РС 1861 (ДО)

I

Былъ ясный лѣтній вечеръ. Западавшее солнце цвѣтило небо и землю блѣдно-розовымъ колоритомъ, ложилось милліонами призмъ на листьяхъ деревьевъ, бросая длинную тѣнь у подножія ихъ, золотило бѣлокурую рожь, заглядывало въ глубь овражка, скользило по текущему въ немъ ручейку, по камешкамъ на днѣ его, по маковкѣ склонившагося ландыша, блестѣло на золотомъ крестѣ сельской церкви, купалось въ чистомъ озерѣ, спорило съ закоптѣлымъ окномъ крестьянской лачуги, какъ бы насильно врываясь въ нее свѣтлымъ столпомъ, освящавшимъ на пути своемъ облака ѣдкаго дыма, широкую русскую печь да сырой земляной полъ. Въ воздухѣ пахло ароматною свѣжестью, какъ будто всѣ растенія отдохнули отъ жгучаго дня, и при вечерней прохладѣ испускали душистые пары свои. Легкій вѣтерокъ еле шевелилъ мягкій волосъ на кудрявой головкѣ деревенскаго мальчика. Птички казалось щебетали вольнѣй. Хороводы ласточекъ рѣзали воздухъ, кружились надъ пашнями и лугами, привѣтливо вились кругомъ человѣка, точно провожали его съ дневнаго труда на отдыхъ. Гдѣ-то вдали бренчала балалайка, тянулась безконечная, заунывная русская пѣсня. На дворѣ барской усадьбы стояли возвратившіяся съ поля коровы, нѣкоторыя изъ нихъ, отъ нечего дѣлать, щипали траву, другія, уставивъ неподвижно головы, жевали жвачку, одна протяжно мычала, какъ будто обижалась и говорила: «что-жъ насъ не доятъ, намъ спать хочется». На нихъ равнодушно смотрѣли, объятыя сладкой дремотой, подъ навѣсомъ, на шестѣ, хохлатыя куры, съ господиномъ супругомъ по срединѣ. По двору пронеслась кошка, задравъ перпендикулярно хвостъ кверху, за нею промчалась собака, такъ быстро, что попавшаяся ей навстрѣчу корова попятилась и повела рогами. И кошка и собака возбудили большое вниманіе стоявшихъ въ сторонѣ овецъ: одна изъ нихъ даже выступила впередъ и, казалось, удивлялась проворству ловкаго животнаго, однимъ прыжкомъ вскочившаго на дерево, и безсильной злобѣ косматой шавки, ограничивавшейся пронзительнымъ лаемъ. Въ большой дождевой лужѣ деревенскіе ребятишки, поднявъ рубашонки, полоскали грязныя ноги; около нихъ купались утки съ утятами. Далѣе свинья, съ несовсѣмъ удобнымъ ошейникомъ, въ видѣ треугольника, напрасно силилась пробраться черезъ плетень къ огороду, сердилась на преграду и громко хрюкала. За сплошной стѣной густыхъ разросшихся акацій, вѣроятно, имѣвшихъ назначеніе отдѣлять чистое отъ нечистаго, то есть, дворню и домашнихъ животныхъ отъ ихъ владѣльцевъ, виднѣлась красная, черепичная крыша длиннаго барскаго дома. Самый домъ былъ деревянный, сѣраго мрачнаго цвѣта, съ большими неправильными, нѣсколько покосившимися окнами, расположенными безъ всякого плана. Тутъ не было ни колоннъ, ни барельефовъ, ни каріатидъ, ни прочихъ ненужныхъ украшеній; сквозь досчатую обшивку мѣстами проглядывала трава; ласточьи гнѣзда, на стѣнахъ подъ крышей, составляли живой, произвольный карнизъ ихъ. Наружный фасадъ дома, выходившій въ обширный садъ, почти не отличался отъ противуположной стороны: тѣ же гнилыя стѣны, та же трава, тѣ же окна и гнѣзда, только одна широкая терраса съ толстыми, неуклюжими колоннами, болѣе похожая на другой домъ чѣмъ на террасу, какъ-то не кстати приклеилась къ нему. Садъ, разбросившійся покосогору, былъ дикъ и теменъ, такъ что солнечные лучи едва пробивались сквозь деревья и только украдкой, мѣстами падали на землю; оттого въ саду было мрачно и сыро, дорожки заросли травой, остатки цвѣтовъ на клумбахъ смѣшались съ крапивой, прудъ покрылся зеленою плѣсенью, кое-гдѣ торчавшія скамейки подгнили и развалились. Вообще отъ всего этого жилища вѣяло грустью, чѣмъ-то тяжелымъ, безотраднымъ, безжизненнымъ; все было дико, печально, все истлѣвало, все говорило о смерти: оно походило на могилу, вырытую людьми заживо. Внутренность дома имѣла тотъ же характеръ. Большая комната, носившая названіе гостиной, была уставлена уродливой мебелью, самаго стариннаго фасона, съ признаками когда-то существовавшей позолоты, съ ручками и ножками въ видѣ птицъ, сиренъ, амуровъ, пылающихъ сердецъ и т. п.; штофная обивка ея, изображавшая различныхъ звѣрей, истлѣла, вылиняла до неопредѣленнаго цвѣта, мѣстами обратилась въ рѣшетчатую канву; окна, заставленныя зеленью, преимущественно гераніей да густымъ разросшимся плющемъ, пропускали мало свѣта, отчего въ комнатѣ царствовалъ полумракъ; бѣлыя стѣны были увѣшаны литографированными картинами изъ священнаго писанія, да нѣсколькими масляными, очень темными, вѣроятно фамильными портретами. Тутъ была и Юдифь, отсѣкающая Олоферну голову, и цѣломудренный Іосифъ, спасающійся отъ сладострастной жены Пентефрія, и тотъ же Іосифъ, проданный братьями, и видѣніе Іакова, и изображеніе Аѳонской обители, и какой-то господинъ въ петровскомъ мундирѣ, съ косой и въ пудрѣ. Въ одномъ углу стояла горка съ разставленными на ней фарфоровыми тарелками, чашками, чайниками и статуетками; въ другомъ столикъ съ блюдечкомъ, наполненнымъ какою-то жидкостію, погубившею множество мухъ. Полъ въ комнатѣ, тщательно устланный деревенской сермягой, скрипѣлъ безпощадно. На большомъ вольтеровскомъ креслѣ лежала мохнатая собака, немного моложе самаго кресла; у ногъ его помѣщалась другая, умильно смотрѣвшая на госпожу свою. Сама госпожа, Елена Ивановна Радимцева, сморщенная, сухая, полусѣдая женщина, лѣтъ пятидесяти, съ тонкими сжатыми губами, впалыми сѣрыми, довольно быстрыми глазами, съ строгимъ, ястребинымъ выраженіемъ желтаго лица, въ зеленомъ клѣтчатомъ тафтяномъ капотѣ, наглухо застегнутомъ на рукахъ и шеѣ, сидѣла, вытянувшись по срединѣ дивана, облокотясь на лежавшую за спиной канвовую подушку. Возлѣ нея на столѣ, покрытомъ синей домашней салфеткой, заунывно шипѣлъ самоваръ, изъ чашекъ струился паръ разлитаго чая. На другомъ концѣ стола, задумчиво облокотясь на него, сидѣла дѣвушка лѣтъ восемнадцати. Блѣдное, истомленное лице ея не отличалось красотой, но было чрезвычайно выразительное; большіе черные глаза, подъ высокимъ, открытымъ лбомъ, свѣтились добротой, смотрѣли бойко и симпатично, заглядывали прямо въ душу, спрашивали о чемъ-то невѣдомомъ; щеки впали, улыбка на губахъ говорила что-то двусмысленное; она не походила на улыбку счастія и довольства, выражала не безпечную радость или душевное спокойствіе, а скорѣе внутреннюю борьбу, глубокую думу, какое-то безучастное созерцаніе всего окружающаго и полное къ нему равнодушіе. Полураскрытыя губы выставляли рядъ бѣлыхъ ровныхъ зубовъ. Гладко зачесанные за уши густые, темно-каштановые волосы соединялись на затылкѣ въ густую косу. Вообще вся физіономія дѣвушки выражала что-то болѣзненное, неестественное, какую-то раннюю дряхлость; казалось, она хотѣла плакать и грустно улыбалась, потому только, что плакать въ ея лѣта было неприлично. При взглядѣ на это смуглое личико, у самаго веселаго, беззаботнаго человѣка замиралъ смѣхъ на устахъ, душа его наполнялась благоговѣніемъ, заражалась тѣмъ теплымъ, отраднымъ, но грустнымъ чувствомъ, при которомъ хочется услышать заунывную пѣснь, такую пѣснь, отъ которой градомъ полились бы слезы. Одѣта дѣвушка была просто. Черное шерстяное платье плотно закрывало грудь, плечи и руки; на послѣднихъ оно оканчивалось небольшими бѣлыми манжетами; на шеѣ лежалъ такой-же воротничекъ; черный лакированный поясъ обхватывалъ талью; на одной рукѣ висѣли янтарныя четки; шею обвивала тонкая золотая цѣпочка, спущенная на груди подъ платье.

Въ глубинѣ, у дверей, въ почтительномъ разстояніи отъ господъ, вытянувъ по швамъ руки и безсознательно уставивъ глаза, стояла краснощекая деревенская дѣвушка въ затрапезномъ тиковомъ платьѣ и такомъ же передникѣ. Босоногая дѣвочка, лѣтъ двѣнадцати, сидѣла на полу въ углу, вязала чулокъ и, по временамъ, изподлобья взглядывала то на стоявшую въ сторонѣ подругу, то на сидѣвшихъ въ отдаленіи господъ своихъ. Въ комнатѣ было тихо; собака на креслѣ протяжно храпѣла. Радимцева отгоняла мухъ и макала ложкой въ стоявшую передъ ней на тарелкѣ медовую сыту.

— Эка мерзкая! одна привяжется и не отстанетъ, Фу! говорила она, отмахиваясь носовымъ платкомъ, я полагаю, что въ наказаніе человѣку, за его гордость, такая тварь Господомъ Богомъ создана… подитка, грѣшно морить ихъ, грѣшно, какая ни есть, а все же Божья… вотъ послѣ Петровокъ кусать начнутъ, человѣческаго терпѣнія и не хватитъ, искусишься, поморишь окаянныхъ!… вишь, нелегкая, такъ и вьется, фу!

Дѣвушка ничего не отвѣчала, казалось, она была занята чѣмъ-то, продолжала сидѣть нагнувшись и перебирала четки.

— Слышала, Танюша, старуха, сосѣдка-то наша, постомъ скоромное ѣла? спросила Елена Ивановна.

— Слышала, маменька! отвѣтила дѣвушка, подняла голову и вздохнула.

— Тьфу!.. я даже какъ узнала, такъ тошно стало, потому, диви бы молодой человѣкъ, совратитель какой, ну!… а то въ гробъ смотритъ… Живетъ это Нѣмецъ у нихъ, такъ она спорить съ нимъ зачала, которая вѣра лучше, христіанская иль нѣмецкая.

Дѣвушка покачала головой.

— Нѣмецъ свое, а она свое, вотъ и пошли… тараторка!.. обѣщалась я ей грибковъ соленыхъ, не пошлю, пусть свое шамкаетъ, добавила Радимцева сердито.

Молчаніе возобновилось.

— Морошку сварили, Танюша? нѣсколько спустя спросила Елена Ивановна.

— Сварили, маменька.

— Говорятъ, для вкусу ванили хорошо положить, душистѣе будетъ.

— И ванили можно.

— Ѣла я намедни пирогъ у настоятеля, такъ вотъ пирогъ, Таня! такихъ пироговъ у насъ и въ заводѣ нѣтъ, наслажденіе, тѣсто какъ бархатъ!

— Это отъ дрожжей, маменька.

— Ужъ не знаю отчего, а только хорошъ, очень хорошъ!… согрѣшила, позавидовала даже!… Охъ, грѣшишь, все грѣшишь! добавила Радимцева съ нѣкоторымъ раскаяніемъ.

Молчаніе возобновилось.

— Во всемъ грѣшишь, на каждомъ шагу! выразительно произнесла дѣвушка, какъ бы желая возобновить прерванный разговоръ. Знаете, маменька, часто я думаю, какъ бы жить безъ грѣха, — трудно это, невозможно?

— Трудно, Танюша! есть такіе избранные, есть!.. а только трудно, слабость-то человѣческая велика больно!

— Такой ужъ свѣтъ здѣшній, искушеніе во всемъ! снова замѣтила дѣвушка; иной разъ кажется, что и доброе, дѣлаешь, по совѣсти, а глядишь, грѣхъ на душѣ, совѣсть, то заблудитъ, дьяволъ шепнетъ ей, вотъ и грѣхъ!

— Заблудитъ, Танюша, точно заблудитъ, заведетъ далеко, не выпутаешься! рѣшила Радимцева.

Дѣвушка вопросительно на нее взглянула.

Въ комнатѣ опять молчаніе.

— Съ чего бы Зорочкѣ храпѣть такъ, вѣрно сонъ дурной видитъ.... Зорка, Зорка! крикнула Елена Ивановна.

Лежавшая на креслѣ собака встрепенулась, открыла глаза, лѣниво взглянула на госпожу свою, перевернулась, обнюхалась, легла и захрапѣла снова.

— Охъ, старость тоже пришла! грустно замѣтила Радимцева. Ты чего зубы то скалишь?! неожиданно обратилась она къ стоявшей у дверей дѣвушкѣ, «господа этакіе возвышенные разговоры ведутъ, а ты зубы скалишь, негодница!.. небось Андрюшка мимо воротъ прошелъ, такъ и смѣшно стало, хи, хи, хи!.. а вотъ я его на конюшню, а тебя смотрѣть заставлю, поскалишь тогда.... Что это за народъ необузданный, житья съ ними нѣтъ, только въ искушеніе вводятъ… Господи, Господи!»

Горничная хотѣла что-то сказать.

— Молчи! крикнула на нее хозяйка, знаю!.. связалась съ Андрюшкой, нечестивая этакая, не замужъ-ли наровишь, смотри, косу береги, замужница… Танюша, гдѣ отецъ твой, не видать что-то, небось шалберничаетъ опять? замѣтила она, нѣсколько спустя, перемѣнивъ тонъ и обращаясь къ сидѣвшей напротивъ дѣвушкѣ.

— Папенька на богомолье уѣхалъ: на Пятницкомъ погостѣ праздникъ нынче, такъ онъ съ утра и уѣхалъ, отвѣтила послѣдняя.

Елена Ивановна набожно перекрестилась.

— Какъ уѣхалъ?!. тревожно спросила она.

— Да, маменька, уѣхалъ; хромую, сѣренькую заложилъ да въ таратаечкѣ и уѣхалъ очень рано, подтвердила Таня.

— Ахъ я старая грѣховодница! говорила Радимцева, съ разстановкой качая головой, вѣдь вотъ поди ты, изъ ума вонъ, словно затмѣніе какое нашло, вчера еще ложусь да думаю, кажется завтра ничего нѣтъ… ну, спасибо отцу твоему, одолжилъ… этакой человѣкъ безсовѣстный, стыда нѣтъ, сказано ему, чтобъ обо всякомъ праздникѣ докладывалъ… хоть бы ты Таня напомнила, знала небось, я бы тоже поѣхала.

— Вы, маменька, вчера нездоровы были, а папенька сказывалъ, что это праздникъ такъ только, мѣстный, отвѣтила дѣвушка.

— Мѣстный-ли не мѣстный, все одно, не его это дѣло, вишь уставщикъ какой, учить вздумалъ; онъ что приказано, то и дѣлай, за то и хлѣбомъ кормлю… нездорова! эка забота какая! что, я для нездоровья грѣхъ на себя приму, что-ли?

Таня молчала и сидѣла потупивъ голову.

— Подитка-съ какое служеніе тамъ было! — какъ бы въ раскаяніи, сама съ собой, продолжала хозяйка, небось отецъ Макарій служилъ, — какъ не служить, и калитинскіе пѣвчіе пѣли и городской дьяконъ былъ, этакое благолѣпіе, Господи! Господи!.. вотъ ужъ подлинно не за свои грѣхи терпишь, сама то памятью ослабѣла, а понадѣешься на людей, нагрѣшишь только, потому все мірскимъ заняты, душевнаго ничего нѣтъ… вѣдь вотъ теперь только и вспомнила, отецъ то Василій еще и на пирогъ звалъ, то-то обидѣлся чай… Господи, Господи… согрѣшили мы съ тобой, Таня!.. да и какъ еще согрѣшили!

— Ну что же дѣлать, маменька, можно поѣхать завтра, замѣтила Таня.

— Все отцу твоему обязаны, вѣкъ я ему этого случая не забуду, умирать буду, вспомню! продолжала Радимцева, не обращая вниманія на слова дѣвушки, — и точно я не понимаю, экую дуру, малаго ребенка нашелъ, пьянствовать захотѣлось, потому одинъ и поѣхалъ, все знаю!.. Ты чего уши развѣсила?.. твое дѣло?.. вонъ! прикнула она на горничную.

Послѣдняя повернулась и вышла.

— Да, Таня, продолжала Елена Ивановна, какъ бы усовѣщевая дѣвушку, знаю, все знаю! благо случай пришелъ, все выскажу… прошедшій разъ на Никольское пошелъ, а попалъ въ кабакъ, трое сутокъ безобразничалъ, себя совѣстно, сосѣдей срамъ, вѣдь онъ у нихъ словно шутъ, поганый скоморохъ какой, прости Господи, плясать заставятъ — пляшетъ, пѣсни пѣть такъ пѣсни поётъ, иногда-съ съ дѣвками въ хороводѣ пошелъ, тьфу!.. стыда-то у него нѣтъ, на старости лѣтъ паясничать вздумалъ, душу-то свою въ тартарары готовитъ, здѣсь Лазаремъ прикидывается, а за ворота шмыгъ, — фу!.. откуда и прыть взялась!.. Я въ своемъ домѣ соблазна да разврата не могу терпѣть, какъ хочешь, Таня, не могу!.. люблю я тебя и отецъ онъ твой, а только терпѣть не могу, свою душу за него, безстыжаго человѣка, губить не стану!

Таня схватила руку Радимцевой и крѣпко ее поцѣловала.

— Господи!.. что мнѣ дѣлать, маменька, чѣмъ-же я то виновата! видно ужъ такое затмѣніе на него послано, и на мнѣ грѣхъ за него, насмѣялся онъ надъ собой, сгубилъ себя! произнесла она съ чувствомъ.

Елена Ивановна умилиласъ.

— Я, Таня, добра ему хочу, потому и говорю, для его же счастія, продолжала она чуть не со слезами, пусть покается да въ монастырь пойдетъ, тамъ только и исправитъ себя, душу свою спасетъ, отъ дьявола отречется… и что ему въ мірскомъ-то, сама разсуди, жить нечѣмъ, только что скоморошничаетъ да подаяніе собираетъ, и себя и другихъ срамитъ, лѣта преклонныя, о дочери заботы нѣтъ, слава те Господи, тутъ ужъ мое дѣло, чего еще нужно ему какъ не успокоить себя, развѣ въ монастырѣ жить худо, этакой благодати и не удостоится всякій!

Таня вздохнула.

— Не для него благодать эта! произнесла она, какъ-то торжественно, къ этой благодати нужно приготовить себя, воспитать душу и тѣло, труденъ путь къ ней, папенька слабъ, грѣховенъ, не для него благодать эта!

— Богъ милостивъ, нѣтъ грѣха безъ покаянія, отвѣтила Елена Ивановна, поживетъ съ монашествующей братіей, годъ, другой, попостится, отринетъ отъ себя всѣ мірскія заботы, исправится, для чего-жъ и монастыри какъ не для исправленія человѣческаго!

— Онъ не хочетъ, маменька, станешь ему говорить, смѣется, упрекаетъ, ты, говоритъ, не любишь меня, избавиться хочешь, зачѣмъ я, говоритъ, пойду, мнѣ и такъ хорошо, на волѣ хочу быть… Маменька, голубушка, родная вы моя, вѣдь отецъ онъ мнѣ, поймите это, что-жъ я то сдѣлаю!?

— Какой отецъ, безпутный человѣкъ и все тутъ! своего спасенія не хочетъ, рѣшила хозяйка, подымаясь съ дивана.

— А ты, Танюша, можетъ тебѣ и жаль его, не знаю, правду сказать и жалѣть нечего, а я въ своемъ домѣ соблазна терпѣть не могу, ты ему вотъ что скажи, до будущей весны я терплю, дѣлать нечего, пусть приготовится сообразитъ себя, а тамъ если въ монастырь не хочетъ, милости просимъ куда угодно, на всѣ четыре стороны, за что-жъ я-то грѣшу, за что?! диви бы еще какое дѣло дѣлалъ, а то дармоѣдствуетъ только, въ грѣхъ вводитъ, вонъ сегодня до чего довелъ, всѣ люди какъ люди, а мы по его милости и Бога забыли… Прощай, Танюша, завтра къ заутрени вставать нужно, пойдешь?

— «Конечно пойду!» отвѣтила Таня и почтительно поцѣловала руку Радимцевой.

— «Прощай!» повторила послѣдняя, перекрестила дѣвушку и отправилась въ спальню. «Пашка!» крикнула она на порогѣ.

Таня тяжело вздохнула и вышла изъ гостиной.

Комната Татьяны Петровны находилась въ сторонѣ дома и выходила окнами въ садъ. — Въ настоящую минуту они были растворены, въ нихъ врывались густыя вѣтки сирени и черемухи. Вдали, гдѣ-то въ рощѣ, свистѣлъ соловей. — Въ правомъ углу, передъ большимъ кивотомъ съ образами, убранномъ вербами и восковыми херувимчиками, мерцала неугасимая лампада, налѣво стояла кровать краснаго дерева съ бѣлыми кисейными занавѣсками, въ изголовьи ея висѣло распятіе, возлѣ помѣщался маленькій столикъ съ двумя или тремя книгами, въ старыхъ кожаныхъ переплетахъ, съ бронзовыми застежками. — Противуположную стѣну занималъ старинный неуклюжій комодъ, на немъ стояло небольшое тусклое зеркало въ золоченной рамкѣ, клѣтка съ чижикомъ, огромная зачерствѣлая просфора, крошечный подсвѣчникъ съ восковымъ огаркомъ, тарелка съ остатками земляники, да два букета полевыхъ цвѣтовъ въ огромныхъ глиняныхъ кружкахъ. — Надъ комодомъ висѣло деревенское, съ красною каймою, полотенце. — Остальная мебель состояла изъ двухъ или трехъ стульевъ, съ истертой порыжѣлой обивкой. — Вообще вся эта комната съ ея убранствомъ скорѣй походила на монашескую келью, чѣмъ на жилище молодой, свѣжей дѣвушки, даже воздухъ въ ней отличался чѣмъ-то особеннымъ, какою-то смѣсью, какъ будто въ немъ слышался запахъ ладона, деревяннаго масла, сирени и ландышей.

Таня подошла къ окну и облокотилась на него, грудь ея высоко подымалась и сильно дышала, какъ будто хотѣла запастись свѣжей вечерней прохладой.

Сзади, около дверей, стояла дѣвушка лѣтъ двадцати, съ простымъ, но довольно красивымъ лицомъ.

Татьяна Петровна задумалась и разсѣянно глядѣла, сквозь вечерній сумракъ, на чистое, голубое небо.

Дѣвушка казалась озабоченною, она стояла опустивъ голову и машинально гладила рукою передникъ.

Прошло нѣсколько минутъ. Дѣвушка слегка кашлянула.

Татьяна Петровна обернулась.

— «Что ты, Наташа, что тебѣ?» спросила она довольно ласково.

— «Ничего, барышня, можетъ приказать что изволите, « отвѣтила горничная.

— „Нѣтъ, ступай съ Богомъ, я сама раздѣнусь.“ Дѣвушка стояла неподвижно.

— Ступай, Наташа, завтра къ заутренѣ идемъ.

Дѣвушка осталась на мѣстѣ, руки ея слегка дрожали, на глазахъ выступили слезы, она быстро подошла къ госпожѣ своей и повалилась ей въ ноги.

— Матушка, барышня, золотая, желанная! говорила она, всхлипывая, не погубите, барышня, заставьте за себя Бога молить, вѣкъ вамъ служить буду, по гробъ вашей милости не забуду, душу за васъ положу.

Татьяна Петровна смутилась, она въ недоумѣніи смотрѣла на горничную и силилась поднять ее.

— Что ты, Наташа, что ты?.. встань, опомнись; Бога побойся, грѣшно передъ человѣкомъ на колѣни падать, встань, встань, Наташа, что ты, голубушка? говорила она съ испугомъ.

Дѣвушка встала, и заливаясь слезами, цѣловала платье Татьяны Петровны.

— Матушка, барышня, повторяла она, ни за что человѣка губятъ, неповиненъ онъ, вотъ те Христосъ неповиненъ, къ присягѣ за него пойду, вашей милости только слово молвить. Алена Ивановна смилуется, отрѣшитъ, барышня, желанная, браліантовая.

Она снова хотѣла броситься на колѣни, но Таня удержала ее.

— Кто неповиненъ?.. за кого ты просишь? произнесла она съ разстановкой, вытаращивъ глаза на горничную.

— Да за Сидора, матушка, за Сидора Терентьича, что на мельницѣ былъ, барыня его въ солдаты отдаютъ, въ солдаты, матушка!.. воръ, говорятъ, такой сякой!, а вотъ отсохни языкъ мой, не то что добра какого, чужой нитки не возьметъ, хмѣльнаго тоже въ ротъ не беретъ!.. Это все староста съ правляющимъ на него злобу несутъ, барынѣ насказали, а та и повѣрила, гонитъ теперь!.. сами они воры, мошенники этакіе, глаза-то у нихъ безстыжіе.... матушка-барышня, явите божескую милость, человѣка отъ погибели спасите.

Таня молчала, она смотрѣла на горничную и что-то соображала.

— Хорошо, Наташа, я попрошу! произнесла она нѣсколько спустя, все что могу, то сдѣлаю.... тебѣ жаль его?

— Какъ же не жаль, добраго да хорошаго человѣка порочатъ только; онъ, барышня, на мнѣ жениться хотѣлъ, а въ солдаты пойдетъ, такъ уже что?.. извѣстно солдатъ!

— Жениться!.. ты замужъ хочешь? какъ то грустно, съ удивленіемъ произнесла Татьяна Петровна.

Горничная улыбнулась и слегка покраснѣла.

— Какъ хотѣть, матушка, гдѣ намъ хотѣть тоже, наше дѣло господское, подначальное, а только хорошій человѣкъ сватается, какъ и не выйти, потому въ дѣвкахъ трудно тоже!.. отвѣтила она и вздохнула.

Татьяна Петровна отвернулась.

— А я думала, что ты никогда не пойдешь замужъ, говорила она съ нѣкоторымъ упрекомъ, что ты вѣкъ при мнѣ останешься.... взяла я тебя сиротой маленькой, въ ученье тебя отдала, все, что могла, все сдѣлала, люблю тебя… зачѣмъ тебѣ замужъ?

Дѣвушка опустила голову.

— Что жъ, матушка барышня, не я первая, не я послѣдняя, не то что бы въ чужую деревню просилась, такой ужъ порядокъ заведенъ, всѣ дѣвки замужъ идутъ, одна останешься словно браковка какая.

— Всѣ! повторила Таня и пристально взглянула на горничную. — Всѣ!.. Наташа, голубушка, какое тебѣ дѣло до всѣхъ.

— Знаешь что, я спасу Сидора, слышишь, спасу!.. а только если любишь ты меня, не ходи замужъ!

Дѣвушка смѣшалась и не знала что отвѣчать, она только глядѣла на госпожу свою и утирала кулакомъ слезы.

— Слушай, Наташа, продолжала послѣдняя, я твоя барыня, я ни отъ кого не завишу, я свободна, а замужъ никогда не пойду, никогда!.. еслибъ женихъ у меня былъ, я бы бѣжала отъ него и скрылась!.. Я не хочу дѣлать то, что всѣ дѣлаютъ!.. Голубушка, Наташа, ради Христа не выходи замужъ, не губи ты себя, я тебя еще больше буду любить, облагодѣтельствую тебя! — Она положила руки на плечи горничной и пристально на нее смотрѣла.

— Ваша воля, барышня, супротивъ господъ не пойдешь, какъ приказать изволите… какое же губленіе тутъ, человѣкъ полюбился тоже!

— Полюбился! протяжно, со страхомъ повторила Татьяна Петровна. — Ты любишь?!.. разскажи мнѣ, Наталья, все разскажи, я знать хочу, я должна спасти тебя, говорятъ, тяжкій грѣхъ это, тяжкій!

— Какой же грѣхъ, матушка, по закону… по нраву пришелся, парень смиренный, вотъ и полюбишь, а какъ? — и сама не вѣдаешь, такая болѣзнь найдетъ, словно тянетъ тебя, все бы, то есть и говорила и сидѣла и всякую тяготу сносила, все съ милымъ.

Татьяна Петровна вытаращила на нее глаза.

— Ты цѣловалась съ нимъ, Наташа? спросила она.

Горничная сконфузилась и отвернулась.

— Не скрывай, говори, все говори....

— Разъ поцѣловалась, отвѣтила дѣвушка очень тихо.

Татьяна Петровна отскочила, точно вдругъ испугалась чего-то, опустилась въ кресло и закрыла лице руками.

— Ты грѣшница, Наталья, страшная грѣшница, ты погубила себя, говорила она, качая головой, нѣтъ тебѣ спасенія, что дальше-то будетъ, куда ты дѣнешься, узнаетъ маменька… мнѣ и слушать негодится тебя, страшно мнѣ съ тобой, страшно! Она не договорила и отняла руки, лице ея горѣло, на глазахъ блестѣли слезы.

— Уйди, Наталья, уйди ради Бога!… завтра, завтра.... уйди! повторила она повелительно.

Горничная хотѣла что-то сказать, но довольно грозный взглядъ госпожи остановилъ ее, она повернулась и вышла, утирая передникомъ капавшія изъ глазъ слезы.

Оставшись одна, Татьяна Петровна простояла нѣсколько минутъ неподвижно, въ грустномъ раздумьи, потомъ опомнилась, накинула на голову большой бѣлый платокъ и вышла изъ комнаты. Проходя мимо гостиной она остановилась, прислушалась, потомъ осторожно отворила дверь на террасу, сошла нѣсколько ступеней и сѣла.

Въ саду было совершенно тихо, легкій вѣтерокъ еле перебиралъ листьями, сквозь густоту деревьевъ просвѣчивалась луна, мелькали яркія звѣзды.

Татьяна Петровна сидѣла неподвижно, устремивъ глаза къ небу, и тихо плакала. Что было причиною этихъ слезъ, сказать трудно. Быть можетъ грусть, раскаяніе, даже досада, а быть можетъ теплая, задушевная молитва волновали сердцемъ дѣвушки.

А между тѣмъ Елена Ивановна, скорчившись подъ шелковымъ одѣяломъ, лежала въ спальнѣ, на своей кровати. Зеленыя сторы были спущены, комнату освѣщали нѣсколько лампадъ, висѣвшихъ передъ образами.

На полу, около барскаго ложа сидѣла дѣвочка, та самая, которая въ гостиной вязала чулокъ, на колѣняхъ ея лежала толстая книга, возлѣ, въ жестяномъ подсвѣчникѣ торчалъ сальный огарокъ, она протяжно, тонкимъ голосомъ читала эту книгу.

Минуты черезъ двѣ дѣвочка остановилась, осторожно, тихо зѣвнула и взглянула на барыню. Она лежала съ закрытыми глазами. Снова продолжала чтица болѣе тихимъ голосомъ, потомъ еще разъ взглянула на барыню, прислушалась даже къ ея дыханію, наконецъ погасила свѣчку, ручонкой зажала тлѣвшую на ней свѣтильню, развернула на полу въ углу какое-то тряпье, легла не раздѣваясь и тотчасъ заснула какъ убитая.

II

Елена Ивановна Радимцева, дочь отставнаго генерала, помѣщица двухъ сотъ душъ крестьянъ, лѣтъ двадцать тому назадъ нисколько не походила на ту Радимцеву, съ которой познакомился читатель въ предъидущей главѣ. Въ то время она была только зрѣлой дѣвицей съ томнымъ выраженіемъ въ лицѣ, незамѣтно подкрашеннымъ очень нѣжными розоватыми бѣлилами, единственно по причинѣ желтизны кожи. Любила пышно одѣваться, бранила горничныхъ за скверно накрахмаленныя юбки, неимовѣрно затягивалась въ корсетъ, перетягивала талью въ рюмочку, изящно чесала волосы, выпуская ихъ на вискахъ какими-то колечками, носила на шеѣ черный бархатецъ, отчего шея казалась еще бѣлѣе, мыла руки чѣмъ-то очень пріятнымъ, придающимъ нѣжность и свѣжесть, щурила, а иногда, въ особенности при разговорѣ съ мужчинами, даже закатывала глаза, краснѣла и умильно улыбалась при тонкихъ намекахъ о вещахъ неподлежащихъ дѣвическому знанію, любила пококетничать, картавила на французскомъ діалектѣ, съ нетерпѣніемъ ждала предложенія руки и сердца, почему безпрестанно ѣздила въ уѣздный городъ къ гадальщицѣ, не разъ влюблялась или казалась влюбленною, стонала, охала, сердилась на холодность мужчинъ, читала романы, плакала надъ Марлинскимъ, зорко засматривалась на луну и тяжело вздыхала; однимъ словомъ была во всѣхъ отношеніяхъ милой, благовоспитанной дѣвицей, на зависть многимъ уѣзднымъ барышнямъ. Одна бѣда, несчастливилось въ женихахъ Еленѣ Ивановнѣ. Появится мужчина, такъ и кажется предложеніе сдѣлаетъ, любезничаетъ, любезничаетъ, даже до приторности, да на томъ и покончитъ. Старикъ Радимцевъ, человѣкъ добрый, простой, вѣкъ свой прослужившій въ военной службѣ, не мало убивался такимъ застоемъ дочери, часто говорилъ ей: „охъ Леля, не хорошо, пора бы замужъ тебѣ, пора… на всю жизнь въ дѣвкахъ останешься“. Но Леля принимала эти слова за упрекъ, обижалась ими, корчила недовольную мину и съ недогованіемъ отвѣчала: „вы меня сбываете, папенька, за кого же идти мнѣ? здѣсь глушь, никого нѣтъ, везите меня въ Петербургъ, въ Москву, куда хотите, тамъ влюбится въ меня человѣкъ по моимъ понятіямъ, и я съ радостью отдамъ ему руку и сердце, а здѣсь я зачахну, умру!“ Она закатывала глаза. Старикъ генералъ махалъ рукой и уходилъ во свояси. Долго ждала Елена Ивановна, долго бредила столичными эполетами и даже фракомъ, и вдругъ судьба ея рѣшилась: герой ея игривой фантазіи, ея дѣвическаго бреда, свалился какъ снѣгъ на голову. Это былъ прокутившійся, высокаго роста поручикъ, съ длинными усами, орлинымъ взглядомъ и потрясающимъ голосомъ. Сердце дѣвушки сразу угадало своего суженаго; она тотчасъ, до-зарѣзу влюбилась въ него. Поручикъ сдѣлалъ предложеніе и влюбился въ Елену Ивановну. Дѣло шло какъ нельзя лучше; женихъ и невѣста были совершенно счастливы, бродили по уединеннымъ тѣнистымъ аллеямъ сада, мечтали каждый по-своему, катались по окрестностямъ, ѣздили въ гости, въ дѣвичьихъ между тѣмъ шили приданое, вся дворня бѣгала, суетилась, всюду мыли, чистили, подновляли, приготовлялись къ свадьбѣ. Но счастіе съ горемъ идутъ, какъ извѣстно, рука объ руку. Старикъ, отроду не простужавшійся, простудился схватилъ горячку и вскорѣ умеръ. Елена Ивановна осиротѣла. Свадьба была отложена по случаю траура до слѣдующаго мясоѣда. Поручикъ между тѣмъ сталъ распоряжаться всѣмъ какъ полный хозяинъ, бранился съ людьми, мало-мальски непокорнымъ задавалъ потасовку, требовалъ отъ своей нареченной денегъ на разные непредвидѣнные расходы, называлъ ее Лёлей, Лёлечкой, Лёлешей и прочими нѣжными именами. Нареченная, съ своей стороны, вздыхала, закатывала глаза, подставляла поручику свою вымытую чѣмъ-то очень пріятнымъ ручку. „Ардальонъ Дмитричъ!“ въ упоеніи восклицала она, „распоряжайтесь какъ хотите, до того-ли мнѣ, берите все, все!… Я ваша, совершено ваша!“

— Твоя! поправлялъ ее поручикъ.

— Твоя! какъ-то шопотомъ, съ невыразимо-сладкою улыбкою повторяла Елена Ивановна.

Такъ прошло мѣсяца два, три, — Срокъ свадьбы былъ недалекъ. Въ одинъ прекрасный день, поручикъ, снабженный изряднымъ количествомъ денегъ, уѣхалъ для разныхъ закупокъ въ губернскій городъ. — Невѣста, какъ водится, благословила его на дорогу, умоляла не мѣшкать, возвратиться какъ можно скорѣе; чувствительный Ардальонъ Дмитричъ разцаловывалъ милыя ручки и чуть не плакалъ. — Каково же было удивленіе Елены Ивановны, когда черезъ день она увидѣла возвратившихся обратно въ усадьбу лошадей и бричку безъ поручика. Въ первую минуту она вскрикнула, помертвѣла, ноги у ней подкосились, воображенію ея представлялась ужасная картина, она видѣла несчастнаго Ардальона Дмитрича плавающаго гдѣ нибудь въ крови или сражающагося съ напавшими на него разбойниками. Вошедшій въ комнату кучеръ, въ сѣромъ истасканномъ кафтанѣ, съ письмомъ въ рукахъ, вывелъ ее изъ заблужденія.

— Гдѣ баринъ? грознымъ, отчаяннымъ голосомъ вскрикнула хозяйка, уставивъ глаза на вошедшаго.

— А кто ихъ знаетъ!.. далече-чай, пожалуй-что за Сушковымъ будутъ… вашей милости кланяться наказывали, хладнокровно отвѣчалъ послѣдній, подавая письмо.

Елена Ивановна затряслась.

— Какъ за Сушковымъ? еле слышно спросила она.

— Такъ точно-съ, за Сушковымъ надыть… вечоръ уѣхали, тройку кульерскихъ взяли, двойной прогонъ заплатили… значитъ, качай только!

Что было съ Еленой Ивановной, когда она прочла роковое посланіе и что заключалось въ этомъ посланіи, разсказать невозможно. Оно и по настоящее время лежитъ у ней гдѣ-то въ потаенномъ ящикѣ, скрытое отъ любопытнаго глаза нѣсколькими замками. Достовѣрно только то, что она неистовствовала, въ полномъ значеніи этого слова. Плакала, хохотала, падала въ обмороки, кричала благимъ матомъ, рвала на себѣ волосы, била себя въ грудь, прокляла лошадей отвозившихъ поручика, сожгла бричку, имѣла намѣреніе даже утопиться въ пруду и прочее и прочее. Время однако мало по малу угомонило эту горячку, замазало рану, но не заживило ее, а обратило въ болѣзнь внутреннюю, развивающуюся постепенно болѣе и болѣе вмѣстѣ съ текущими годами.

Елена Ивановна поняла, что надежда на замужство исчезла для нея на вѣки; явись еще въ эту минуту какой нибудь мужчина, она безъ разбору, быть можетъ, уцѣпилась бы за него, какъ за послѣднее средство, но мужчины этого не было, послѣдняя минута была упущена, кругомъ раздавались самыя злыя насмѣшки сосѣдей… что дѣлать, куда скрыться, какъ обмануть людей, заставить ихъ молчать, какъ наконецъ забыться самой, примириться съ своимъ горестнымъ положеніемъ, какимъ средствомъ развлечься, убить въ себѣ память разлетѣвшагося счастія, какъ отомстить свѣту за свой позоръ, за свое поруганіе, какую жизнь избрать, чѣмъ наполнить ее? Елена Ивановна заперлась, наложила на себя какую-то эпитимію, сходила пѣшкомъ на поклоненіе въ отдаленный монастырь, тамъ уничтожила и Марлинскаго и французскіе романы и замѣнила ихъ душеспасительными книгами, перестала душиться, бѣлиться и выпускать височки въ видѣ колечекъ, не могла видѣть равнодушно мужчинъ, исключая лицъ духовнаго званія.

Только въ нѣкоторыя, исключительныя минуты, прежній бредъ овладѣвалъ ею. Она запиралась у себя въ комнатѣ, вынимала письмо поручика, выла, металась, стонала, потомъ мало-по-малу приходила въ себя и изливала остатокъ желчи на первой попавшейся горничной. Вообще казалось она каялась въ чемъ-то, точно желала наказать себя за прошедшее, точно въ этомъ прошедшемъ видѣла ошибку, заблужденіе, которыя надо было исправить во что бы то ни стало, хотя бы самыми насильными, противуестественными средствами. Конечно, раскаяніе это не могло быть искреннимъ, имъ она только мстила самой себѣ, она искала крайностей и думала: „люди не оцѣнили меня, насмѣялись надо мною, такъ я же насмѣюсь надъ ними, я знать ихъ не хочу, одна проживу, они враги мои, обезображу себя, а не поклонюсь имъ!“

А между тѣмъ отравленное, разбитое сердце женщины подавало свой голосъ, требовало для себя пищи, искало противуядія во всемъ, на чемъ глазъ останавливался. Она или привязывалась къ цвѣтку и плакала надъ нимъ или заводила собакъ, кошекъ, берегла и лелѣяла ихъ, по цѣлымъ днямъ не спускала съ колѣнъ, или думала любить что-то мистическое, созданное ея разстроеннымъ воображеніемъ. Забрела въ домъ какая-то похожалка, полуумная старуха, говорившая загадками съ примѣсью совершенно непонятныхъ словъ и Елена Ивановна, ни съ того ни съ сего, привязалась къ ней, видѣла въ ней какое-то нравственное превосходство, со слезами на глазахъ слушала превратную, пустую болтовню ея о человѣческомъ грѣхѣ, мірскомъ соблазнѣ, дьяволѣ смущающемъ добрую душу и т. п. Случались впрочемъ и такія минуты, когда Еленѣ Ивановнѣ были несносны и собаки и кошки и старуха странница; на нее находила полная апатія, она желала быть одной, томилась чѣмъ то и наконецъ, усталая, изнеможенная, лишенная и силъ и сознанія, начинала молиться.

При такомъ наружномъ смиреніи и отчужденіи отъ жизни, Радимцева становилась день ото дня строже, капризнѣе, неуживчивѣе со всѣмъ окружающимъ. Каждая бездѣлица выводила ее изъ себя, въ каждой малости она видѣла нестерпимую обиду и ничего не прощала, за все казнила. Молилась понѣскольку часовъ сряду, усердно постилась, ѣздила по монастырямъ, одѣляла нищихъ, юродивыхъ, а между тѣмъ дѣлала много зла окружающимъ ее, разоряла цѣлыя семьи, и строго преслѣдовала всѣ сердечныя побужденія. Однимъ словомъ изъ зрѣлой, смѣшной кокетки, изъ безвредной мечтательницы она обратилась въ ханжу окруженную ложнымъ мистицизмомъ, со всѣмъ его мракомъ и невѣжествомъ. Въ подобной женщинѣ прямыхъ нравственно-религіозныхъ началъ не могло быть и тѣни, она создала свои начала, выработанныя изъ уродливыхъ явленій въ жизни, привязалась къ нимъ какъ къ своему спасенію и коснѣла въ нихъ съ каждымъ днемъ болѣе и болѣе.

При такихъ обстоятельствахъ Елена Ивановна встрѣтилась съ Таней, семилѣтнимъ ребенкомъ, дочерью бѣднаго пятидушнаго помѣщика, отчасти даже родственника, Петра Кононыча Кутина. Сердце Радимцевой остановилось на дѣвочкѣ, предпочло ее кошкамъ и собакамъ, выбрало окончательнымъ предметомъ, если не любви, то по крайней мѣрѣ заботы и попеченія. Женщинѣ хотѣлось для чего нибудь жить, потому что настоящаго, прямаго назначенія въ жизни у ней не было, хотѣлось насильно привязаться къ чему нибудь, настолько, насколько позволяла зачерствѣлая натура ея.