Дело 1867 (ДО)

I.

Озеро Байкалъ лежитъ въ восточной Сибири, въ 65 верстахъ отъ г. Иркутска. Оно извѣстно еще подъ названіемъ Святаго моря и это названіе, по всему вѣроятію, перешло отъ монголовъ, такъ какъ оно называется по монгольски: «Далай норъ», что значитъ въ переводѣ: — «Святое озеро». О немъ упоминаютъ древнѣйшія китайскія лѣтописи и въ одной китайской географіи, изданной въ царствованіе монгольской династіи Юань, говорится о странѣ Кулихановъ, гдѣ находилось множество лилій (Lilium Marstogon — желтая сарана). Эта страна отъ столицы Китая простиралась далеко на сѣверъ, до моря Бей-хай, (по иркутски богатое озеро); за этимъ моремъ, — по словамъ географіи, — дни становятся долгими, а ночи короткими. Въ китайскихъ же историческихъ сочиненіяхъ упоминается о Байкалѣ, какъ о мѣстѣ ссылки важныхъ преступниковъ, и о томъ, что лучшіе соколы для императорской охоты привозятся отъ Байкала. Изъ всего этого ясно, что около Байкала никогда не было ни городовъ, ни соединенной съ ними осѣдлости и что около него кочевали только полудикія бродячія племена, остатки которыхъ встрѣчаются еще и въ настоящее время. Изъ русскихъ первый, забравшійся на Байкалъ, былъ служивый человѣкъ Курбатъ Ивановъ; пробрался онъ изъ Иркутска и разузнавъ, что гдѣ-то, по близости, есть серебро, воротился назадъ за помощію. Чрезъ нѣсколько времени по слѣдамъ Курбата Иванова, къ Байкалу пробрались и другіе, потомъ нахлынули и казаки, и стрѣльцы, и дѣти боярскіе, и промышленники, и Байкалъ сталъ русскимъ.

Байкалъ имѣетъ до 600 верстъ длины и почти до 100 верстъ ширины; его глубина и до сихъ поръ еще никѣмъ достаточно не изслѣдована, промѣрены только нѣкоторыя мѣста. Всѣ жители Прибайкалья на вопросъ о глубинѣ озера, считаютъ долгомъ выразить на своемъ лицѣ таинственность, и чуть не шопотомъ сообщаютъ, что «Святое море дна не имѣетъ». Затѣмъ, при дальнѣйшихъ распросахъ, спрашивающій услышитъ отъ прибрежныхъ жителей, что близь берега Святаго моря въ тихую погоду видны цѣлые лѣса и скалы. По измѣреніямъ, сдѣланнымъ въ 1859 году, отъ рѣчки Бугульдеихи къ устью р. Селенги и отъ пристани Чертовкиной къ Посольску, найдено было до 1000 саж. глубины и больше ничего неизвѣстно. Но характеру окружающихъ его горъ, можно съ достовѣрностію предположить, что Байкалъ образовался во время сильнаго геологическаго переворота. Быть можетъ, на мѣстѣ этого озера, въ отдаленное до-историческое время, пролегала гладкая степь, паслись стада, кочевали бродячія племена и вдругъ, въ одно изъ сильнѣйшихъ землетрясеній, мѣстность эта провалилась, на мѣстѣ провала образовалась громадная масса воды, выдвинулись со всѣхъ сторонъ гигантскія горы и окружили озеро своими разнохарактерными сопками. Но какъ общее паденіе, повидимому, было къ сѣверу, то въ западномъ изгибѣ Байкала, самый низшій путь для стока водъ, могъ быть только по направленію узкихъ долинъ на сѣверо-западъ, совпадающему съ среднимъ паденіемъ мѣстности, — то Ангара и вылилась, на сѣверо-западъ, пробивъ Лиственичныя горы. Въ ста саженяхъ отъ ея истока изъ Байкала, на самой срединѣ рѣки, высунулся изъ поды замѣчательный, во многихъ отношеніяхъ, камень, называемый шаманскимъ. По глубинѣ Апгары у ея истока, по видимой величинѣ камня надъ поверхностію рѣки, можно съ достовѣрностію предположить, что этотъ шаманскій камень имѣетъ весьма большіе размѣры и служитъ значительной задержкой воды, вырывающейся изъ Байкала съ замѣчательной быстротой. Если бы когда либо по какимъ-бы то ни было обстоятельствамъ, этотъ громадный камень, или выражаясь точнѣе, — эта подводная гора разбилась на нѣсколько частей и потеряла возможность сдерживать собою быстрый напоръ воды, то, по всему вѣроятію, для г. Иркутска день разрушенія шаманскаго камня былъ бы днемъ наводненія. Объ этомъ со страхомъ часто подумываютъ туземные жители. Уровень Ангары, въ 60 верстахъ отъ Байкала, ниже уровня его на 60 сажень, слѣдовательно до Иркутска на каждую версту приходится сажень паденія. Вообразите себѣ, какую великолѣпную картину представляетъ эта масса воды версты въ двѣ шириной, несущаяся съ быстротою почти 20 верстъ въ часъ. Но какъ бы не была великолѣпна картина, а все-таки сосѣдство Байкала для окружающихъ его мѣстностей, сосѣдство весьма грозное и недружелюбное, что и доказало землетрясеніе 1861—62 года. Землетрясеніе это имѣло центромъ своимъ Байкалъ, отъ котораго и распространялось на 500—600 верстъ въ окружности, ослабѣвая по мѣрѣ удаленія отъ своего центра. Началось оно 30 декабря и, повторяясь въ день по нѣскольку разъ, продолжалось до 1 января; потомъ, значительно ослабѣвъ, оно давало еще знать о себѣ легкими колебаніями земли въ продолженіи почти двухъ недѣль. Въ то время много погибло бурятскихъ юртъ, крупнаго и мелкаго рогатаго скота и самихъ бурятъ, кочевавшихъ съ своими стадами по берегамъ Байкала. Во время этого землетрясенія въ г. Иркутскѣ сами собой звонили колокола; въ одномъ селеніи провалился куполъ церкви; въ деревняхъ, близь Байкала, много свалило и поломало крестьянскихъ избъ; изъ глубокихъ колодцевъ изчезала вода и вмѣсто ее выбрасывало вверхъ песокъ и гальку. Въ заключеніе всего этого землетрясеніе оставило по себѣ въ воспоминаніе новое озеро: верстахъ въ 25—30 отъ р. Селенги образовался провалъ земли верстъ въ 20—25 въ длину и ширину, на этомъ мѣстѣ выступила вода и съ того времени, это новое озеро все болѣе и болѣе увеличивается.

На Байкалѣ, кромѣ нѣсколькихъ незначительныхъ острововъ, есть островъ Ольхонъ, населенный бурятами. Онъ имѣетъ до 60 верстъ длины и до 12 ширины. Живущихъ на немъ бурятъ, по разсказамъ, есть до 1000 семей; занимаются они рыбною ловлей, звѣроловствомъ и имѣютъ значительное скотоводство. Я никогда не бывалъ на этомъ островѣ, но по описаніямъ бывшихъ на немъ, — видъ его чрезвычайно красивъ, красота эта дикая, печальная и однообразная. Голыя скалы торчатъ изъ подъ водъ Байкала, на нихъ гнѣздится сѣрый орелъ, хищникъ бурятскихъ овецъ; въ поляхъ кочуютъ бурята; по камнямъ лѣниво ползаетъ безкрылая зеленая стрекоза; чайки и гагары одиноко сидятъ по утесамъ надъ своими гнѣздами, — выжидая добычи изъ моря. Вездѣ, куда ни посмотришь, камни да камни, и кругомъ все какъ-то безжизненно пусто и тихо; Святое море однообразно и печально шумитъ, гремучій валъ его бьется объ утесы и выкатываетъ округленныя зерна луннаго камня, имѣю щаго синевато бѣлый цвѣтъ и радужный отливъ. Кромѣ этого камня, будто-бы, выбрасываются изъ озера обломки желтоватаго опала, зерно кварца, чернаго хрусталя, куски зеленой и красной яшмы, темно-коричневаго порфира, блѣдно-зеленаго аквамарина, изумруда и проч. и проч. Изъ утесовъ мѣстами вытекаетъ морской воскъ и естественное купоросное или горное масло. Это послѣднее въ особенности добывается бурятами вблизи одного улуса, называемаго «курма» и въ скалахъ тажерянскихъ. На склонахъ, обращенныхъ къ баргузинской или туркинской сторонѣ, встрѣчаются глинистыя желѣзныя руды.

Вода Байкала холодная, прѣсная и, при тихой погодѣ, прозрачная почти на девять сажень глубины; она содержитъ въ себѣ, по химическимъ изслѣдованіямъ, — нѣсколько растворенной извести. Морской воскъ въ тихую погоду плаваетъ на поверхности воды, а во время бурь выкидывается на берегъ отъ верхней Ангары на юго-восточную сторону Байкала. Видъ этого воска темно-коричневый. Въ музеѣ императорской академіи наукъ есть кусокъ его, доставленный, кажется, Палласомъ въ 1770 году. Онъ называется иначе — асфальдъ; въ Сибири онъ мало извѣстенъ и только около Байкала старухи-знахарки лечатъ имъ больныхъ. Какъ они открыли въ асфальдѣ свойства исцѣлять человѣческія немощи, на чемъ основали это открытіе — Богъ знаетъ, а говорятъ леченіе это дѣйствительно оказываетъ пользу въ ревматическихъ боляхъ. Прибрежные жители до сей норы не могутъ придумать, чтобы имъ дѣлать съ байкальскимъ асфальдомъ; для освѣщенія онъ неудобенъ тѣмъ, что при горѣніи отдѣляетъ очень много дыма, а болѣе примѣнить его не знаютъ къ чему. Иногда какой нибудь самородокъ-химикъ изъ туземцевъ смотритъ на растопленный асфальдъ и толкуетъ своимъ товарищамъ, что этотъ асфальдъ есть тотъ, значитъ, самый керосинъ, который американцы приготовляютъ. Товарищи сомнительно покачиваютъ головами, химикъ доказываетъ и обѣщаетъ въ будущемъ отъ байкальскаго асфальда большіе барыши. Но химическіе опыты туземнаго химика на томъ и оканчиваются. Другое дѣло, — горное масло. Оно употребляется съ большою пользой при леченіи простыхъ и кровавыхъ поносовъ у людей; въ повальныхъ болѣзняхъ у скота, кажется, вполнѣ можетъ замѣнять купоросную кислоту и масло; но къ сожалѣнію собирается оно въ весьма маломъ количествѣ и потому продается отъ 4 до 5 рублей за пудъ.

II.

По время моего продолжительнаго пребыванія въ Забайкальской области, мнѣ много разъ случалось переѣзжать Байкалъ во всѣ времена года. Въ первый разъ я отправился изъ Иркутска въ Забайкалье осенью въ 1859 году. Въ холодный и вѣтреный день подъѣзжала моя повозка къ Лиственичной пристани. Былъ ноябрь въ половинѣ. Не смотря на 25° мороза и на позднее время осени, рѣка Ангара не была еще покрыта льдомъ, — надъ ней носился густой паръ, и, широко растилаясь въ морозномъ воздухѣ, обдавалъ собою мою повозку и замерзалъ снѣжными пылинками на платьѣ. Мы подвигались впередъ, то поднимаясь вверхъ, то опускаясь внизъ по каменистымъ холмамъ горной подошвы. Чѣмъ ближе подъѣзжали мы къ Лиственичной пристани, тѣмъ холоднѣе и порывистѣе дулъ вѣтеръ, тѣмъ яснѣе долеталъ до нашего слуха глухой шумъ волнъ Байкала. Вдали показалось небогатое прибрежное село, съ деревянною церковью, послышался стукъ топоровъ, — на берегу шла работа, строили судно; у берега стояли тоже суда, короткія, высокія, имѣющія замѣчательно уродливую форму. Поморы называютъ ихъ «кораблями», не смотря на то, что эти корабли хуже самаго послѣдняго волжскаго судна.

Въ одной верстѣ отъ селенія Никольскаго находится пароходная пристань, называемая Лиственичной. Это названіе присвоено ею отъ прежняго зимовья, находившагося на мѣстѣ настоящей пристани и носившаго въ свою очередь это названіе отъ лиственичнаго лѣса, растущаго на прибрежныхъ горахъ. На берегу Байкала, у подножія горы, поросшей этимъ лѣсомъ, прилѣпилось двухъ-этажное зданіе гостинницы. Состарилась-ли гостинница отъ осеннихъ вѣтровъ, обдувающихъ ее со всѣхъ четырехъ сторонъ, или уходили ее заботливые попечители, довѣренные и управляющіе, — не знаю, да и не подумалъ бы объ этомъ, если бы только безпорядочный и угрюмый видъ ея не производилъ тяжелаго мрачнаго впечатлѣнія. Внутренность дома соотвѣтствовала его наружному виду: стулья переломаны, столы о трехъ ножкахъ, диваны съ оборванной и висячей клочьями обивкой, кресла безъ ручекъ и часто безъ спинокъ; никогда немытый полъ, кривыя, дырявыя доски, углубляющіеся подъ ногами, какъ фортепьянные клавиши; въ стѣнахъ щели, въ которые съ визгомъ врывается внутрь дома рѣзкій осенній вѣтеръ… и т. д. Все это доказывало, что о тѣхъ, для кого построена гостинница, никто никогда не заботился, да и заботиться не считали нужнымъ: гостинница одна, конкуренціи ждать не откуда; пріѣхалъ къ параходной пристани, такъ волей-неволей мирись съ тѣмъ, что есть, не мудрствуя лукаво. Бразды правленія этой гостинницей находились въ рукахъ какого-то отставнаго солдата, у котораго въ буфетѣ кромѣ водки и солонины ничего не было.

— Самоваръ, если угодно, поставить можно… послышалась намъ его первая фраза.

— А закусить бы чего нибудь?..

— Закусить? Отчего-же?.. Можно, пожалуй, солонины подать.

— А еще что?

— Огурца соленаго можно принести. Омуля, если хотите… водки… Сколько подать-то?

— Да неужели у васъ ничего больше нѣтъ?

— Какъ ничего нѣтъ? я говорю вамъ, солонины можно, омуля, огурца…

Я молчалъ.

— Порцію что-ли вамъ?

Солдатъ повернулся ко мнѣ въ полъ-оборота и, держась за косякъ двери рукой, угрюмо смотрѣлъ на уголъ печи.

— Дайте лучше самоваръ.

Чрезъ нѣсколько времени нечищенный, позеленѣвшій самоваръ, чайникъ съ изломаннымъ носомъ, чашка безъ ручки, подносъ изогнутый и перепачканый, — все это въ огромныхъ размѣрахъ, — было принесено солдатомъ за одинъ разъ и принесено совершенно оригинальнымъ способомъ: самоваръ онъ несъ въ рукахъ, подносъ висѣлъ у него на пуговицѣ жилета, а чашку и чайникъ онъ, къ великому моему удивленію, вытащилъ изъ обоихъ кармановъ своего дыряваго пальто.

— Ты и солонину изъ кармана подаешь на столъ? спросилъ я.

— Нѣтъ-съ. Какъ можно.

Солдатъ улыбнулся и, снова опершись рукою о косякъ двери, началъ смотрѣть на уголъ печки.

— Отчего же у васъ для проѣзжающихъ нѣтъ обѣда.

— Не для кого дѣлать-то…

— Какъ не для кого? для проѣзжающихъ.

— Кто теперь проѣзжаетъ. Теперь хорошій хозяинъ собаки изъ конуры не выгонитъ, а то проѣзжающіе. Вонъ слышите, какъ оно воетъ да бурлитъ море-то…

— А въ другое время когда же вы кормите проѣзжающихъ?

— Когда? Извѣстно лѣтомъ. По ту пору народу ѣдетъ много; тогда народъ каждый день, а не то что теперь, — два, три въ недѣлю… Тогда щи варимъ, котлеты дѣлаемъ, вино тоже держимъ. Если когда наѣзжаютъ хорошіе люди, потребуютъ чего нибудь особеннаго, супу тамъ што-ли какого, али чего другого, тогда отъ управителя повара просимъ… Лѣтомъ совсѣмъ другой расчетъ… Лѣтомъ бываетъ такъ, что купцы дня по два, по три здѣсь валандаются, одной облепихи значитъ по ведру въ день выходитъ, а то и шампанскаго потребуютъ… шампанское тоже отъ управителя беремъ, оно у него про себя на всякой случай есть для начальства, когда, значитъ, въ гости ежели наѣзжаютъ… Обозные тоже часто навертываются, другой при себѣ гармонію имѣетъ… въ карты тоже вечеромъ, когда перехода нѣтъ, дуются… Лѣтомъ совсѣмъ другое дѣло…

И солдатъ, видимо находясь подъ впечатлѣніемъ милыхъ ему лѣтнихъ воспоминаній, глубоко вздохнулъ и замолчалъ.

— Такъ солонины не надо што-ли? спросилъ онъ чрезъ нѣсколько времени.

— Не надо.

— А то я подамъ порцію… съ огурцомъ?

— Нѣтъ не надо.

— Водки бы выпили… съ дороги хорошо…

Я промолчалъ.

Солдатъ погладилъ рукой косякъ двери. Взглянулъ еще раза два на меня и, опять глубоко вздохнувъ, вышелъ.

Кромѣ мрачнаго дома негостепріимной гостинницы и кромѣ тѣхъ построекъ, которыя должны быть въ послѣдствіи гостинницами, — на берегу пристани, не вдалекѣ отъ вѣтхаго зданія, торчали еще кой-гдѣ три, четыре домика для служащихъ, и отдѣльный флигель для управляющаго пароходствомъ. Въ окнахъ этого флигеля виднѣлись драпри и цвѣты, и вообще его наружность составляла замѣчательный контрастъ съ вѣтхимъ, полуразрушеннымъ домомъ гостинницы.

На слѣдующій день послѣ моего пріѣзда, я отправился пѣшкомъ къ истоку Ангары изъ Байкала, — это близь того селенія, около котораго строились на берегу и стояли на якорѣ близь берега байкальскія суда. Цѣлью моего путешествія было желаніе посмотрѣть на шаманскій камень. Названіе это присвоено камню потому, что, по вѣрованію бурятъ, на немъ обитаютъ ончоны — небесные духи, съ которыми имѣютъ непосредственныя сношенія шаманы, — особаго рода предсказатели, духовидцы. Каждый бурятъ убѣжденъ въ этомъ и, проѣзжая по берегу рѣки мимо шаманскаго камня, онъ набожно нашептываетъ свои молитвы и по временамъ пугливо изъ подлобья поглядываетъ на страшный для него камень. Во время бури кругомъ камня клокочутъ и пѣнятся волны рѣки, разбиваясь въ мелкія брызги и разсыпаясь высоко въ воздухѣ. Священное значеніе шаманскаго камня въ быту бурятъ до того велико, что они нерѣдко пріѣзжаютъ, за 300—400 верстъ, къ этому таинственному мѣсту, чтобы заставить своего собрата, въ чемъ либо обвиняемаго, торжественно произнести на этомъ мѣстѣ свое отреченіе отъ преступленія. Перебравшись по рѣкѣ въ лодкахъ къ шаманскому камню, буряты заставляютъ обвиняемаго войти на самый верхъ камня и на немъ присягнуть въ присутствіи невидимыхъ духовъ въ справедливости своихъ показаній: шумъ волнъ, разбивающихся о камень, высота надъ водою, фантастичность самаго мѣста и полное убѣжденіе въ присутствіи на камнѣ невидимыхъ духовъ, — все это разомъ дѣйствуетъ на нервную систему присягающаго и виновный, большею частію, не можетъ скрыть своего преступленія, — онъ со страхомъ и трепетомъ сознается въ своихъ грѣхахъ вольныхъ и невольныхъ. Случалось такъ, что послѣ такого испытанія, испытуемаго снимали съ камня безъ чувствъ и привозили на берегъ въ глубокомъ обморокѣ. По возвращеніи сознанія бурятъ еще долго дрожитъ отъ страха и не можетъ попасть зубомъ на зубъ, — такъ его напугаютъ страшные ончоны.

Три дня пришлось мнѣ прожить въ гостинницѣ Лиственичной пристани. Проѣзжающихъ было мало, потому что каждый спѣшилъ перебраться чрезъ Байкалъ поранѣе, пока еще бури на озерѣ были не очень часты и сильны. Чѣмъ далѣе къ осени, тѣмъ бурливѣе и непривѣтливѣе дѣлается Байкалъ. Съ половины ноября до половины декабря, а иногда и позднѣе, Байкалъ шумитъ и воетъ отъ сильныхъ бурь; по озеру во всѣхъ концахъ носятся льды, дуютъ противуположные одинъ другому вѣтры; сегодня набрасываетъ горы льдовъ къ одному берегу, на пространствѣ верстъ десяти, обливаетъ ихъ потоками волнъ; завтра всю эту громадную массу вѣтеръ обрываетъ отъ береговъ, разбрасываетъ по волнамъ, раскидываетъ по всему озеру и потомъ снова начинаетъ набрасывать одна на одну у протипуположнаго берега. Затихнутъ на время бури и тридцатиградусный морозъ снова примется сковывать Байкалъ льдомъ, но пройдетъ день два и опять загремитъ Байкалъ и разметываетъ льды въ разныя стороны. Горе путнику, котораго судьба бросила въ объятія волнъ на утломъ байкальскомъ суднѣ: вихляетъ это судно ао Святому морю съ боку на бокъ, съ носу на корму, хлещетъ въ него и волнами, и глыбами льда. Судно обледенѣетъ и въ такомъ видѣ, иногда двѣ-три недѣли, носится по Байкалу съ одного конца до другого; то поднесетъ его вѣтеръ къ берегу Кадильному, — даетъ полюбоваться путнику на высокія горы и утесы, то помчитъ въ другую сторону, мыкая по своей прихоти. Вокругъ носящихся судовъ образовываются пловучія ледяныя массы верстъ на 6 и на 7 въ окружности; раздавленное, налитое водою, судно примерзаетъ ко льдамъ и путешествуетъ по озеру вмѣстѣ съ ними. Паруса обледѣнѣютъ, снасти всѣ изорвутся, мачты и бока изрубятся на дрова; продовольствіе, какое было на суднѣ, путники истребятъ въ первую недѣлю и питаются потомъ всѣмъ, чѣмъ только возможно; бродятъ они, какъ тѣни умершихъ, по пловучему ледяному острову, не теряя все-таки надежды примкнуть къ берегу. Съ каждымъ днемъ больше и больше прибываетъ льду и наконецъ бурное море замерзаетъ. У устья рѣчки Богульдеихи, Байкалъ замерзаетъ всегда ранѣе чѣмъ въ другихъ мѣстахъ, и обозы, не желая безполезно прокармливать лошадей въ ожиданіи пока по Байкалу проложится зимній путь, идутъ обыкновенно чрезъ Богульдеиху за недѣлю и болѣе до открытія прямой дороги. Когда же Байкалъ совершенно замерзнетъ, тогда съ обѣихъ сторонъ — съ посольской и лиственичной высылаются партіи бурятъ и крестьянъ вѣшить дорогу, т. е. обозначать путь для проѣзда вѣхами и сбивать тороса. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ Байкалъ покрывается верстъ на 10—20 такъ ровно и гладко, точно зеркало, и ѣдущіе вѣшить дорогу, во время вѣтра, съ трудомъ двигаются по льду; иногда человѣка вѣтеръ подхватитъ и свалитъ съ ногъ, одно спасеніе, — ножомъ или топоромъ ударить въ ледъ, чтобы удержаться на одномъ мѣстѣ; другого неопытнаго крестьянина вѣтеръ катить по льду версты двѣ, повертывая съ боку на бокъ кубаремъ, пока онъ не догадается ударить топоромъ въ ледъ.

III.

Каждый день я безцѣльно ходилъ по берегу въ ожиданіи парохода и слушалъ безплатный концертъ байкальскихъ волнъ, шумѣвшихъ по всему прибрежью. Грусть и тоску наводилъ этотъ однообразный шумъ воды, набѣгающей волнами одна за другою къ берегу. Посмотришь въ даль моря и тамъ видишь тѣ же безконечныя волны, набѣгаютъ онѣ одна на другую, высокими горами вздымаются надъ бездною и, встрѣтившись одна съ другой, какъ два врага борятся между собою и разбрасываютъ высоко въ воздухѣ пѣнящуюся воду; а къ песчаному берегу по прежнему набѣгаетъ одна волна за другою и попрежнему разсыпается жемчужными брызгами по всему прибрежью.

Скученъ и невыносимъ этотъ однообразный шумъ волнъ.

Во все время моего трехъ-дневнаго скитанія по берегу Байкала, густыя тучи, сплошной сѣрой массой, закрывали синеву неба; изрѣдка моросилъ мелкій дождь и вдругъ переставалъ, потомъ снова начиналъ сыпаться едва замѣтными мелкими брызгами. Видъ былъ вполнѣ осенній, кой-гдѣ прорѣзывалась сквозь сѣрыя тучи остроконечная сопка какой нибудь отдаленной горы и снова пряталась за тучей, сливаясь съ общимъ тономъ грустной осенней картины. Съ моря долеталъ глухой шумъ; хвойный лѣсъ шумѣлъ и трещалъ въ прибайкальскихъ горахъ; въ воздухѣ надъ водой носились стаи бѣлыхъ чаекъ и тревожный свистъ ихъ, ежеминутно раздаваясь, страшно надоѣдалъ своимъ однообразнымъ повтореніемъ…

Солдатъ кормилъ насъ очень плохо и только на третій день по общей просьбѣ всѣхъ пассажировъ, досталъ изъ селенія Никольскаго свѣжей рыбы.

— Да вы, господа, давно бы сказали, говорилъ онъ подавая на обѣдъ уху, — я бы вамъ сколько угодно…

— Тебѣ же говорили, я думаю разъ десять, что твоей солонины и омулей въ рогъ не хочется брать.

— Это справедливо… это я слышалъ.

— Ну такъ почему же не подавалъ свѣжей рыбы?

— Я полагалъ, — вы мясныхъ щей, либо котлетъ желаете, а то есть, ежели, на счетъ рыбы, то это сколько угодно…

— Что же вы здѣсь дѣлаете зимой? спрашивалъ я.

— Чего дѣлать-то? Лежимъ какъ медвѣди въ берлогѣ. Управитель въ Иркутскъ уѣзжаетъ, тоска здѣсь такая сибирская въ ту пору, что хоть удавиться.

— А проѣзжающіе развѣ тогда неѣздятъ?

— Проѣзжающихъ тогда и слыхомъ не слыхать. Тогда они всѣ въ Никольскомъ останавливаются на почтовомъ дворѣ, а оттуда прямо на Байкалъ выѣзжаютъ. Наша пристань въ сторонѣ остается. Вотъ теперь вы, можетъ статься, ужь послѣдніе наши гости, и значитъ до весны намъ васъ не видѣть. Ставни у гостинницы забьемъ досками, чтобы снѣгу много ненадувало въ домъ-то, а сами въ которую нибудь избушку переберемся…

— Скучно здѣсь зимой-то?

— Какъ не скучно. Все снѣгомъ завалитъ да замететъ, посмотришь другой разъ на горы, али на избушки наши, такъ душа-то и заноетъ — ужь больно снѣжно кругомъ. Галки эти, проклятыя, по снѣгу скачутъ, да каркаютъ, волки воютъ иной разъ… Тоскливо, больно тоскливо зиму-то здѣсь жить,

— Зачѣмъ же вы здѣсь живете?

— А какъ же такъ-то оставить? Надо же караулить-то… Такъ нельзя же. Пожалуй изъ Никольскаго кто заберется. Тоже всякаго народу и тамъ много; а то и отъ рысаковъ надо беречься.

— Отъ какихъ рысаковъ?

— Отъ бѣглыхъ… отъ варнаковъ значитъ, которые съ каторжныхъ заводовъ бѣгутъ.

— Что-же они?

— А то-же. Пожалуй заберутся въ избу, коли увидятъ что караульныхъ нѣтъ. Разведутъ огонь, грѣться будутъ, а потомъ такъ все и бросятъ. Имъ что? пусть хоть всѣ дома сгорятъ, они объ этомъ не думаютъ… Ну вотъ знаете волка, каковъ онъ есть такой звѣрь бродячій, — такой и рысакъ, все единственно что волкъ…

Но о рысакахъ и о путешествіи ихъ по Байкалу мы поговоримъ ниже.

На четвертый день, къ общей радости всѣхъ пассажировъ, наконецъ пришолъ пароходъ.

Вечеромъ часовъ въ 11 вѣтеръ перемѣнилъ направленіе. На пароходѣ началась усиленная брань, крики, бѣготня и наконецъ мы отчалили отъ берега. Путь нашъ, не смотря на мои опасенія, окончился благополучно. Я проснулся, когда пароходъ подходилъ къ противоположному берегу Байкала, въ семи верстахъ отъ Посольскаго монастыря. Утро было ясное, вѣтеръ давно затихъ, только не успокоившіяся отъ ночной бури волны тихо, безъ шума катились на сѣверъ, покачивая пароходъ съ боку на бокъ.

Безъ особенныхъ приключеній мы съѣхали въ лодкѣ съ парохода близь зимней стоянки судовъ у залива, называемаго Прорвой. Отъ Прорвы до Посольска около десяти верстъ, дорога идетъ или по гладкому зеркалу залива или по песчанымъ берегамъ. Каналъ, соединяющій Байкалъ съ заливомъ или Прорвой, почти не замерзаетъ зимою. Онъ имѣетъ два незначительныя періодическія теченія въ сутки — изъ Байкала въ заливъ и обратно. Такое возвышеніе и пониженіе байкальскаго горизонта, или движеніе воды отъ сѣвера на югъ и обратно, служитъ доказательствомъ, что Байкалъ имѣетъ что-то похожее на приливъ и отливъ; на это, впрочемъ, необращено до сей поры никакого вниманія и возможность подобнаго движенія отвергается; но оно есть единственная причина, что заливъ незамерзаетъ. Этотъ заливъ есть ни что иное какъ озеро, отдѣленное отъ Байкала узкой песчано-галечной перемычкой, какъ будто плотиною, набросанною волнами Байкала и прорванною водами залива, въ который впадаютъ три рѣчки. Пароходы останавливаются у Прорвы только въ осенніе мѣсяцы. Лѣтомъ они пристаютъ противъ Посольскаго монастыря, въ верстахъ полутора отъ берега, — мелководіе Посольскаго берега не подпускаетъ ихъ ближе. Пристани на посольской сторонѣ никогда не было и до сей поры нѣтъ. Въ бурную погоду много труда и опасности выпадаетъ на долю проѣзжающихъ, осужденныхъ судьбою нырять по высокимъ байкальскимъ волнамъ въ лодкахъ и нерѣдко принимать холодныя ванны, потому что сибирское купечество и байкальское пароходство не считаютъ нужнымъ позаботиться объ устройствѣ пристани и удѣлить для этого часть своихъ доходовъ, хотя бы для собственнаго удобства. Иногда случается такъ, что пароходъ къ Посольску и придетъ, а пассажировъ на берегъ высадить нѣтъ никакой возможности, — волна идетъ такая большая, что лодку спустить нельзя. Что тутъ дѣлать! Пассажиры смотрятъ на посольскій береіъ и вздыхаютъ, а въ ушахъ ихъ между тѣмъ слышится пріятная рѣчь штурмана: — не угодно-ли, господа пассажиры, отойдти отъ борта, — надо якорь вытащить, да назадъ идти.

— Назадъ? грустно восклицаютъ пассажиры.

— Да, назадъ. Зимовать намъ что-ли здѣсь. Видите какая волна идетъ, — лодки спустить нельзя; а мнѣ дожидать пока стихнетъ вѣтеръ не приказано: на Лиственичной много грузу лежитъ, я въ это время успѣю еще забуксирить баржу и приведу ее сюда.

И ѣдутъ пассажиры назадъ, проклиная въ душѣ байкальское пароходство.

— А вы, господа, не сердитесь, подшутитъ штурманъ, выбудьте покойны: задаромъ вѣдь, безплатно васъ катаемъ по Байкалу.

И то правда.

Посольскій монастырь носитъ это названіе, потому что тутъ убиты боярскій сынъ Заболоцкій съ сыномъ. Заболоцкій былъ отправленъ въ Китай въ качествѣ русскаго посланника. Ихъ убили монголы; а случилось это въ давно прошедшее время, когда Россія съ Китаемъ начала первыя сношенія. У монастырской ограды въ память этого событія, поставленъ высокій чугунный крестъ, но подписи на немъ и близъ него никакой нѣтъ.

Суда или, какъ называютъ ихъ поморы, «корабли» пристаютъ частію тоже противъ Посольскаго монастыря, или входятъ въ рѣку Селенгу, но которой и тянутся вверхъ до пристани Чертовкиной, находящейся близъ устья Селенги.

Рѣка Селенга (по манчжурски желѣзная рѣка) заграничная. Она беретъ начало въ Монголіи въ Ханъ-чайскомъ хребтѣ, на сѣверной окраинѣ Гоби и, миновавъ прежде бывшую кяхтинскую таможню, контрабандой является на русской землѣ верстахъ въ 20 отъ Кяхты, переливая и располаскивая песчаные берега Забайкалья; она многими, часто мѣняющими свое русло устьями, впадаетъ съ юго-востока въ Байкалъ, засыпая въ этихъ мѣстахъ дно его цѣлыми горами песку и чернаго ила. Ежегодно значительное количество этого ила и песку, осаждаясь въ устьяхъ рѣки, постепенно подвигаетъ этими наносами устья рѣки впередъ на столько, что въ этомъ мѣстѣ находится теперь самое узкое пространство Байкала (около 30 верстъ). Есть основаніе думать, что чрезъ нѣсколько столѣтій, Селенга пересыплетъ въ этомъ мѣстѣ Байкалъ своими наносами, не смотря на его глубину, и раздѣлитъ его на два озера, большое или верхнее, и малое или нижнее; между озерами останется только каналъ для прохода воды въ нижнее озеро. Очень жаль, что мы не можемъ собрать, не только изъ древнихъ путешествій, но даже изъ разсказовъ старожиловъ, никакихъ, хотя бы, даже приблизительныхъ свѣденій о томъ, сколько Селенга ежегодно вноситъ съ мутными водами своими и осаждаетъ на днѣ Байкала ила, глины и песку; на сколько подвигаетъ она впередъ свое устье. Старожилы не замѣчаютъ этого, но обмелѣвшее устье ея, уже далеко выдвинувшееся впередъ, разсыпавшись между обширными песчаными отмелями и островами, доказываетъ существованіе этого осадка, тѣмъ болѣе, что вода въ самомъ Байкалѣ и въ истокѣ Ангары въ тихую погоду совершенно чиста и прозрачна, слѣдовательно, осадки эти не уносится далеко.

Какъ не защищаютъ прибрежные жители Байкала извѣстнаго повѣрья, что Святое море не погубило въ своихъ волнахъ ни одной человѣческой жизни, но защита ихъ оказывается несостоятельной. Впослѣдствіи, проѣзжая нѣсколько разъ по Байкалу, я не разъ слышалъ разсказы о томъ, какъ гибнутъ въ Байкалѣ бѣглые съ каторжныхъ заводовъ, называемые въ Сибири рысаками. Не желая обходить Байкалъ кругомъ, тащиться по крутымъ горамъ и дѣлать такимъ образомъ верстъ 300—400 лишнихъ, рысаки пускаются прямо черезъ Байкалъ въ какой нибудь старой, утлой лодченкѣ. Добываютъ они эту лодченку ночью, выжидаютъ для этого воровства удобнаго часа, когда на берегу нѣтъ народа, и отправляются въ ней по Байкалу. Нѣкоторымъ счастливымъ смѣльчакамъ удается благополучно окончить такой опасный рискованный путь, но большая часть изъ нихъ погибаетъ въ морѣ, что и извѣстно, потому что часто украденную лодку прибиваетъ обратно къ берегу. Одинъ изъ крестьянъ разсказывалъ мнѣ замѣчательный способъ переправы рысаковъ черезъ Байкалъ.

— Разъ какъ-то, говорилъ онъ, плыли мы на своемъ кораблѣ съ омулями въ Иркутскъ, погода стояла вѣтреная, холодная, валъ шелъ высокій и бѣляки такъ и пестрѣли по всему морю. Дѣло было днемъ. Шли мы парусомъ и шли бойко. Только смотрю я, на морѣ что-то чернѣется, ближе, ближе, — вижу люди, человѣкъ видно пять за бревно ухватились. Бросаетъ ихъ по волнамъ съ одной на другую, да такъ валомъ обдаетъ, что какъ погрузитъ въ волну такъ ничего и невидно; потомъ опять бревно вынырнетъ, опять его броситъ въ глубь волны, а люди все держатся, Судно мое такъ прямо на нихъ и бѣжало, велѣлъ я повернуть мало-дѣло руль, далъ чуточку въ сторону и пробѣжалъ мимо ихъ. Что съ ними стало послѣ, — погибли чай въ морѣ, — погода дула долго, а вѣдь силы недостанетъ держаться долго за бревно, да и руки закоченѣютъ. Такъ вотъ какъ они рысаки-то путешествуютъ. Это, значитъ, они лодки на берегу найдти не могли и пустились на бревнѣ въ морѣ, руки у нихъ вмѣсто веселъ были, а бревно, значить, за лодку служило.

— Какъ же они лодки-то не могли достать? Ночью-же ихъ никто на берегу не караулитъ?

— Рысаки-то эти научили ужь насъ порядочно, теперь только развѣ лѣнивый кто оставитъ свою лодку плохо, — которые осторожные такъ и во дворъ уносятъ. Нашъ братъ тоже свое добро бережетъ. Особенно по веснѣ-то, когда этихъ рысаковъ бѣжитъ съ заводовъ много. Къ осени ужь ихъ меньше, а зимой развѣ такъ пятокъ, десятокъ какой пройдетъ.

— А сколько ихъ проходитъ всего въ годъ!

— А Господь знаетъ, какъ тутъ сочтешь… Примѣрно такъ, разсказываютъ что будто бы въ годъ до четырехъ сотъ рысаковъ проходитъ…

Зимою единственный путь, по которому рысаки проходятъ изъ забайкальской области въ иркутскую губернію, это — юго-восточный берегъ Байкала, — называемый по мѣстному, Коргою. Теперь въ Сибири нѣтъ уже и десятой доли тѣхъ проказъ, какія бывали тамъ лѣтъ сорокъ, пятьдесятъ тому назадъ. Теперь, сравнительно, рысаковъ стало менѣе, но все-таки они не переводятся. Зимою, когда Байкалъ покроется льдомъ, рысаки пробѣгаютъ по льду отъ Посольскаго монастыря въ зимовье Голоустное, въ одинъ зимній день. Это разстояніе, въ 55 верстъ, пробѣгаютъ они буквально рысью, только легкій паръ вьется около разогрѣвшагося бѣгуна. Въ тихую погоду путь этотъ они оканчиваютъ благополучно, но иногда застигнутые вѣтрами и сильными мятелями рысаки сбиваются съ дороги, сбившись попадаютъ въ трудно проходимые тороса и заломы, а вѣтеръ, между тѣмъ реветъ и воетъ по необозримой равнинѣ Байкала; короткій зимній день оканчивается и темная ночь окончательно сбиваетъ съ пути несчастныхъ, — они уходятъ далеко въ даль моря къ острову Ольхону или къ Култуку. Такъ проходитъ ночь. Голодные рысаки выбиваются изъ силъ, коченѣютъ и замерзаютъ.

Зимою рѣдкій день не бываетъ на Байкалѣ вѣтра съ той или другой стороны. Вѣтеръ сдуваетъ снѣгъ въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ Байкалъ покрылся ровнымъ льдомъ и ледъ дѣлается блестящъ какъ зеркало. Искусные въ катаньи на конькахъ, могли бы по Байкалу катиться верстъ по 30 въ часъ. Отъ такихъ, постоянно дующихъ вѣтровъ, многіе изъ рысаковъ не рѣшаются довѣриться Байкалу ни зимою, ни лѣтомъ. Они придерживаются юго-восточной стороны озера и выходятъ изъ Посольска въ Култукъ (разстояніе 210 вер.) по тропамъ, пробитымъ ихъ предшественниками. На ночлегъ они останавливаются въ зимовьяхъ звѣропромышленниковъ; изъ Култука переходятъ на рѣку Иркутъ и не заходя, конечно, въ г. Иркутскъ, отъ деревни Мотовъ, поворачиваютъ къ р. Ситою. Съ Китая направляются на рѣку Бѣлую лѣсами и тропами, хорошо имъ извѣстными, и верстахъ въ 50—100 отъ Иркутска выходятъ на большую дорогу.

Рысаки путешествуютъ по Сибири вообще весьма скромно. Они чаще выпрашиваютъ подаяніе, чѣмъ требуютъ или насильно отнимаютъ. Но, конечно, въ семьѣ не безъ урода; есть изъ нихъ и такіе молодцы, которые не прочь воспользоваться всякимъ удобнымъ и неудобнымъ случаемъ чтобы украсть, отнять, ограбить, — часто не зная даже того, куда дѣваться съ ограбленными вещами. Забайкальскіе звѣропромышленники часто жалуются на рысаковъ, а избавиться отъ ихъ посѣщеній никакого средства не имѣютъ. Идутъ рысаки мимо зимовья звѣропромышленника, заходятъ и просятъ хлѣба, позволенія отдохнуть около огня. Непустить — боязно: пожалуй со злости убьютъ или, по меньшей мѣрѣ, искалечатъ и впускаетъ звѣропромышленникъ невѣдомыхъ людей въ свой шалашъ и на его неповинную голову падаетъ содержаніе этихъ рысаковъ во время пути: идутъ они безъ всякихъ запасовъ продовольствія, безъ гроша денегъ и удовлетворяютъ свои потребности, по милости звѣропромышленниковъ. Тамъ, гдѣ представится случай у отсутствующаго звѣропромышленника стянуть изъ зимовья съѣстные припасы: хлѣбъ, рыбу, мясо и пр. они конечно воспользуются этимъ случаемъ. Иногда случается, что въ зимовье заходитъ человѣкъ десять рысаковъ изголодавшихся и озлобленныхъ до послѣдней крайности, хозяинъ зимовья поскупится имъ дать побольше пищи, — начинается ссора и дѣло оканчивается насиліемъ. Но вообще такіе случаи бываютъ очень рѣдко, потому что рысаки, покусившіеся на насиліе, черезъ это теряютъ очень много впереди: недостатокъ пропитанія заставляетъ ихъ часто обращаться къ людямъ, а звѣропромышленники, имѣя между собой постоянныя сношенія, немедленно узнаютъ о происшествіи и передаютъ о немъ другъ другу, молва летитъ впередъ и рысакамъ бываетъ очень плохо Вся цѣпь промышленниковъ возстаетъ стражею по всему протяженію до Култука и рысакамъ не избѣжать поимки: другой дороги нѣтъ, пройдти въ глубину горъ невозможно, придется тамъ или томиться голодомъ или попасть въ лапы хищнаго звѣря. Рысаковъ ловятъ, творятъ надъ ними самосудъ или же передаютъ ихъ въ руки правосудія.