѣ его любовныхъ пѣсенъ. Рукописныя сатиры свои онъ прислалъ императрицѣ (Елисаветѣ): значитъ онѣ были ей извѣстны и прежде: а если такъ, то значитъ, что на нихъ смотрѣли всѣ, какъ на что-то важное. Если ихъ читала императрица, то читалъ и дворъ. Сверхъ того онѣ нашли себѣ большую извѣстность и большое одобреніе въ духовенствѣ, между которымъ было тогда (??) много людей ученыхъ и образованныхъ. Ѳеофанъ Прокоповичъ до того былъ восхищенъ первого сатирою Кантемира, что написалъ къ ихъ автору, не зная его (?), извѣстное посланіе, которое начинается стихомъ: „не знаю кто ты, пророче рогатый!“ и которое дышетъ неподдѣльнымъ восторгомъ. Новоспасскій архимандритъ Ѳеодоръ Кроликъ привѣтствовалъ Кантемира тоже посланіемъ въ стихахъ, только на латинскомъ языкѣ. О чемъ говорятъ и чѣмъ интересуются высшіе представители общества по уму, образованности и знатности, о томъ, разумѣется, говоритъ и общество. Потому очень могло быть (!), что сатиры Кантемира скоро пошли разгуливать въ спискахъ по всей Госсіи между грамотнымъ народомъ. Это тѣмъ естественнѣе, что въ сатирахъ Кантемира почти вовсе нѣтъ или очень мало риторики, что въ нихъ говорится только о томъ, что у всѣхъ было передъ глазами и говорится не только русскимъ языкомъ, но и русскимъ умомъ. Въ жизнеописаніи Кантемира сказано, что всѣ его сатиры имѣли большой успѣхъ, и что многіе его стихи пошли въ пословицы.» (Ibid, стр. 71). Вся эта тирада о популярности Кантемира очевидная натяжка; для чего нужно было Бѣлинскому дѣлать такой salto mortale, мы увидимъ ниже.

Такая же точно радикальная перемѣна во взглядѣ Бѣлинскаго послѣдовала съ указаннаго нами времени и относительно Фон-Визина, хотя въ немъ Бѣлинскій всегда признавалъ необыкновенный умъ и дарованіе. Въ первой своей критикѣ: «Литературныя мечтанія» Бѣлянскій говоритъ о комедіяхъ Фон-Визина: «смѣшной анекдотъ, переложенный на разговоры, гдѣ участвуетъ извѣстное число скотовъ — еще не комедія.» «Этотъ человѣкъ (Фон-Визинъ) былъ очень смѣшливъ отъ природы; онъ чуть не задохнулся отъ смѣху, слыша въ театрѣ звуки польскаго языка; онъ былъ во Франціи и Германіи, и нашелъ въ нихъ одно смѣшное; вотъ вамъ я комизмъ его. Да, его комедія есть небольше, какъ плодъ добродушной веселости, надъ всѣмъ издѣвавшейся, плодъ остроумія, но не созданія фантазіи и горячаго чувства.» (Соч. Бѣл. T. I, 55). Тотъ же самый отзывъ о Фон-Визинѣ Бѣлинскій повторяетъ въ 1842 году при обозрѣніи литературы за 1841 годъ. «Что касается до поэзіи, говоритъ Бѣлинскій между прочимъ въ этомъ отзывѣ о Фон-Визинѣ, то онъ невиненъ въ ней. Въ комедіяхъ его нѣтъ ничего идеальнаго, а слѣдовательно и творческаго: характеры дураковъ въ нихъ — вѣрные и ловкіе списки съ каррикатуръ тогдашней дѣйствительности; характеры умныхъ и добродѣтельныхъ — риторическія сентенціи; образы безъ лицъ; юморъ его комедій довольно легокъ и мелокъ, онъ ищетъ болѣе смѣтнаго и каррикатурнаго, чѣмъ комическаго и характернаго» (Ibid. Т. 6, стр. 27). Въ статьяхъ о Пушкинѣ тонъ приговоровъ относительно Фон-Визина совершенно перемѣняется. Изъ смѣшливаго каррикатуриста, любящаго позабавиться надъ чѣмъ ни попало, Фон-Визинъ преобразуется въ серьезнаго сатирика. «Бригадиръ» и «Недоросль», говорить Бѣлинскій, не могутъ назваться комедіями въ художественномъ смыслѣ этого слова: это скорѣе усилія сатиры стать комедіями, но этимъ-то и важны онѣ: мы видимъ въ нихъ живой моментъ развитія разъ занесенной на Русь идеи поэзіи, видимъ ея постепенное стремленіе къ выраженію жизни, дѣйствительности. Въ этомъ отношеніи самые недостатки комедій Фон-Визина дороги для насъ, какъ фактъ тогдашней общественности. Въ ихъ резонерахъ и добродѣтельныхъ лицахъ, слышится для насъ голосъ умныхъ и благонамѣреиныхъ людей того времени, — ихъ понятія и образъ мыслей, созданныя и направленныя съ высоты престола" (Ib. T. VIII, 116). Въ 1817 году, при обозрѣніи литературы за 1840 годъ, Бѣлинскій милостиво возвращаетъ Фон-Визину отнятый у него титулъ комика. «Кромѣ Державина. — говоритъ онъ о литературѣ екатерининскаго времени, — въ это время былъ Фон-Визинъ — первый даровитый комикъ въ русской литературѣ, писатель, котораго теперь не только чрезвычайно интересно изучать, но котораго читать есть истинное наслажденіе. Въ его лицѣ русская литература, какъ будто даже преждевременно сдѣлала огромный шагъ къ сближенію съ дѣйствительностію: его сочиненія — живыя лѣтописи той эпохи.» (Ib. T. XI, 12).

Такое же почти превращеніе, какъ съ Кантемиромъ и Фон-Визиномъ, произошло и съ Богдановичемъ: до мы уже не будемъ говорить ни о немъ, ни о разныхъ другихъ смягченіяхъ, которыя сдѣланы были Бѣлинскимъ для другихъ писателей.

Всякій, кто прочтетъ приведенныя нами выдержки о Кантемирѣ и Фон-Визинѣ, увидитъ, что перемѣна во взглядѣ Бѣлинскаго произошла вовсе не къ лучшему. Первые отзывы его объ этихъ писателяхъ были гораздо ближе къ истинѣ. Бѣлинскій, при его сильномъ эстетическомъ чутьѣ, не могъ не чувствовать этого. Но критикъ и эстетикъ увидѣлъ себя въ необходимости принести жертву исторіи.

Была ли однакожъ такая жертва необходима на самомъ дѣлѣ? Не напрасна ли была принесенная Бѣлинскимъ жертва?

Желая возстановить разорванную имъ связь литературы прежняго времени съ литературою современною ему, Бѣлинскій увидѣлъ якорь своего спасенія въ такъ называемой сатирической литературѣ прошедшаго столѣтія. Среди мертваго схоластицизма, псевдоклассицизма и риторизма, царствовавшихъ въ литературѣ XVIII столѣтія, сатира представилась ему единственною живою и самобытною струею русской поэзіи, проходящею чрезъ всю исторію литературы вплоть до Пушкина. Эта-то струя и представилась ему дѣйствовавшею живительно на всю нашу литературу и сдѣлавшею то, что самая схоластическая и риторическая литература мало-помалу все болѣе и болѣе ослаблялась, стремясь сблизиться съ дѣйствительностію, пока наконецъ та и другая, соединившись въ одну струю, не забили свѣтлымъ ключамъ въ поэзіи Пушкина. Такъ какъ, но взгляду Бѣлинскаго, единственные двигатели литературы — художественные писатели, только они одни двигаютъ ее въ ея развитіи своими сильными талантами и органическая связь литературы состоитъ ни въ чемъ иномъ, какъ въ непосредственномъ вліяніи произведеній одного таланта на другой за нимъ слѣдующій, — то для сохраненія живого преемства и органической связи въ сатирической литературѣ потребовалось создать нѣсколько художественныхъ талантовъ. Въ этихъ видахъ и повышены были Бѣлинскимъ въ чинъ, по крайней мѣрѣ, нѣкоторой художественности прежде забракованныя имъ произведенія Кантемира и Фон-Визина, — въ этихъ же видахъ сдѣлано смягченіе Сумарокову, Державину и вообще писателямъ, подвизавшимся въ сатирѣ.

Въ цѣломъ историческая связь въ русской литературѣ представлялась Бѣлинскому въ такомъ видѣ.

«Мы вправѣ сказать, говоритъ Бѣлинскій, не искажая фактовъ и не дѣлая натяжекъ, что русская поэзія, при самомъ началѣ своемъ, потекла, если можно такъ выразиться, двумя параллельными другъ другу руслами, которыя чѣмъ далѣе, тѣмъ чаще сливаются въ одинъ нотокъ, разбѣгаясь послѣ опять на два, до тѣхъ поръ, пока въ наше время не составили одного цѣлаго.» Начало этихъ руслъ составляютъ съ одной стороны Кантемиръ, съ другой Ломоносовъ. Въ лицѣ Кантемира русская поэзія обнаружила стремленіе къ дѣйствительности, въ лицѣ Ломоносова къ идеалу. Но первый выше послѣдняго, потому что держится на почвѣ истины и реальности, — Ломоносовъ внесъ въ поэзію схоластицизмъ и риторизмъ. Затѣмъ эти русла текутъ слѣдующимъ образомъ:

За Кантемиромъ слѣдуетъ Сумароковъ, который хотя и принадлежитъ къ риторической школѣ, — по «его попытки, хотя и неудачныя, на комедію изъ русскихъ нравовъ, его сатиры, а главное его простодушно-желчныя выходки противъ „крапивнаго сѣмени“, равно какъ нѣкоторыя прозаическія статьи, болѣе или менѣе касавшіяся вопросовъ дѣйствительности, — все это показываетъ какое-то стремленіе на сближеніе литературы съ жизнію.» За Кантемиромъ и Сумароковымъ слѣдуютъ Фон-Визинъ и Хемницеръ. Въ нихъ отозвалось направленіе Кантемира. «Но сатира у нихъ уже рѣдко переходитъ въ преувеличеніе и каррикатуру, становится болѣе натуральною, по мѣрѣ того какъ становится болѣе поэтическою.» «Въ басняхъ Крылова, предшествуемаго Хемницеромъ и Дмитріевымъ, сатира дѣлается вполнѣ художественною; натурализмъ дѣлается отличительною характеристическою чертою сію поэзіи. Крыловъ приготовилъ языкъ и стихъ для безсмертной комедіи Грибоѣдова.»

Такъ идетъ прогресъ въ одномъ руслѣ. Въ другомъ онъ также въ непрерывномъ поступленіи впередъ. «Въ каждомъ изъ писателей, слѣдовавшихъ за Ломоносовыхъ, говоритъ Бѣлинскій, видно постепенное освобожденіе отъ книжнаго риторическаго направленія, даннаго Ломоносовымъ нашей литературѣ, и постепенное сближеніе литературы съ жизнію, съ обществомъ, съ дѣйствительностію.» «Если въ произведеніяхъ Хераскова и Петрова нельзя увидѣть прогреса въ этомъ отношеніи, то прогресъ есть уже въ Сумароковѣ,» что доказывается его опытами въ комедіи и сатирѣ. «Подражатель Ломоносова Державинъ если не былъ самобытнымъ русскимъ поэтомъ, то уже не былъ только и риторомъ. Его поэзія также имѣла характеръ оффиціальный, но уже менѣе, чѣмъ у Ломоносова, потому что въ его время начало уже образовываться общество. Поэзія Державина далеко разнообразнѣе, живѣе, человѣчнѣе со стороны содержанія, нежели поэзія Ломоносова.» Въ тоже время, т. е. въ царствованіе Екатерины, Богдановичъ въ своей «Душенькѣ» даетъ опытъ легкой литературы, свободной отъ тяжелыхъ, книжныхъ формъ. Къ концу царствованія является Карамзинъ, У него «тяжелый педантизмъ и схоластика смѣняются сентиментальностію и свѣтскою легкостію.» «Повѣсти его наклоняютъ вкусъ публики къ роману, какъ изображенію чувствъ, страстей и событій частной и внутренней жизни людей.» «Озеровъ, Жуковскій и Батюшковъ продолжали собой направленіе, данное нашей литературѣ Ломоносовымъ. Они были вѣрны идеалу; но этотъ идеалъ становился у нихъ все менѣе и менѣе отвлеченнымъ и риторическимъ, все больше и больше сближающимся съ дѣйствительностію или по крайней мѣрѣ стремившимся къ этому сближенію. Въ произведеніяхъ этихъ писателей, особенно двухъ послѣднихъ, языкомъ поэзіи заговорили уже не оффиціальные восторги, но и такія страсти, чувства и стремленія, источникомъ которыхъ были не отвлеченные идеалы, но человѣческое сердце, человѣческая душа.» (Соч. Бѣлинск. T. XI, 10-12 T. XII, 331. т. VIII, 120).

Вотъ та связь, которую отыскалъ Бѣлинскій въ на шеѣ литературѣ. Читатель въ этой связи, къ удивленію своему, ничего не примѣчаетъ, кромѣ расположенія именъ писателей въ хронологическомъ порядкѣ, которое почти также дѣлалось и до Бѣлинскаго, и почти съ такимъ же точно поясненіемъ, что каждый изъ послѣдующихъ писателей пошелъ далѣе предъидущаго. Между тѣмъ Бѣлинскій радовался найденной имъ связи, какъ какому-то великому открытію, вполнѣ притомъ сознавая, что эта связь не болѣе, какъ хронологическая. «Чужое, извнѣ взятое содержаніе, говоритъ онъ, никогда не можетъ замѣнить ни въ литературѣ, ни въ жизни отсутствія своего собственнаго, національнаго содержанія; но оно можетъ переродиться въ него со временемъ, какъ пища, извнѣ принимаемая человѣкомъ, перерождается въ его плоть и кровь и поддерживаетъ въ немъ здоровье, силу и жизнь.... Сравните басни Крылова, комедію Грибоѣдова, произведенія Пушкина, Лермонтова и въ особенности Гоголя — сравните ихъ съ произведеніями Ломоносова и писателей его школы, — и вы не увидите между ними ничего общаго, никакой связи; вы подумаете, что въ русской литературѣ все случайно и талантъ, и геній; а можетъ ли имѣть какую нибудь важность случайное? Не есть ли это призракъ, мечта! Между писателями, которыхъ мы поименовали, и между Ломоносовымъ и его школою дѣйствительно нѣтъ ничего общаго, никакой связи, если сравнивать ихъ, какъ двѣ крайности. Но между ними сейчасъ же явится передъ вами живая, кровная связь, какъ скоро вы будете изучать, въ хронологическомъ порядкѣ, всѣхъ русскихъ писателей отъ Ломоносова до Гоголя. Тогда вы увидите, что до Пушкина все движеніе русской литературы заключалось въ стремленіи, хотя и безсознательномъ, освободиться отъ вліянія Ломоносова и сблизиться съ жизнію, съ дѣйствительностію, и слѣдовательно сдѣлаться самобытною, національною русскою.»

Во всемъ этомъ разсужденіи несомнѣнна одна только мысль, что въ литературѣ до Пушкина было стремленіе освободиться отъ риторизма, внесеннаго Ломоносовымъ, и сблизиться съ жизнію. Несомнѣнна эта мысль потому, что она подтверждается самымъ фактомъ явленія Пушкина и затѣмъ Гоголя. Если бы не было подобнаго стремленія, то явленіе Пушкина было бы необъяснимо. Но тѣмъ ли именно путемъ совершилось освобожденіе отъ риторизма и сближеніе съ жизнію, какой указываетъ Бѣлинскій, и тѣми ли именно лицами, которыхъ указываетъ онъ — это еще подлежитъ сомнѣнію, и во всякомъ случаѣ вопросъ имъ нисколько не разрѣшенный.

Разсматривая тотъ хронологическій порядокъ, выше нами приведенный, въ которомъ Бѣлинскій указываетъ постепенность движенія нашей литературы, имена лицъ, производившихъ это движеніе, наконецъ связь и соотносительность, въ какой находились означенные писатели между собою, — мы тутъ не видимъ ничего кромѣ невѣрностей, натяжекъ, путаницы, которая не только ничего не объясняетъ, но еще болѣе запутываетъ дѣло.

Державинъ, говоритъ Бѣлинскій, былъ уже менѣе риторъ, чѣмъ Ломоносовъ. Намъ, кажется, этого нельзя сказать ни въ какомъ отношеніи. Оды Ломоносова, при всемъ ихъ риторизмѣ, имѣютъ всегда существенное содержаніе и всегда достойное пера поэта. Напыщеннымъ языкомъ, въ риторическихъ формахъ, но онъ постоянно преслѣдуетъ современные существенные интересы: онъ защищаетъ и прославляетъ науку, просвѣщеніе, отстаиваетъ реформу Петра, рисуетъ будущее величіе Россіи и русскаго народа, которое должно вирости изъ этой реформы и т. п. Ломоносовъ является риторомъ по формѣ, но и подъ этою формою онъ остается человѣкомъ съ душою, который съ искреннимъ убѣжденіемъ говоритъ то, что онъ говоритъ, для котораго слово только орудіе его мысли, всегда служащей дѣлу, а не орудіе поблистать риѳмачествомъ, какъ онъ говорилъ о Сумароковѣ, а тѣмъ болѣе не цѣль для какихъ нибудь личныхъ потребъ. Самые хвалебные восторги, въ которыхъ упрекаютъ Ломоносова наравнѣ съ другими стихотворцами, были употребляемы имъ только какъ неизбѣжная форма, нужная для высшихъ цѣлей. Державинъ взглянулъ на поэзію, какъ на чисто-словесное искуство, такъ какъ смотрѣли на слово софисты. Слово должно было выражать не его мысли и убѣжденія, не его чувства, а тѣ мысли, убѣжденія, чувства, какія требуются даннымъ сличаемъ для показанія своего искуства или для какихъ нибудь личныхъ видовъ. Помимо того, что подобное употребленіе искуства безнравственно, — оно-то по нашему мнѣнію и составляетъ истинное риторство. Ибо здѣсь человѣкъ является риторомъ не только по формѣ, но и въ самомъ содержаніи. А такъ какъ Ломоносовъ не унижалъ своего слова до подобнаго употребленія, то, очевидно, онъ никакъ не можетъ быть названъ риторомъ болѣе, чѣмъ Державинъ. Кромѣ того, если и справедливо называютъ Ломоносова насадителемъ риторическихъ формъ въ нашей поэзіи, то столь же праведливо Державина должно назвать утвердителемъ и распространителемъ этихъ формъ. Тѣмъ именно, что ставятъ ему въ заслугу, т. е. введеніемъ сатирическаго элемента въ оду, онъ позолотилъ внѣшность этой уже вымиравшей формы и далъ ей такую жизнь, какой она никогда не имѣла и не могла бы имѣть безъ него. Вліяніе таланта Державина на умноженіе числа одописателей, и, вообще, опошленіе самого содержанія одъ, не подлежитъ никакому сомнѣнію. Въ этомъ Державина, конечно, нельзя обвинять нравственно, ибо онъ не вѣдалъ, что творилъ, тѣмъ не менѣе его поэзія составляетъ не прогресъ, а рсгресъ въ движеніи нашей литературы въ сравненіи съ поэзіею Ломоносова. Ложный родъ поэзіи, введенный Ломоносовымъ, онъ утвердилъ, усилилъ и распространилъ своимъ талантомъ.