РВ 1861 (ДО)

ИЗЪ ПУТЕВЫХЪ ЗАПИСОКЪ (Елиз. Дмитр. Б—ой.)

Я только что окончилъ одну изъ моихъ поѣздокъ по невѣдомымъ странамъ, и куча живыхъ впечатлѣній, просится на бумагу. Какъ-то страшно высказывать печатно всѣ эти ощущенія и мысли, еще недостаточно провѣренныя размышленіемъ и справками, часто схваченныя налету; но я берусь теперь же за перо, чтобы сохранить въ моихъ замѣткахъ тотъ характеръ первоначальнаго личнаго впечатлѣнія, которымъ не слѣдуетъ пренебрегать и который въ иныхъ наблюденіяхъ даже имѣетъ особую цѣну.

I. Изъ Владиміра до Вязниковъ.

Нынѣшній разъ мои странствованія начались Владиміромъ на Клязьмѣ, этимъ пока послѣднимъ пунктомъ всемірной сѣти желѣзныхъ дорогъ. «Здѣсь смотрѣть нечего: какъ только пріѣхали, прямо изъ экипажа спѣшимъ на станцію желѣзной дороги», говорятъ мнѣ два петербургскихъ пріятеля, которыхъ я встрѣтилъ во Владимірѣ и которые возвращались въ Петербургъ изъ поѣздки во внутреннія губерніи. Во Владимірѣ дѣйствительно смотрѣть нечего (кромѣ развѣ Дмитровскаго собора, возобновленнаго въ древнемъ вкусѣ); да едва ли и есть на Руси города, кромѣ столицъ, гдѣ бы на путешественникѣ лежала тяжкая обязанность что-либо осматривать. Древнепрестольный градъ Россійскаго государства нынѣ не болѣе какъ почтовая станція между Москвою и Нижнимъ и мѣстопребываніе губернскихъ чиновниковъ. Людямъ, не сопровождающимъ товаровъ на нижегородскую ярмарку или не производящимъ ревизіи мѣстъ губернскаго управленія, здѣсь рѣшительно нечего дѣлать. Даже роль станціи вскорѣ снята будетъ съ Владиміра, но пока дѣятельность мѣстныхъ ямщиковъ усилилась отъ проведенія желѣзной дороги. Желѣзная дорога проведена вдоль берега Клязьмы подъ горою, на которой расположенъ городъ, или просто улица съ двумя соборами и присутственными мѣстами, именуемая Владиміромъ, такъ что отъ станціоннаго вокзала до города около версты весьма скверной дороги въ гору. Безъ сомнѣнія, весьма не много найдется охотниковъ на эту безполезную поѣздку, и проѣзжіе изъ Москвы въ Нижній, съ открытіемъ желѣзной дороги на всемъ протяженіи, будутъ обходиться и безъ Владиміра, къ чрезвычайному огорченію Владимірскихъ ямщиковъ, содержателей постоялыхъ дворовъ и барышень, томящихся отъ провинціяльной скуки у оконъ Дворянской улицы. Владиміру будетъ принадлежать лишь второе его значеніе — губернской резиденціи; онъ можетъ еще надолго быть предметомъ дѣятельности для ревизоровъ, воодушевленныхъ благородными стремленіями къ искорененію мѣстныхъ злоупотребленій. Такое значеніе вѣроятно не скоро утратятъ наши города, какія бы ни проводились посреди нихъ и около нихъ всемірныя линіи путей и телеграфовъ.

«Вамъ разумѣется смотрѣть здѣсь нечего, " говорили мои петербургскіе пріятели, но я съ напряженнымъ любопытствомъ смотрю здѣсь на все, и даже не безъ нѣкотораго смущенія и сердечнаго трепета. Двадцать два года прошло съ тѣхъ поръ какъ я уѣхалъ или лучше былъ увезенъ изъ Владиміра, и представьте себѣ: эта четверть столѣтія, порѣшившая судьбы многихъ царствъ и народовъ, какъ будто и не проходила здѣсь, какъ будто я разстался съ Владиміромъ только вчера. Я могу вдоволь наслаждаться созерцаніемъ всѣхъ безъ изъятія строеній, предметовъ, бездѣлушекъ, окружавшихъ мое дѣтство, начиная отъ золотыхъ воротъ до маленькихъ кусочковъ желтаго мыла, разложенныхъ въ главныхъ воротахъ гостинаго двора. Я рѣшительно не нахожу перемѣнъ, кромѣ подновленія деревянныхъ домовъ, новаго каменнаго дома духовной консисторіи и разрушенія части древняго архіерейскаго дона, затѣявшаго перестраиваться. Вотъ видите этотъ гостиный дворъ: онъ стоитъ точно также какъ стоялъ двадцать два года тому назадъ, краснѣй въ отсутствіи высокихъ посѣтителей и подбѣливаясь въ ожиданіи ихъ; такое же множество кожевенныхъ лавокъ и тѣ же самый издѣлія: кошельки, рукавицы и разныя вещи для крестьянскаго обихода, галантерейные и красные товары также почти не измѣнились, и тѣ же самые сидѣльцы, попарно играющіе въ шашки битыхъ двѣнадцать часовъ и считающіе своею обязанностью послѣ каждой партіи прокричать проходящимъ; «Что покупаете?» Что же здѣсь новаго? Подешевѣли ивановскіе ситцы, вывѣшены женскіе уборы, какихъ не было за двадцать два года предъ симъ и исчезла книжная лавка съ читающимъ старичкомъ въ очкахъ, внушавшимъ мнѣ тогда чрезвычайное уваженіе. Прогрессивность женскихъ нарядовъ также же должна внушать особенныхъ опасеній; за удовлетвореніемъ этой невинной потребности, женщина самая охранительная часть человѣческаго рода (виноватъ, прогрессъ ознаменовался между женщинами куреніемъ папиросокъ, которыя были неизвѣстны четверть вѣка тому назадъ, а нынѣ въ большомъ употребленіи въ провинціи). Книжная лавка однако не вовсе упразднилась, а только перенесена въ другое мѣсто, но и тамъ существованіе ея не сопряжено ни съ какими бурными потрясеніями, которыя могли бы препятствовать продавцу сидѣть спокойно и читать свои книжки.... Таково Владимірское затишье.

Во Владимірѣ я, въ первый разъ, послѣ Петербурга, почувствовалъ себя на волѣ, то-есть освободился отъ вагона. На желѣзныхъ дорогахъ можетъ-быть есть мѣсто для наблюденій надъ общественными явленіями высшаго порядка, надъ сочетаніями и созвѣздіями высшихъ политическихъ севръ, но проявленіе мѣстной народной жизни бѣжитъ отъ паровоза и исчезаетъ подъ рельсами съ быстротою непостижимою. Такъ напримѣръ, мы видѣли, какъ, на первыхъ дняхъ открытія сообщенія между Москвою и Владиміромъ; бабы изъ сосѣднихъ деревень пытались обратить и на чугунку дѣятельность своего Владимірскаго промышленнаго духа. Онѣ предлагали пассажирамъ квасъ, ягодъ и разныя иныя безыскусственныя свои произведенія; но грозное объявленіе начальниковъ станцій, что на желѣзной дорогѣ никто торговать не смѣетъ, быстро пресѣкло развитіе этой дѣятельности. Итакъ мѣстныя наблюденія ожидали меня впереди, пока я размышлялъ о великомъ всемірномъ значеніи желѣзныхъ дорогъ, ихъ необычайной космополитической силѣ, внезапно дающей любому русскому солдатику, одѣтому кондукторомъ, видъ французскаго полицейскаго коммиссара. Во всѣхъ этихъ людяхъ, вышколенныхъ французскою дисциплиной, совсѣмъ не слышно роднаго русскаго запаха съ родною безпечностью и распущенностью; все ходитъ по стрункѣ, все обдумано, и степень наклоненія головы передъ тѣмъ или другимъ чиномъ du personnel de la grande société, и высшія соображенія о покровительствѣ des grande pouvoirs de l'état; такъ и чувствуешь себя въ Парижѣ, въ сердцѣ великой націи, идущей во главѣ всемірной цивилизаціи…

Но я увлекся всемірною цивилизаціей, когда цѣль моихъ странствованій наши русскіе порядки. Во Владимірѣ я освободился отъ всемірныхъ путей просвѣщенія; но я долженъ былъ выдержать переходное состояніе, въ видѣ переѣзда изъ Владиміра до Вязниковъ по Нижегородскому шоссе. Наши шоссейные тракты уже не принадлежатъ къ системѣ европейской цивилизаціи, но они составляютъ одно изъ звеньевъ нашей всероссійской цивилизаціи, или того офиціальнаго порядка жизни, который надо тщательно отличать отъ дѣйствительнаго порядка. По шоссе, въ самомъ дѣлѣ, весьма удобно спѣшить для производства ревизій и слѣдствій, и также весьма неудобно путешествовать.

На этихъ государственныхъ путяхъ сообщенія, вся игра жизни заключается единственно въ столкновеніяхъ проѣзжающихъ со станціонными смотрителями, которые находятся въ постоянномъ осадномъ положеніи. Осада производится съ помощью офиціяльныхъ силъ, которыми вооруженъ каждый проѣзжающій, и затѣмъ побѣда, то-есть полученіе лошадей, остается за наиболѣе-вооруженнымъ или за тѣмъ, кто лучше изощрился въ употребленіи своего оружія. Нигдѣ нельзя лучше воспитать въ себѣ чувство уваженія, ко властямъ даже въ ихъ самыхъ микроскопическихъ видахъ, которые великими изъяснителями судебъ государства не принимаются часто ни въ какое уваженіе. Путешествующіе по казенной надобности — самые страшные воины между осаждающими; за владѣльцами курьерскихъ подорожныхъ всегда остается побѣда. Микроскопическія власти бываютъ иногда особенно настойчивы, и иногда даже до такой степени, что смотритель ищетъ союзниковъ въ генералахъ изъ Петербурга, которые почему-либо покажутся ему добрыми. «Ты видишь: по казенной надобности; какъ ты смѣешь разсуждать?» кричитъ помощникъ становаго, съ азартомъ препирающійся два часа съ смотрителемъ, приказавшимъ дать лошадей генералу. — «Помилуйте, ваше благородіе, да эта подорожная по другой губерніи, а не по нашей.» — «Какое тебѣ дѣло? можетъ быть я произвожу слѣдствіе по всей имперіи; намъ Царь больше довѣряетъ чѣмъ вашему брату. Тебѣ довѣрены лошади, а намъ люди, такъ ты и знай своихъ лошадей, а о нашихъ дѣлахъ не смѣй разговаривать.» Никакъ не сговорившись съ грознымъ помощникомъ становаго, смотритель уже рѣшается умолять добраго генерала уступить своихъ лошадей. "Подавай бифстексъ! Гдѣ у тебя бифстексъ? Онъ долженъ быть на станціи, онъ показанъ въ росписаніи, " допекаетъ смотрителя неугомонный служитель просвѣщающей централизаціи. Впрочемъ, и инстинктамъ мягкосердечія предаваться опасно. Послѣ первой уступки, распространяется о васъ по всему тракту молва какъ о «добромъ», и тогда начинается рядъ эксплуатацій вашей доброты. "Не посадите ли до той станціи вонъ этого господина? Больно приспичило ему ѣхать, а лошадей нѣтъ. Мы и прогоны заставимъ его заплатить, « говоритъ смотритель. — „Извольте, но только я повезу его даромъ, но далѣе одной станціи везти не обязуюсь.“ Послѣдняя оговорка необходима. Иначе на слѣдующей станціи вамъ опять кого-нибудь посадятъ, и далѣе на всемъ пути будутъ отъ васъ требовать, чтобы вы ѣхали непремѣнно съ нимъ. Изо всего этого можно заключить, что лошади на почтовыхъ трактахъ не въ избыткѣ, или лучше, что гоньба за казенные прогоны не слишкомъ выгодна для ямщиковъ. Дѣйствительно, вездѣ слышатся жалобы на дорогіе кормы; но экономистъ можетъ, не безъ основанія, утѣшиться мыслью, что искусственное установленіе цѣнъ и здѣсь едва ли достигаетъ своей цѣли: почтовыя лошади уменьшаютъ количество вольныхъ и ослабляютъ конкурренцію, которая безъ первыхъ могла бы понизить цѣны на вольныхъ лошадей и не допустила бы нынѣшнихъ баснословныхъ прижимокъ со стороны ямщиковъ. Теперь двѣ монополіи: казенныхъ содержателей лошадей и вольныхъ ямщиковъ, вымогающихъ, вслѣдствіе своей малочисленности, всякія цѣны. Притомъ, при существованіи почтовыхъ лошадей, конкурренцію съ ними могутъ выдерживать только богатые ямщики, гоняющіе работниковъ и большое количество лошадей; мелкіе ямщики, которые бы стали возить сами, при этой системѣ, почти вовсе устранены отъ промысла. А именно этого рода ямщики и могли бы сбить цѣны, которыя теперь имѣютъ у насъ характеръ монопольный. Между тѣмъ за эти цѣны, достигающія самыхъ невѣроятныхъ размѣровъ (напримѣръ 40—45 рублей за пару на 15 верстъ), приходится безпрестанно ѣздить не только въ сторону, но и по почтовымъ дорогамъ, когда не наѣдешь лошадей на станціи. Возможность ѣзды за казенные прогоны только кажущееся облегченіе, а не дѣйствительная дешевизна: Мнѣ кажется, что при полной свободѣ ямскаго промысла, мы ѣздили бы даже гораздо дешевле. Монополія почтовой гоньби даетъ искусственное направленіе всему промыслу и уничтожаетъ конкурренцію, которая одна только и можетъ понижать цѣны во всѣхъ безъ изъятія промыслахъ.

Однообразіе ѣзды по шоссе прерывалось для меня въ Вязникахъ, откуда я долженъ былъ начать мое странствіе уже по натуральнымъ дорогамъ и подвергаться всякаго рода случайностямъ, весьма выгоднымъ для наблюденій, но не всегда у насъ пріятнымъ для личности путешественника. Весьма скоро по пріѣздѣ въ Вязники, откуда я долженъ былъ проѣхать по проселкамъ въ юго-западную часть Гороховецкаго уѣзда (Влад. г.), пришлось мнѣ испытать на самомъ себѣ естественныя неровности жизни и дороги, болѣе опасныя чѣмъ ухабы нижегородскаго шоссе, искусно прикрытые деревомъ вмѣсто щебня.

Вопервыхъ, я былъ раздавленъ въ моемъ убожествѣ великолѣпіемъ одного мѣстнаго магната. Выдержавъ въ теченіи цѣлаго полудня натискъ вязниковскихъ ямщиковъ, я наконецъ съ величайшими усиліями выторговалъ для моей поѣздки пару лошадей съ телѣжкой; но внезапно прибылъ въ Вязники магнатъ, никогда не употребляющій для своихъ путешествій менѣе 12 лошадей (восьмерика въ собственную карету и четверни для свиты), и вся гостиница, и весь ямской людъ, и чуть не весь городъ пришли въ смятеніе. Когда моя телѣжка была подана, и я выносилъ мои вещи, чтобы въ нее сѣсть, то я къ крайнему моему огорченію увидалъ, что ямщикъ мой призналъ болѣе выгоднымъ украсить парою моихъ лошадей восьмерикъ магната. Недобросовѣстность ямщиковъ выходитъ здѣсь, какъ на многихъ нашихъ трактахъ, изъ предѣловъ всякаго вѣроятія: не говоря уже о вымогательствѣ самыхъ непомѣрныхъ цѣнъ, безпрестанно случается, что ямщикъ, порядившись и даже получивъ отъ сѣдока задатокъ, уѣзжаетъ съ другимъ, даже не возвративъ задатка. У вязниковскихъ ямщиковъ, какъ и во многихъ другихъ мѣстахъ, существуетъ особый, укоренившійся обычаемъ, самый дикій порядокъ ряда съ ѣздоками. Между ямщиками водворилась постоянная стачка, которою они пользуются слѣдующимъ образомъ: въ каждомъ рядѣ участвуютъ всѣ безъ изъятія наличные ямщики (хозяева или ихъ работники), и никакой ямщикъ не смѣетъ наняться особнякомъ, безъ согласія прочихъ. Исключеніе изъ этого правила допускается лишь въ случаѣ особаго продолжительнаго знакомства сѣдока съ ямщикомъ; очевидно, что подобными исключеніями пользуются большею частію ямщики-аристократы, которые имѣютъ связи и пользуются особымъ покровительствомъ своихъ постоянныхъ нанимателей. Вообще стачка ямщиковъ, какъ я убѣдился многими опытами, нисколько не обезпечиваетъ ихъ отъ взаимнаго обмана, и не служитъ защитою въ пользу болѣе бѣдныхъ или начинающихъ свое ремесло противъ богатыхъ и сильныхъ; стачка только служитъ орудіемъ вымогательства противъ проѣзжихъ и предлогомъ для пьянства. Въ то время какъ одинъ ямщикъ рядится, всѣ остальные ждутъ и за нимъ наблюдаютъ! строгость надзора простирается даже до того, что при каждомъ рядѣ присутствуетъ другой ямщикъ, который безъ церемоніи входитъ даже въ комнату нанимателя, если переговоры происходятъ не при открытыхъ дверяхъ. Надзирающій ямщикъ для устраненія всякаго подозрѣнія даже самъ торгуется, и такимъ образомъ неопытный проѣзжій воображаетъ, что имѣетъ дѣло съ отдѣльными ямщиками, въ то время какъ съ нимъ торгуются за одно пятнадцать или двадцать человѣкъ. Не рѣдко торгъ производится въ присутствіи всѣхъ наличныхъ ямщиковъ, и изъ нихъ нѣсколько человѣкъ торгуются и какъ будто перебиваютъ другъ друга, но только для виду. Впрочемъ бываютъ случаи дѣйствительно одиночнаго ряда и даже нѣкоторой конкурренціи въ выпрашиваніи цѣнъ нѣсколькими ямщиками; главное дѣйствіе стачки начинается уже послѣ ряда — при бросаніи жеребья. Порядившійся ямщикъ назначаетъ взметъ, то-есть ту сумму, которая раздѣляется поровну между всѣми наличными ямщиками (или ихъ работниками, но въ пользу хозяина), желающими участвовать въ жеребьѣ, а тотъ, кому выпалъ жеребій ѣхать, получаетъ всю рядную цѣну, за исключеніемъ взмета. Взметъ бываетъ различный, смотря по величинѣ рядныхъ денегъ, дороговизнѣ кормовъ и времени года (то есть, по обстоятельствамъ рынка, или отношеніямъ спроса на лошадей къ предложенію). Чѣмъ значительнѣе рядныя деньги, то-есть, чѣмъ болѣе онѣ превышаютъ дѣйствительную цѣну или стоимость провоза, тѣмъ значительнѣе бываетъ взметъ. Очевидно, что для каждаго ямщика выгоднѣе воспользоваться взметомъ, который есть чистая премія въ пользу каждаго могущаго участвовать въ жеребьѣ, то-есть имѣющаго лошадей, нежели везти подрядившаго сѣдока; поэтому тотъ, кому выпалъ жребій, весьма часто опять даетъ взметъ, и снова бросается жребій. Взметныхъ денегъ приходится, смотря по обстоятельствамъ 10—20 к. на брата, и онѣ большею частію тотчасъ же дружно пропиваются въ ближайшемъ кабакѣ. Описаннымъ порядкомъ, провозная плата, отдаваемая въ руки ямщика, которому приходится ѣхать по жеребью, сбивается до послѣдней крайности; случается, что этотъ ямщикъ нанимаетъ за себя другаго и даже приплачиваетъ свои деньги, только чтобы самому не ѣхать или не давать своихъ лошадей. Не рѣдко приходятъ къ жеребью (чтобъ получить взметъ) ямщики, у которыхъ всѣ лошади въ разгонѣ, и которые потому не могутъ везти, если они вынутъ жеребій; въ послѣднемъ случаѣ они или нанимаютъ, или даютъ взметъ для новаго жеребья. Бываетъ также, что всѣ присутствующіе ямщики, не бросая жеребья, нанимаютъ кого-нибудь изъ себя за наименьшую цѣну, какую кто выпроситъ, и дѣлятъ остальныя деньги, изъ рядной цѣны, между собою поровну; въ подобномъ случаѣ бываетъ также (если договаривавшійся съ сѣдокомъ почему-либо ошибся въ разчетѣ), что никто не хочетъ ѣхать за рядную цѣну, и всѣ ямщики складываются и приплачиваютъ для найма; бываетъ также, что и просто оставляютъ порядившаго сѣдока безъ лошадей. Взметъ является здѣсь промышленною прибылью, для уравненія которой между всѣми участвующими въ промыслѣ, ямщики инстинктивно придумали вышеизложенный порядокъ. И эта организація труда не менѣе честна и насильственна чѣмъ многія иныя организаціи, придуманныя болѣе возвышенными умами; и здѣсь тоже кажущееся уравненіе въ пользу тунеядцевъ (приходящихъ на жеребій только для пропивки взмета), мошенниковъ (участвующихъ во взметѣ безъ лошадей) и сильныхъ хозяевъ (имѣющихъ свои главныя и постоянныя дѣла независимо отъ жеребья и пускающихъ на жеребій только самыя пустыя дѣла), въ ущербъ менѣе богатымъ и болѣе добросовѣстнымъ ямщикамъ, и наконецъ въ ущербъ всѣмъ потребителямъ. Посреди такого распорядка трудно ожидать нормальнаго развитія промысла, истиннаго духа предпріимчивости, разчетливости въ расходахъ и барышахъ, заботливости о чести своего имени, любви къ дѣлу, самолюбія и желанія отличиться передъ другими конкуррентами (напримѣръ въ качествѣ лошадей, упряжи, экипажа и проч.) Всѣ эти побужденія и двигатели успѣха заморены дикимъ распорядкомъ ямской стачки и жадностью немедленной выпивки, хотя бы на трешники (3 к. с.) взмета. Посреди этого хаоса наживаются конечно деньги и составляются даже капиталы (иногда значительные, но весьма немногочисленные, — такъ въ Вязникахъ два ямщика считаются въ 10 тысячахъ), рядомъ всякихъ прижимокъ и плутней, хотя бы, напримѣръ, захватомъ въ однѣ руки права доставлять удовольствіе мѣстному магнату впряганьемъ, за баснословную плату, восьмерика въ его карету, во всякій часъ дня и ночи, по первому требованію. Остальная толпа ямщиковъ роскошествуетъ въ кабакахъ и трактирахъ, и не слишкомъ благоденствуетъ въ своихъ домахъ.

Однако мое прискорбное положеніе въ Вязникахъ обратилось мнѣ въ пользу. Посреди продолжительныхъ хлопотъ за лошадьми, я сошелся съ однимъ молодымъ ямщикомъ, новичкомъ въ промыслѣ, еще необтыканнымь, или подобно другимъ (какъ онъ самъ выражался). Этотъ ямщикъ, хотя начинающій, былъ все-таки ямщикъ, и потому войдя съ нимъ въ пріятельскія отношенія, я могъ вмѣстѣ съ нимъ безпрепятственно входить въ такіе круги, куда меня безъ него никогда бы не пустили, и сближаться съ такими людьми, которые, безъ дружбы съ ямщикомъ, видѣли бы во мнѣ только барина. Приключеніемъ, насъ связавшимъ, я обязанъ именно неровностямъ нашихъ натуральныхъ дорогъ, на которыя я стремился отъ однообразія искусственныхъ путей. Приключеніе очень простое: мы оба подвергались опасности сложить наши головы, „принять конецъ“, какъ выразился мой ямщикъ.

Гороховецкій (отчасти и Вязниковскій) уѣздъ орошается рѣчкою Суворочемъ (на картѣ Суворешемъ), впадающею въ Оку. Рѣчка эта самая пустая, но быстрая, и имѣющая свойство отъ дождей внезапно и весьма высоко подыматься. Во время поѣздки по Вязниковскому уѣзду, по проселкамъ (въ направленіи къ югу) въ Гороховецкій уѣздъ, мнѣ приходилось въ одномъ мѣстѣ переѣхать эту рѣчку. Передъ нами былъ очень порядочный мостъ, но рѣчка разлилась и покрыла водой значительное пространство около моста. Видя передъ собой на дорогѣ воду, мы подумали, что по этой водѣ можно ѣздить: „всѣ ѣздятъ“; да и мужикъ на противоположномъ берегу махаетъ рукой: „поѣзжайте“. Мы и поѣхали, но съѣхавъ съ моста сбились съ плотины, которая впрочемъ была покрыта водой, и попали въ самое русло рѣки. Дальнѣйшія подробности этого происшествія имѣютъ лишь личный интересъ, и потому здѣсь опускаются. Скажу только, что оно чуть-чуть не окончилось весьма трагически, ибо въ рѣкѣ мы тонули, а ожидать помощи было бы напрасно: ближайшая деревня была отъ насъ за версту, за горой; крестьянинъ же на другомъ берегу стоялъ какъ вкопанный, не рѣшаясь, какъ онъ потомъ увѣрялъ, идти къ намъ на помощь, чтобы не попасть въ скверное дѣло, то-есть не связаться съ полиціей. Страхъ этого рода умѣряетъ многія, можетъ-быть, лучшія влеченія въ народной жизни, и совершенно извращаетъ многія, самыя естественныя побужденія. Когда мы прибыли въ деревню, то наше спасеніе было всеобщею радостію. Крестьянская семья, давшая намъ пріютъ, безъ умолку толковала, что какая была бы напасть для всей деревни, еслибы мы утонули и наши тѣла выкинуло къ нимъ на берегъ. Пріемъ былъ сдѣланъ намъ очень радушный, хотя съ самаго начала крестьяне признали меня, по сѣрой шляпѣ, за невѣрнаго, то-есть, за француза, разъѣзжающаго по дѣламъ нижегородской желѣзной дороги. Не только никто не думалъ попользоваться моими критическими обстоятельствами, но даже въ избѣ, гдѣ мы отогрѣвались, не согласились принять отъ меня никакого вознагражденіями за разныя услуги (въ теченіи дня), ни за угощеніе. Здѣсь, то-есть приблизительно въ южной части Вязниковскаго уѣзда, и въ смежной Гороховецкаго (между Клязьмою и Окой), значительно преобладаютъ, при общемъ промышленномъ характерѣ губерніи, хлѣбопашество и земледѣльческій бытъ; съ ними связана, какъ всегда, нѣкоторая патріархальность нравовъ. Въ нѣкоторыхъ деревняхъ, крестьяне даже круглый годъ довольствуются собственнымъ хлѣбомъ. Главную массу составляютъ здѣсь удѣльныя имѣнія; отчасти есть я помѣщичьи.

Вязники издавна славятся своею полотняною фабрикаціей; она сдѣлалась неотъемлемою принадлежностію этого города, какъ хлопчатобумажная Шуи и Иванова. Но полотняныя фабрики въ Вязникахъ скорѣе можно назвать конторами чѣмъ фабриками, ибо всѣ онѣ, и въ особенности главныя, раздаютъ пряжу крестьянамъ, которые ткутъ по деревнямъ. Въ прежнее время крестьяне гораздо болѣе работали на фабрикахъ, потому что не умѣли еще ткать, а теперь ткутъ точно также хорошо и безъ прямаго надзора фабрикантовъ. По собственному признанію одного изъ значительныхъ фабрикантовъ, работа на одномъ изъ его заведеній въ Вязникахъ продолжается только вслѣдствіе привычки и изъ нѣкотораго уваженія къ старому порядку; другое же фабричное строеніе стоитъ праздно. Окрестные крестьяне даже весьма неохотно идутъ на фабрики, къ фабричнымъ питаютъ они нѣкоторое отвращеніе, и мнѣ самому случалось слышать съ какимъ негодованіемъ они говорятъ о совокупной работѣ мущинъ и женщинъ на фабрикахъ и о житьѣ ихъ въ одномъ фабричномъ помѣщеніи, тамъ гдѣ рабочіе не могутъ, по дальности, возвращаться домой на ночь. Для вновь-заведенной въ Вязникахъ бумаготкацкой фабрики приходится брать рабочихъ изъ другихъ мѣстъ, преимущественно изъ Гороховецкаго уѣзда, котораго только смежная часть подходитъ подъ характеръ описываемой мѣстности, но который въ другихъ своихъ частяхъ имѣетъ гораздо болѣе промысловый характеръ. Заказъ полотенъ фабрикантами производится чрезъ посредство мелкихъ фабрикантовъ-крестьянъ, или коммиссіонеровъ, которые раздаютъ пряжу по домамъ; большею же частію они имѣютъ собственныя помѣщенія, свѣтелки, куда собираются ткать мущины и женщины одной деревни. Здѣсь однако соединеніе половъ, какъ и вся работа, имѣетъ иной характеръ нежели на настоящихъ фабрикахъ, именно болѣе семейный и домашній; эти деревенскія фабрички или свѣтелки, гдѣ за однимъ и тѣмъ же станомъ или за нѣсколькими работаютъ нерѣдко нѣсколько членовъ одного крестьянскаго семейства, такъ что во всякомъ случаѣ каждый изъ рабочихъ остается посреди своей семья, и эти фабрички не разрываютъ семейныхъ узъ, не уничтожаютъ нравственнаго единства семьи и чести домашняго очага, не ослабляютъ взаимной помощи, привязанности и взаимный надзоръ между членами каждой семьи. Настоящія фабрики въ мануфактурныхъ центрахъ сопровождаются для народа иными нравственными послѣдствіями. Разчеты вязниковскихъ фабрикантовъ съ крестьянами-коммиссіонерами оканчиваются къ Петрову дню; іюль, августъ и сентябрь крестьяне посвящаютъ исключительно полевымъ работамъ; за станами остаются одни старики. Значительные фабриканты имѣютъ дѣло съ большимъ количествомъ коммиссіонеровъ, иные имѣютъ ихъ до 100. Пряжа (иногда также нѣкоторыя ткацкія принадлежности какъ берда) раздается по необходимости впередъ, безъ всякаго задатка и даже безъ росписокъ, въ большомъ количествѣ, иногда на 1000 р. с. въ однѣ руки; въ послѣднее время встрѣчаются случаи обмана и ощущаются нѣкоторыя неудобства этого порядка. Впрочемъ, коммиссіонеры имѣютъ съ фабрикантами постоянные или открытые счеты, принося по нѣскольку разъ въ годъ тканье и получая деньги и новую пряжу; у фабрикантовъ часто остаются деньги, заработанныя коммиссіонерами, и въ послѣднее время крестьяне часто даже просятъ какъ одолженія, чтобы фабриканты оставляли у себя на храненіе ихъ деньги, безъ всякихъ процентовъ, боясь, что въ деревняхъ ихъ украдутъ. Такимъ образомъ замѣчаются въ послѣднее время значительныя сбереженія, для которыхъ сберегательныя кассы представлялись бы самымъ естественнымъ помѣщеніемъ. Плата крестьянамъ за тканье различная, смотря по достоинству полотна: самая низшая 50 коп. сер. за кусокъ (самаго грубаго полотна), высшая 3 руб. сер. (тонкаго); плата всегда производится издѣльно. Коммиссіонеръ накладываетъ сверхъ этой платы процентъ въ свою пользу отъ 10 до 20 коп. сер. за кусокъ; вообще чистый барышъ ихъ (за всѣми расходами на свѣтелки) не такъ великъ на каждую штуку, и прибыли они получаютъ преимущественно отъ массы товара. Заработная плата поднялась здѣсь въ послѣднее время, исключительнымъ образомъ, отъ сооруженія Нижегородской желѣзной дороги, отвлекшей много рукъ; но уже теперь, съ окончаніемъ работъ, замѣчается пониженіе цѣнъ. Вообще же цѣны за тканье полотенъ держатся тверже и не подвержены такимъ быстрымъ колебаніямъ (вообще возвышенію) какъ тканье миткалей, на которые требованіе внезапно возрасло до необычайныхъ размѣровъ въ гг. Полотняная фабрикація Вязниковскаго уѣзда, въ общей сложности, имѣетъ весьма серіозные размѣры, которые однако я никакъ не берусь опредѣлить цифрами. Здѣсь преимущественно производятся толстыя полотна, фламское полотно, равендукъ, брезентъ. Товаръ сбывается какъ на мѣстѣ, такъ и въ весьма отдаленныя части имперіи, на югъ, въ Малороссію, въ Таганрогъ. Онъ служитъ на разное употребленіе: для судовъ, мѣшковъ, чумацкихъ куртокъ и проч. Пряжа употребляется большею частію механическая; она совершенно вытѣсняетъ ручную, такъ что крестьяне въ мѣстностяхъ льнянаго производства (главнѣйше Костромской губ. и отчасти въ Меленковскомъ уѣздѣ, Владимірской губерніи) находятъ гораздо выгоднѣе для себя сбывать ленъ въ сыромъ видѣ нежели въ пряжѣ, несмотря на то что они съ трудомъ отвыкаютъ отъ пряденья, которое искони составляетъ здѣсь занятіе крестьянки (въ особенности въ означенныхъ мѣстностяхъ). Между тѣмъ ручное тканье держится, и даже съ чрезвычайнымъ упорствомъ; число полотняныхъ фабрикъ, съ паровымъ двигателемъ, до сихъ поръ весьма ограничено (кажется, не болѣе трехъ въ имперіи, исключая Остзейскія губерніи), и онѣ до сихъ поръ существуютъ только въ видѣ опыта. Характеръ, принимаемый у насъ развитіемъ полотняной фабрикаціи, обусловливается тѣмъ фактомъ, что потребность массъ въ льняныхъ произведеніяхъ до сихъ поръ обращается только за самые грубые продукты этой отрасли, а потребность высшихъ классовъ удовлетворяется самыми тонкими иностранными полотнами. Массы требуютъ пока ситцевъ и нарядовъ, а не бѣлья; крестьянка предпочитаетъ надѣть яркое ситцевое платье безъ рубашки, нежели имѣть рубашку и самое дешевое платье; ей лучше блеснуть на базарѣ шелковымъ головнымъ платкомъ нежели спать на простынѣ. Въ этихъ вкусахъ заключается пока прогрессъ народнаго благоденствія, и хлопчатобумажныя фабрики продолжаютъ ставить каждый день новыя машины и разводить новые пары.

Главные полотняные фабриканты въ Вязникахъ — гг. Сеньковы и Демидовъ. Пользуемся этимъ случаемъ, чтобы заявить нашу искреннюю благодарность Ивану Осиповичу Сенькову и Василію Ѳедоровичу Демидову за радушный пріемъ, которымъ они меня почтили; ихъ гостепріимною готовностью содѣйствовать моимъ занятіямъ, я обязанъ многими свѣдѣніями, а болѣе всего тѣмъ ободреніемъ, которое необходимо для путешественника, въ особенности въ нашемъ отечествѣ, гдѣ онъ часто производитъ непріятное впечатлѣніе незванаго гостя, и всегда долженъ страшиться быть принятъ за „невѣрнаго“. Въ особенности дорожу я просвѣщенною бесѣдою Ивана Осиповича Сенькова, пользующагося (вмѣстѣ съ своимъ братомъ Осипомъ Осиповичемъ) во всемъ краѣ почетною промышленною извѣстностью. По нашему убѣжденію, именно въ такихъ людяхъ преимущественно нуждается наша промышленность для успѣховъ. Намъ именно нужны такіе промышленные и коммерческіе люди, которые свято хранятъ добрыя преданія своего дѣла, зорко слѣдятъ за его движеніемъ на всемірныхъ рынкахъ и постепенно, неуклонно усвояютъ своему производству усовершенствованія, вынуждаемыя временемъ и возможныя при нашихъ условіяхъ, но не бросаются опрометчиво на всякую новую диковинку и штучку, лишь бы удивить людей своею предпріимчивостью: — намъ нужны промышленники, не чуждые умственному движенію нашего общества, но не щеголяющіе фразами, выхваченными изъ журналовъ, и прилагающіе заботы объ основательномъ воспитаніи своихъ дѣтей. Такіе люди могутъ быть истинными просвѣтителями народа, даже когда они не заводятъ на показъ воскресныхъ школъ для рабочихъ. И для рабочихъ, и для потребителей; они истинные благодѣтели, хотя бы они руководствовались только однимъ золотымъ правиломъ, что „честное дѣло есть самое выгодное коммерческое дѣло.“ Все что мы повсемѣстно слышали о домѣ Сеньковыхъ, коммерчески существующемъ 94 года, убѣдило насъ, что это правило, высказанное намъ между прочимъ и самимъ И. О. Сеньковымъ, осуществилось во всѣхъ операціяхъ его дома.

Сдѣлаю еще нѣсколько замѣтокъ о народонаселеніи этой мѣстности, представляющемъ собою совершенно иной и даже противоположный типъ въ сравненіи съ народонаселеніемъ, о-бокъ съ нимъ живущимъ (въ сѣверной и сѣверо восточной части Вязниковскаго уѣзда, въ особенности по лѣвую сторону теченія Клязьмы и Тезы), то-есть съ Офенскимъ краемъ. Не могу въ точности обозначать границы описываемаго пространства; онѣ только приблизительно указаны мною. Я уже сказалъ, что здѣсь преобладаетъ земледѣльческій бытъ, но гораздо вѣрнѣе будетъ сказать — просто крестьянскій. Тканье полотенъ — главное занятіе жителей въ свободное отъ полевыхъ работъ время, а другіе промыслы пока служатъ только подспорьемъ ихъ крестьянскаго довольства. Чисто-крестьянскій типъ лежитъ здѣсь на всемъ бытѣ. Полотняная фабрикація почти исключительно домашняя; по порядку своего производства, и можетъ-быть по самому свойству товара, она уживается съ крестьянскимъ бытомъ, вноситъ въ него нѣкоторое довольство, и съ нимъ не ссорится. По самому своему матеріялу, полотно подручнѣе издавна-сложившимся понятіямъ крестьянъ, оно сродни его пашнѣ; оно не далеко ушло отъ холста, и еще едва освободилось отъ веретена, отъ котораго никакъ не можетъ отвыкнуть крестьянская баба. Но этотъ крестьянскій бытъ уже готовъ совсѣмъ освоиться съ промышленнымъ духомъ, который проникаетъ въ эту мѣстность отвсюду разными путями. Такъ, кромѣ тканья, крестьяне много занимаются въ зимнее время извозомъ. Они возятъ чужой товаръ съ фабрикъ на югъ, и закупаютъ тамъ за свой счетъ бакалейные товары. Поэтому, провозная плата за кладь бываетъ здѣсь зимою невѣроятно низка. Такіе крестьяне пока еще остаются крестьянами, и ихъ нельзя назвать настоящими торговцами и спекулянтами; они извозничаютъ на своихъ рабочихъ лошадяхъ, возвращаются къ полевымъ работамъ и не пускаются въ широкіе коммерческіе обороты. При первомъ толчкѣ, при размноженіи фабрикъ, открытіи нижегородской желѣзной дороги, которая пересѣкаетъ эту мѣстность, она вполнѣ готова перейдти въ чисто-промышленную фазу. Но пока ея часъ еще не пробилъ, и она держится крестьянства.

По наружной физіономіи, здѣшній народъ нельзя не признать за одинъ изъ лучшихъ представителей великорусскаго типа. Онъ сохранилъ всю статность и красоту этого типа, и къ нему вполнѣ могутъ быть отнесены слова, слышанныя мною отъ одной старухи-крестьянки: „Нечего сказать, Володимірецъ отборная ягода.“ Здѣсь слышится чистая русская рѣчь, чрезвычайно выразительная и энергическая. Сарафанъ и какуй (кокошникъ) здѣсь еще повсемѣстно владычествуютъ; въ шумныхъ, многочисленныхъ хороводахъ, чрезвычайно здѣсь любимыхъ, тамъ и сямъ мелькаютъ уже нѣмецкія платья, черные жилеты съ свѣтлыми пуговками, надѣтые на красную рубашку; раздается иногда, посреди стройной хоровой пѣсни, замысловатый свистъ съ припѣвомъ изъ романса, занесенный бывалымъ парнемъ изъ-подъ оконъ городскихъ барышень; но все это только удаль нѣсколькихъ болѣе прыткихъ затѣйниковъ, а весь народъ веселится, поетъ и рядится по старому обряду; первая красавица на селѣ продолжаетъ вздыхать по золотомъ какуѣ, и лучшій щеголь одѣвается въ синій крестьяскій кафтанъ. Женщина сохраняетъ еще всю массивность и грубость крестьянской красоты, которая имѣетъ здѣсь блестящихъ представительницъ, но она уже не знаетъ робости и застѣнчивости крестьянскаго захолустья; она еще употребляетъ мѣстоименіе ты въ разговорѣ съ заѣзжимъ бариномъ, но охотно и съ большою развязностію вступаетъ въ разговоръ; ей совершенно чужды вызывающій до наглости тонъ и вертлявость женщинъ сосѣднихъ промышленныхъ и фабричныхъ полосъ; она еще сохраняетъ нѣкоторую горделивость и холодность осанки; но уже въ глазахъ замѣтно лукавство, извѣдавшее не одни побои и ласки строптиваго мужа или свекра, а много и иныхъ печалей и радостей, и встрѣчъ съ „невѣрными“. Въ домахъ, большею частію просторныхъ, но не отступающихъ и у самыхъ богатыхъ хозяевъ отъ архитектурнаго типа русской избы, — чистота и опрятность, иногда поразительныя, особенно въ сравненіи съ домами въ фабричныхъ мѣстностяхъ; деревни построены правильными длинными порядками, которые съ большимъ количествомъ огородовъ, садовъ и аллей, были бы весьма живописны. Самовары не у всѣхъ домохозяевъ, а только у самыхъ зажиточныхъ, и голосъ хозяйки-старухи упорно изгоняетъ изъ избы табачный дымъ, которымъ уже пробуетъ шалить новое поколѣніе. Хозяйка, въ избѣ, въ которой я отогрѣвался отъ потопленія, никакъ не позволила мнѣ курить, не смотря на настоянія сыновей. Водка, безъ сомнѣнія, и здѣсь господствуетъ какъ на всѣхъ пространствахъ нашего отечества, но въ законные дни: на полкахъ и столахъ ея не видать. Наконецъ, какъ о характеристической чертѣ, упомяну еще о набожности, проявляющейся въ строгомъ выполненіи церковныхъ обрядовъ. На каждомъ перекресткѣ, въ поляхъ и лѣсахъ, встрѣчаете часовенку, или деревянный столбикъ съ иконою; такихъ столбиковъ здѣсь несмѣтное множество.

II. Изъ Вязниковъ въ Иваново.

Изъ Вязниковъ я долженъ былъ ѣхать въ Шую и знаменитое село Иваново. Значитъ я долженъ былъ проѣзжать чрезъ отечество Владимірскихъ торговцевъ-разнощиковъ, разсѣянныхъ по всему лицу земли Русской, подъ названіемъ ходебщиковъ, или офеней. Этотъ край, извѣстный также иконописью (слывущею большею частію подъ именемъ суздальскаго письма), и другими домашними фабричными производствами жителей, въ высшей степени любопытенъ для изученія. Разумѣется, кратковременное знакомство мое съ этимъ краемъ далеко недостаточно для изысканій, какихъ бы онъ заслуживалъ, и по чрезвычайной сложности бытовыхъ его элементовъ. Я въ особенности долженъ сожалѣть, что обстоятельства не позволили мнѣ употребить достаточно времени на изученіе этой оригинальной жизни офеней, до такой степени выдавшейся посреди всего остальнаго народонаселенія. Я могъ замѣтить только нѣкоторыя внѣшнія характеристическія черты ихъ физіономіи и слышать отзывы и разказы о нихъ людей, коротко съ ними знакомыхъ.

Офенскій край занимаетъ весьма значительное пространство въ сѣверовосточной части Владимірской губерніи. Судя по картѣ г. Дубенскаго, въ него входитъ большая часть Вязниковскаго уѣзда (сѣверная), и часть Ковровскаго (средняя). Его орошаютъ рѣки Клязьма (въ среднемъ своемъ теченіи) и Теза. Вся эта мѣстность не представляетъ естественныхъ условій, выгодныхъ для земледѣлія; большая ея часть песчана и неплодоносна, есть и болотистыя мѣста. Край этотъ весьма населенъ, а около главныхъ центровъ промышленности даже чрезвычайно густо; есть впрочемъ мѣста и съ рѣдкимъ населеніемъ даже пустынныя, именно въ сторонѣ отъ большихъ дорогъ и на вовсе-безплодной почвѣ (собственно въ восточной части). При условіяхъ почвы, весьма богатой дарами природы и потому не важной для равномѣрнаго распредѣленія народонаселенія, оно очевидно громоздилось около промышленныхъ и обжитыхъ пунктовъ, и судоходныхъ и торговыхъ путей.

Оконечности офенскаго края со всѣхъ сторонъ врѣзываются въ другія сосѣднія полосы, гдѣ всюду можно встрѣтить дома офеней, разсѣянные между совершенно иными группами народонаселенія, съ которымъ они однако не смѣшиваются. Они попадаются и въ той мѣстности, которую я описывалъ, и чѣмъ ближе подъѣзжаешь (съ востока и юга) къ Вязникамъ, тѣмъ чаще. Дома офеней можно тотчасъ отличить; они построены на подобіе деревенскихъ помѣщичьихъ домовъ старой архитектуры, съ рѣзными вычурностями и украшеніями. Посреди сплошной линіи крестьянскихъ избъ, болѣе или менѣе обширныхъ и болѣе или менѣе изукрашенныхъ рѣзьбою, но неумолимо покорныхъ одному и тому же обряду деревенскаго міра, посреди великорусской деревни просторной и раскинувшейся во всѣ концы, утомляющей глазъ однообразіемъ своего строя, но и внушающей глазу почтеніе неуклонною строгостію на всемъ царящаго обряда, подлѣ избы, распахнувшейся на всѣ стороны, съ мужичкомъ въ грязной холщевой рубахѣ, богатырски храпящимъ на завалинкѣ, съ полнѣйшею безпечностью растворившаго всѣ свои затворы и солнечному зною, и вѣтру, и всякому прохожему, — по неволѣ бросается въ глаза этотъ чистенькій одноэтажный домикъ господской архитектуры (почти всегда крашеный), съ мезониномъ, тщательно со всѣхъ сторонъ притворенный и убранный, съ горшками геранія и миткалевыми занавѣсками въ окнахъ, съ двойными рамами въ іюльскій зной, и разными сухими травками, сухими цвѣточками между рамами, — домикъ со всѣхъ сторонъ собранный, а также и этотъ человѣчекъ, не менѣе собранный, его хозяинъ, въ безукоризненно-черномъ одѣяніи (черныхъ суконныхъ панталонахъ, такомъ же жилетѣ съ свѣтящимися стеклянными и металлическими пуговками, такомъ же длинномъ сюртукѣ стариннаго покроя, и такой же фуражкѣ), малорослый аккуратно сидящій на скамейкѣ подъ окнами, съ лицомъ сосредоточеннымъ, соображающимъ, съ правою рукою всегда готовою подняться къ козырьку передъ всякимъ проѣзжимъ благороднаго званія, съ небольшими глазками, если и не бойко, не слишкомъ рѣшительно окидывающими каждаго проѣзжающаго, то весьма быстро и осторожно пробѣгающим всѣ малѣйшія части и подробности его личности, отъ головы до ногъ. Иногда на такомъ домикѣ или на такомъ господинѣ васъ поразитъ какая-нибудь бездѣлка, о которой вы долго будете потомъ размышлять, придумывая вакими путями она могла залетѣть въ русскую деревушку; такъ поразятъ васъ длинные оленьи рога, самой рѣдкой породы, прикрѣпленные посреди фасада такого домика, или алжирское бронзовое украшеніе съ восточными таинственными знаками, воткнутое въ бѣлую манишку такого господина, можетъ быть многіе годы скитавшееся по лицу земли, прежде чѣмъ попало въ глубь Вязниковскаго уѣзда.