Версия 2 — ДО

II.

МОТИВЫ ОБЩЕСТВЕННАГО ОБРАЗОВАНІЯ.

(По поводу педагогическихъ статей г. Ушинскаго.)

Современная намъ эпоха обильна различнаго рода теоріями и проэктами. То «Труды коммиссіи», то «Проэктъ преобразованія», то проэктъ устройства лѣснаго хозяйства, то «Шагъ впередъ», то проэктъ учительскихъ семинарій, то книжонки съ бойкимъ заглавіемъ «Нѣтъ болѣе шулерства!», «Нѣтъ болѣе мышей…», то объявленіи «Нѣтъ болѣе сѣдыхъ волосъ!», — короче, насъ пугаетъ частица «то» и мы, перечисливъ столько заголовокъ, удивляемся пробѣлу: нѣтъ объявленія о прекращеніи общаго горя… Немудрено, что только проэктъ министерства обсуждается русской литературой; о прочемъ отозвались лишь нѣкоторые наши журналы и то какъ бы вскользь.

Въ самомъ дѣлѣ слово «воспитывать» имѣетъ слишкомъ большое значеніе для всякаго развитаго отца. Если купецъ хлопочетъ о возможно большей свободѣ своей торговли отъ пошлинъ; если акціонеръ чутко прислушивается въ говору о благосостояніи компаніи, гдѣ его капиталы; если, наконецъ, подчиненный старается угодить своему начальнику, то какъ же отцу не заботиться о воспитаніи своего сына, чтобы направить свое продолженіе (смотря даже съ этой точки зрѣнія) не по торной дорогѣ дармоѣда, лишняго человѣка, а дать ему нравственные силы добывать себѣ кусокъ хлѣба? Конечно, между отцами слишкомъ много степеней людей различно развитыхъ, оттого-то у иныхъ воспитаніе ведетъ въ одну сторону, у другихъ — въ другую. Но что такое отецъ и сынъ? Неужели первому принадлежитъ право распоряжаться самовольно будущимъ своего дитяти? По нашей практикѣ — отвѣтъ утвердительный, но къ какимъ результатамъ ведетъ наша практика?

Родители взростили своихъ дѣтей дома, научили съ грѣхомъ поводамъ читать и писать и въ условный часъ отдали ихъ подъ опеку правительства, пусть дѣлаетъ что знаетъ, — замѣчательное пожертвованіе: прервать самъ съ ребенкомъ! Но нѣкоторые не признаютъ достаточнымъ это для себя, находитъ необходимымъ прибавить сюда еще домашнюю жизнь, они не рѣшаются отдать своего сына въ исключительный надзоръ казенно-учебныхъ гувернеровъ, они боятся, что ихъ дети не достигнетъ той цѣли, которую должно имѣть русское училище. Напрасное опасеніе!

Напримѣръ, преподаваніе русскаго языка… Вы начальникъ, у васъ есть нѣсколько человѣкъ подчиненныхъ. Что вы отъ нихъ потребуете, на что вы обратите вниманіе? на многое, но прежде всего имъ нужно будетъ знать, знакомъ ли вашъ подчиненный съ образомъ отправленія служебныхъ обязанностей и не введетъ ли онъ васъ въ непріятность. А чтобы вы были довольны, для этого не надо воспитанниковъ казенно-учебнаго заведенія начинать различными свѣдѣніями по исторіи литературы, излишними въ служебной дѣятельности. Сообразивъ это, вглядитесь въ преподаваніе роднаго языка въ его историческомъ развитіи. Вы увидите, что сухой перечень весьма полезенъ въ этомъ дѣлѣ. Рѣдко, очень рѣдко вы встрѣтите въ учебномъ заведенія питомца, читающаго въ свободное время какое нибудь литературное произведеніе, — съ самаго дѣтства отвыкаютъ отъ того, что имъ излишне въ будущемъ, и все свое вниманіе обращаютъ на наученія и затверживаніе урока (какимъ представляется имъ заданное по предмету изученіе отечественнаго языка), сокращая и убавляя изъ руководства все, по ихъ мнѣнію, ненужное. Если даже страсть нѣкоторыхъ перейдетъ за стѣны училища, то и тогда, подавленная сперва новыми работами, потомъ уничтожаемая трудностью имѣть хорошую книгу безъ жертвъ и лишеній, она погаснетъ самособою, какъ гаснетъ свѣтильня, опущенная въ воду, — замѣнится преферансомъ, штосомъ, гольцомъ, бильярдомъ. источниками увеличенія доходовъ о матеріальнаго состоянія. А понятно, что для подобной жизни нужна только природная сметка. Иногда невольно поражаешься нападками и придирками нашей журналистики къ казенно-учебнымъ заведеніямъ: они идутъ своей дорогой, они выработываютъ существа, нужные для административной дѣятельности, а потому стоятъ крѣпко на землѣ и не имѣютъ ни охоты ни надобности слѣдовать причудливымъ фантазіямъ разума, они извлекаютъ возможно большую пользу изъ общества ради правительственныхъ нуждъ, — почему требовать отъ нихъ перемѣны взгляда и убѣжденій тоже, что силиться разбить обухъ плетью.

Для учащихся въ казенно-учебномъ заведеніи нужно звать природу, страны, мѣстности, климатъ, произведенія, исторію.... все это преподается въ мѣрѣ и требованіяхъ проектовъ ихъ будущей жизни. Курсъ правительственнаго училища не входить въ глубокое, многостороннее разсмотрѣніе всѣхъ эпохъ существованіе міра. Существуютъ слоны, бегемоты, гипопотамы, носороги — опишемъ: не вести же ихъ въ классъ. Есть инфузоріи, молюски, — оставимъ: много хлопотъ. Такъ-то мало-по-малу (сокровища тихонечко ростутъ) наберется курсикъ, — знаній и свѣдѣній насущныхъ достаточно, а что до основанія, до историческаго развитія и выработки. — то ея нѣтъ, нельзя и не предвидится надобности залѣзать далеко въ глубь. И, повѣрьте, выходятъ достаточно образованные люди: ослицу не назовутъ осломъ, а корову — быкомъ, знаютъ, что ослица — не оселъ, а корова — не быкъ, а спросите различіе — не скажутъ.... изъ приличія! А между тѣмъ у насъ слышатся жалобы на нелюбовь питомцевъ къ естественнымъ, статистическимъ и географическимъ познаніямъ. «Проэктъ…», напримѣръ, назначилъ на географію — девять уроковъ. Достаточно, или нѣтъ? г. Семеновъ находитъ, что въ девять уроковъ нельзя пройти этотъ предметъ по требованіямъ любителей и приверженцевъ географіи, что «географія по прежнему должна остаться одною номенклатурою, сухою и трудною наукою»* («Ж. М. Н. Просв.», № 9. стр. 148). А что, спрошу я, если будетъ болѣе девяти уроковъ? Что, если тогда явятся желаніе броситъ дѣла, броситъ службу, да улизнуть въ лучшую по климату и мѣстности сторону? кто виноватъ? — ученіе! Нѣтъ, лучше учиться безъ грѣха.

Чему нибудь и какъ нибудь.

Нужна исторія.... Мы наслышалась, что исторія привлекаетъ дѣтей своею сказочностью. Но чтобъ опровергнуть эту клеверу, вамъ стоитъ только сослаться на гг. Кайданова, Зуева, Берте, Смарагдова. Устрялова и всѣхъ вообще промышляющихъ и пекущихся о распространенія историческихъ званій. Хотя бы "Руководство къ изученію всеобщей исторіи почтеннаго Семена Николаевича Смарагдова. Начиная съ простоты изданія до раздѣленія всемірныхъ судебъ на параграфы, все вѣетъ не тщетою, не легкомысліемъ.... Кто оставитъ руководство, когда Семенъ Николаевичъ начинаетъ обрисовывать фанатика Равальяка, неистоваго, безчеловѣчнаго Робеспьера, злодѣя — Кромвеля и даже цѣлую націю измѣнниковъ-шотландцевъ, когда онъ crescendo доходитъ въ патетической оргіи до высоко-замѣчательнаго экстаза: «продать короля — примѣръ небывалый въ исторіи!!»? — А "Начертаніе русской исторіи для среднихъ учебныхъ заведеній, принятое Министерствомъ Народнаго Просвѣщенія въ руководство для гимназій? Авторъ его — академикъ Н. Устряловъ. Сперва идетъ начало — перечисленіе обитателей нынѣшней Европейской Россіи; здѣсь мы узнаемъ, что наши предки славяне «имѣли города Ладогу, Новгородъ, Смоленскъ, Полоцкъ, Кіевъ (не болѣе!), занимались земледѣліемъ и вышли (когда?) изъ кочеваго состоянія; но вообще жили разсѣянно, отдѣльными колѣнами, поклонялись идоламъ, истребляли другъ-друга въ браняхъ междоусобныхъ и, не взирая на свою многочисленность, были легкою добычею воинственныхъ иноплеменниковъ» (кого и какихъ?). Далѣе узнаемъ, что они ѣздили «воевать Грецію», подъѣзжали на лодкахъ по сушѣ къ Константинополю, били хазаръ, имѣли князей, эти князья ссорились, дрались, неожиданно на Калкѣ ихъ побили татары, а потомъ поработили и т. д. и т. д… Нелогично бы думать, что подобныя побужденія и идеи остаются безъ вліянія на теорію воспитанія, на самое общество, что за стѣнами училища нѣтъ примѣненія и старанія подражать выраженному. У насъ первая забота при воспитаніи и образованіи своихъ дѣтей дѣйствовать сообразно съ теоріей нашихъ педагогическихъ изданій. Мы стараемся изъ нихъ вычерпать и выбрать планъ нашихъ собственныхъ дѣйствій, или пріобрѣсть человѣка знакомаго съ ними, писавшаго, или пишущаго по господствующимъ, навѣяннымъ направленіямъ. Теорія, въ свою очередь, опасается излишней отвлеченности отъ существующаго. Мы работаемъ и въ заключеніе всего намъ остается удивляться, отчего наша цѣль не достигнута, отчего предметъ нашихъ работъ и исканій отдаляется и отдаляется на огромное разстояніе!

Ясно видно, на сколько разумно дѣйствуютъ отцы, отрицая прирожденную человѣческую индивидуальность своихъ сыновей ради какой нибудь побрякушки. Отсюда прямое слѣдствіе сословная замкнутость. И только подобное непризнаніе въ другихъ личной индивидуальности можетъ породить взгляды, въ родѣ высказываемыхъ Стаховыми («Наканунѣ»), или раздѣляемыхъ родственниками аристократки, сдѣлавшейся женой простаго студента (Замѣтки Новаго Поэта): въ этомъ только и можно найдти причины повидимому ни на чемъ неоснованныхъ выходокъ этихъ господъ. Какъ бы то ни было, а Стаховы и компанія понимаютъ смутно, что воспитанный ими не можетъ стать въ уровень съ получившимъ образованіе общечеловѣческое, образованіе, достающееся цѣною тяжелыхъ думъ и энергичной работы. Они чуютъ все безсиліе, всю шаткость плодовъ своихъ заботъ о дѣтяхъ и боятся дать имъ рѣзкій толчокъ къ преобразованію: теплица и теоретически невѣрная обстановка требуетъ много силы, много воли для усвоенія сознанія нелѣпости прошлаго пути. Они предчувствуютъ тяжелую борьбу, нравственную пытку для своихъ любимцевъ и любимицъ, какъ только послѣдніе поддадутся влеченію жизни, выйдутъ изъ заколдованнаго круга кастовыхъ повѣрій; сами боятся всякой борьбы, всякаго живаго слова и отстраняютъ отъ этой борьбы своихъ холеныхъ ребятъ. И пусть идетъ все своимъ порядкомъ, пусть Елены никогда не связываются узами брака съ Инсаровыми, пусть въ звучныя и громкія салонныя фамиліи не вносятся пятна въ видѣ низкаго плебейскаго прозвища, пусть централизаціонная доблесть и заслуги высоко ставятся толпою въ страницахъ отечественной лѣтописи — только тогда они будутъ спокойны и веселы, и игривый ихъ сонъ съ вѣчными parties-plaisirs, зваными форменными обѣдами, ранними выѣздами и раннимъ разочарованіемъ, видимымъ приличіемъ, длинными моральными тенденціями — этотъ игрушечный ихъ сонъ продлится долго, безмятежно, сіятельно къ радости невидимыхъ для простыхъ смертныхъ ихъ величественныхъ представителей. Но только прорвется онъ на минуту, только проснется одна незамѣтная въ массѣ единица и для нея не будетъ долго покоя, пока, наконецъ, не охватитъ ее свѣжая жизнь и выведетъ къ сознанію нелѣпости прошлаго мишурнаго прозябанія. Такъ точно долго не успокоится несчастный отставной чиновникъ, просидѣвшій лѣтъ двадцать на департаментскомъ стулѣ и брошенный случаемъ въ нечиновничью сферу, въ своихъ поискахъ работы, соотвѣтствующей его способностямъ и привычкамъ… Понятно стремленіе подобныхъ личностей оградить свои заповѣданные дѣдами и укорененные вѣками обычаи; понятно ихъ стараніе загородить себя китайскою стѣною отъ вкусовъ толпы, той черной толпы необтесанныхъ людей, что ходятъ безъ подметокъ и по мѣсяцу и болѣе не ѣдятъ говядины; понятна ихъ любовь къ лоску, когда внутри пустота и правила жизни Ефима Дымманна; но какъ объяснить себѣ стремленіе хотя, къ примѣру, какого нибудь Макара Гасильника (прославленнаго между прочими «Искрою») поставить весь міръ въ такое грустное прозябаніе, заставить весь міръ ловить въ мутной водѣ раковъ и садиться на шею тружениковъ-производителей своими бенкетами и парадностями? Какъ объяснить себѣ стремленіе убѣдить другихъ въ нелѣпости признанія за собою человѣческаго достоинства и стремленія работать носильно для другихъ, но не задаромъ, а ради матеріальнаго своего благосостоянія, по мѣрѣ добросовѣстно приносимой пользы другимъ? Какъ, наконецъ, объяснить побужденія фомулировать и ставить нормы для степени развитія ума въ лицѣ… хоть бы какой нибудь Елены, какого нибудь Инсарова, или какого нибудь лакея Петрушки? Подобныя произведенія Макаровъ-Гасильниковъ останутся для насъ навсегда неразгаданною тайной…

И вотъ подобныя личности боятся выставить себя передъ народомъ въ настоящемъ свѣтѣ, женируются, кричатъ о необходимости запретить народное просвѣщеніе… Голосъ ихъ теряется, и они придумываютъ штуку похитрѣе: они говорятъ, что народъ надо воспитывать также, какъ воспитывали ихъ, а ихъ, видите, воспитывали… смѣхъ сказать, что они говорятъ… для государства! Въ сущности-то они хотятъ осудить народъ на кастовое прозябаніе, сдѣлать его противникомъ всего живаго....

Многимъ кажется, что мы идемъ по новой дорогѣ. Въ самомъ дѣлѣ, какъ не обмануться въ нашемъ прогрессѣ, какъ не подумать, что мы уже далеко ушли, когда недавно еще литературѣ нужно было убѣждать въ необходимости распространенія грамоты (объ одной только грамотѣ шла рѣчь!), а теперь въ журналѣ министерства является статья г. Ушинскаго съ фразами, что нужно вывести нашъ народъ «изъ тѣсной отжившей сферы исключительно патріархальнаго быта въ болѣе обширную и свободную сферу гражданскаго общества, государства и человѣчества»? Кого не поразитъ этотъ грбмъ трескучихъ словъ о дѣлѣ столь простомъ и ясномъ, какъ народное образованіе? Можетъ быть кому нибудь покажется страннымъ не только предложеніе ввести народъ въ человѣчество, но также и мнѣніе, будто народъ русскій не былъ въ сферѣ государства. «Въ сферѣ государства, скажетъ другой: народъ былъ и теперь находится.» И въ самомъ дѣлѣ, стоитъ только взглянуть въ бытъ простолюдина, чтобы не согласиться съ г. Ушинскимъ, на котораго мы смотримъ, какъ на эхо ни полезное, ни вредное, и — ради только самаго источника — рѣшаемся подвергнуть его критикѣ. Возьмемъ, напримѣръ, крестьянина или городскаго обывателя (хотя съ одной стороны платы податей), и мы увидимъ, что онъ, не могъ знать своего значенія по самой своей обстановкѣ, по существу самыхъ своихъ отправленій, по недостатку времени для образованія, а отнюдь не но вредности цивилизаціи, не введшей его въ сферу государства, какъ это изволитъ думать г. Ушинскій. А что цивилизація дѣйствуетъ на патріархальный народъ разрушительно, это по мнѣнію г. Ушинскаго весьма понятно: "патріархальной-нравственности, коренившейся въ семейномъ бытѣ, достаточно было, чтобы "опредѣлять тѣ несложныя и многочисленныя отношенія, въ которыхъ вращался патріархальный же человѣкъ; патріархальной нравственности ставало только для патріархальнаго же быта. Но когда "цивилизація, хотя бы въ формѣ торговли и промышленности, вырываетъ человѣка изъ тѣсной сферы семейныхъ и родовыхъ отношеній, тогда и патріархальная нравственность оказывается недостаточною. Человѣкъ въ началѣ какъ бы раздвояется, и въ сердцѣ у него нѣкоторое время уживаются очень мирно патріархальная нравственность въ отношеніи своего семейства и совершенная безнравственность за границею семейства. Онъ какъ будто признаетъ надъ «собою и внутри себя только одни семейные законы (внутри себя семейные законы!!) и имъ только искренно повинуется; всѣ же другіе законы кажутся ему враждебными принужденіями, которымъ должно повиноваться, если нельзя этого избѣжать, но которые позволительно и даже похвально обходить.» Да, мы здѣсь именно видимъ безсознательное государственное бытіе. Но напрасно г. Ушинскій думаетъ, что съ первымъ проблескомъ цивилизаціи въ народѣ, человѣкъ теряетъ уваженіе къ другимъ и держится старой пословицы «не обманешь не продашь!», напрасно г. Ушинскій воображаетъ, что за первымъ столкновеніемъ патріархальнаго человѣка съ «чужимъ», у него рождается прежде всего мысль не подчиняться ничему; это совершенно немыслимо. Съ какой стати человѣкъ начнетъ считать непріятелемъ себѣ другаго человѣка, не подавшаго ему никакого повода къ ненависти? съ какой стати онъ вздумаетъ не признавать внутри себя никакихъ законовъ, кромѣ относящихся до его семейственныхъ сношеній? вѣдь это «прирожденные», какъ говоритъ г. Ушинскій, законы? Нѣтъ, здѣсь не торговля, не промышленность виноваты, а совершенно иное зло, которое гнетъ жаждущій жизни народъ, является для него не разумнымъ закономъ, а тягостнымъ требованіемъ, справедливости котораго онъ не можетъ понять и причины котораго ему неизвѣстны; подобная же непріязненность отнюдь не навѣвается вѣтромъ, а зарождается вслѣдствіе извѣстнаго положенія человѣка. Возьмемъ для примѣра реформу Петра I, столь нелюбимую тогда народомъ. Развѣ можно сказать, что народъ такъ себѣ, отъ нечего дѣлать, не взлюбилъ тогда Петра? Реформа не гармонировалась съ духомъ народа, была сдѣлана безъ участія народа въ ея редакціи, и вотъ причина, по которой стрѣльцы, бояре, духовенство противились нововведеніямъ, вотъ та причина, въ силу которой народъ считалъ себя вправѣ не повиноваться предписаніямъ даря. Петръ I, напримѣръ, нуждался въ деньгахъ; война разорила русскіе финансы; нарвское пораженіе отняло у войскъ артиллерію. Императоръ рѣшился поснимать колокола, нанесъ ударъ религіозному вѣрованію, — народъ втихомолку ропталъ. Петру I показалось, что платежи съ дворовъ невѣрны и сами дворы то уменьшаются, то увеличиваются, какъ города при Екатеринѣ II, — Петръ велитъ переписать дворы, а народу брать паспорты. Фискальныя мѣры, введенныя царемъ, опять вызываютъ народное неудовольствіе и именно потому, что причина мѣры неизвѣстна низшему классу, а самая мѣра притомъ обременительна. Начинаются покушенія избавиться отъ паспортовъ, начинается ловля безпаспортныхъ, суды, приговоры и наказанія. Народъ опять не оттого противодѣйствуетъ, что находился недавно въ патріархальномъ состояніи, что цивилизація еще не ввела его въ «болѣе свободную» сферу государства, а оттого, что у него есть своя точка воззрѣній, и съ этой точки Петровы мѣры ему кажутся и стѣснительными и лишними: при нихъ нельзя избавиться отъ прямыхъ податей. А прямыя подати, по словамъ профессора Лешкова, платились безъ различія возраста, состоянія здоровья, имущества и т. д.; бѣдный платилъ тоже, что богатый; старикъ и безсильный младенецъ наравнѣ съ полнымъ силъ мужикомъ; «требовалось только то, чтобы во время переписи дышалъ русскимъ воздухомъ» подлежащій подати. Народу такая вещь не могла быть понятна, когда онъ притомъ самъ на себѣ испытывалъ всю тяжесть этой неопредѣленности и видѣлъ, какъ другіе пользовались его положеніемъ. А странные случаи могутъ нерѣдко порождаться отъ подобныхъ мѣръ; такъ, г. Ганъ въ своей запискѣ «О бытѣ мѣщанъ Саратовской губерніи», на стр. 32-й, сообщаетъ замѣчательные факты. "По невозможности переложить подать съ лицъ, особенно неспособныхъ, на предметы, какъ у сельскихъ обывателей на землю, податная недоимка у мѣщанъ часто дѣлается наслѣдственная и ростетъ вмѣстѣ съ возрастомъ будущаго гражданина, такъ что, когда онъ достигнетъ лѣтъ 18-ти, на «немъ лежитъ уже неоплатная недоимка, которая давитъ его и поглощаетъ весь его заработокъ». Оттого бываютъ случаи, что на маленькихъ дѣтяхъ считается недоимки по 21 р. 80½ к. и болѣе. "Счастіе, говоритъ г. Ганъ: если по стеченію какихъ нибудь благопріятныхъ обстоятельствъ, онъ успѣетъ расплатиться съ недоимкою… а то общество, какъ неисправнаго должника, отдастъ его въ «рекруты за міръ» (ibid.), или, если онъ съ нравственнымъ и мягкимъ взглядомъ — выйдетъ изъ него бурлакъ:

Лохмотья жалкой нищеты,

Изнеможенныя черты

И выражающій укоръ

Спокойно безнадежный взоръ,

и протяжный его вой не одного остановитъ на берегу и не одному ребенку приснится онъ ночью! А что у него въ душѣ, какое воспоминаніе о прошедшемъ, какой взглядъ на жизнь и обстановку своей молодости? Растолкуйте ему, почему онъ сдѣлался бурлакомъ, внесите къ нему, г. Ушинскій, вмѣстѣ съ цивилизаціей государственную нравственность, авось полегчаетъ ему отъ вашихъ увѣщаній; можете сказать, что это все патріархальность не позволила ему ужиться съ обществомъ, можете еще много и много сказать — повѣритъ ли онъ вамъ? Не повѣритъ вамъ и садовникъ г. Успенскаго («Гулянье»). Вотъ онъ грязный, разстрепанный, неумытый. Взоръ его дикъ, лицо изможденное, фигура усталая. Говоритъ онъ, едва шевеля губами, и какіе-то звуки вылетаютъ изъ его рта: «запьешь, братъ, запьешь… на моемъ мѣстѣ каждый запьетъ, будь семи пядей во лбу эвтотъ человѣкъ. Ты знаешь мои дѣла: я съ измальства не видалъ свѣтлаго дня. Сколько я вынесъ? сколько я вынесъ!! Вспомни, какъ трехъ братьевъ я проводилъ въ солдаты… запьешь! Да я объ этомъ не толкую…» и т. д. Вотъ тутъ и поговорить бы о патріархальности, о необходимости государственнаго воспитанія, тутъ бы и начать воспитывать людей; можетъ быть и мѣщанинъ, и садовникъ поняли, что это такъ должно быть съ ними; одинъ созналъ бы, можетъ быть, разумность своего положенія за то, что его предки податей не платили, а другой, можетъ быть, понялъ бы, что горевать и запивать отъ тоски по братьямъ-войнамъ не слѣдуетъ, а нужно готовиться самому постоять за «матушку-родимую» и т. д., и т. д.

Мы, кажется, ясно указали, какъ нужно понимать слова г. Ушинскаго, и на сколько авторъ вѣренъ дѣйствительности. Мы для этого не брали исключительностей, а сообщили только нѣкоторыя обстоятельства низшаго класса, и то по извѣстнымъ въ печати фактамъ, и, кажется, ихъ совершенно довольно, чтобы отличить общечеловѣческія чувства и стремленія отъ патріархальной нравственности, которая виновата въ этихъ фактахъ только тѣмъ, что, по вышеприведеннымъ словамъ г. Ушинскаго, ослабила волю и энергію у людей, а слѣдовательно лишила ихъ возможности направить свою жизнь лучше для себя и полезнѣе для общества. По мнѣнію г. Ушинскаго, этому одно лекарство — цивилизація посредствомъ воспитанія должна внести въ народъ гражданскую и государственную нравственность. Но что же значитъ здѣсь государственная нравственность и какое она можетъ имѣть значеніе? — Человѣка больнаго докторъ лечитъ, т. е. прописываетъ средства, уничтожающія возможность повторенія симптомовъ болѣзни, не позволяетъ поврежденному организму еще болѣе повреждаться, сообщая ему необходимое и отстраняя все ненормальное. Но странно, если бы докторъ вздумалъ доказывать больному, что онъ долженъ быть подольше боленъ, что такъ заведено, всегда есть на свѣтѣ больные, безъ поврежденныхъ никогда не существовала вселенная, потому что тогда не могли бы жить доктора, ради которыхъ можно бы похворать подольше. Личное чувство больнаго можетъ шепнуть на это весьма естественный отвѣтъ… Въ этомъ же родѣ и совѣтъ г. Ушинскаго, — притомъ совершенно безсодержательный — проповѣдывать «нравственность необходимости» — являющійся одною пустою, громкою, но ничего незначащею фразою, потому что, если слова доктора не будутъ убѣдительны для больнаго, то и несчастный не повѣритъ необходимости быть ему несчастнымъ предпочтительно предъ другимъ, крошки со стола которыхъ могутъ его насытить. Но если человѣкъ не признаетъ лжепророка, лжеучителя, за то онъ сочувствуетъ мыслямъ человѣка, не посягающаго подчинить себѣ безвозмездно на дѣлѣ и громкими обѣщаніями на словахъ его трудъ или имущество, его покой или веселость, его знанія или способности. Тотъ можетъ найдти себѣ полное сочувствіе, кто проповѣдуетъ миръ — а не гоненіе, согласіе — а не вражду; кто естественное не стремится направить совершенно въ противоположную сторону по не существующимъ законамъ, кто говоритъ, что болѣзнь — ненормальное состояніе, а насиліе и порабощеніе — неразумное явленіе, короче, кто самъ человѣкъ.

Низшій классъ народа не готовится къ государственной дѣятельности, странно и воспитывать его для подобной дѣятельности; но передъ нимъ всегда природа, человѣческія отношенія. Обо всемъ онъ хочетъ знать и вѣдать, а его знанія слишкомъ недалеки и стоятъ на той степени, гдѣ не существуетъ положительныхъ выводовъ науки, а есть одни отвлеченныя миѳическія воззрѣнія и вымышленныя объясненія дѣйствій природныхъ силъ. Не разумнѣе ли начать воспитывать съ этой стороны? Къ чему ему государственная нравственность, когда онъ готовъ работать, чтобы содержать себя и мѣняться излишкомъ съ другими, когда онъ готовъ приносить пользу обществу, государству, доставляя своимъ трудомъ нужныя произведенія? къ чему же ему государственная нравственность? А его интересуетъ многое, очень многое; тамъ, гдѣ можетъ родиться вопросъ: «почему?» и тутъ же быть рѣшеннымъ, вотъ это онъ съ радостію послушаетъ. Какія бы г. Ушинскій ни выдумывалъ фразы, какъ бы онъ ни старался увѣрять въ необходимости ввести народъ въ область государства, народъ всегда захочетъ сперва образоваться общечеловѣчески, чтобы быть въ состояніи понимать, а не заучивать многое, необходимое для общественной, или государственной жизни, потому что ему прирождено требованіе разумности и анализа, и потому, что только съ общечеловѣческими воззрѣніями можно быть сознательно хорошимъ гражданиномъ, понимать разумность своихъ дѣйствій и отличать разумныя требованія отъ глупаго насилія.

Г. Ушинскій впрочемъ точно и не видитъ прямыхъ отношеній, порождающихъ ту или другую общественную болѣзнь, а хватается постоянно за отвлеченно-собирательныя понятія "цивилизаціи о, «государственности», «гражданственности» и т. п. Оттого онъ, представляя факты личной дѣятельности, точно не подозрѣваетъ въ этихъ фактахъ индивидуальности дѣйствующаго, д приписываетъ все какому нибудь отвлеченному понятію, но отнюдь не выставляемой личности; отсюда у него отчаяннѣйшія попытки обобщить нормы человѣческихъ дѣйствій и положеній, точно онъ имѣетъ въ виду не живыя индивидуальности, а отвлеченные фантастическіе ббразыу (Это особенно разительно въ проэктѣ учительскихъ семинарій.) Самая идея народнаго образованія является для него чѣмъ-то создаваемымъ полупроизвольно, полунеобходимо. Про народныя школы онъ говоритъ, что онѣ «не принадлежатъ къ тѣмъ явленіямъ народной жизни, которыя могутъ быть цѣликомъ пересажены изъ одной почвы на другую и приняться въ средѣ народа. Но духъ школы, ея направленіе, ея цѣль должны быть обдуманы и созданы нами самими, сообразно исторіи нашего народа, степени его развитія, его характеру, его религіи» (№ 11, стр. 73), — короче, учредитель школы, по его мнѣнію, можетъ быть мозаикомъ отвлеченныхъ понятій въ приложеніи ихъ къ практикѣ, можетъ ставить разъ навсегда общія нормы, не заботясь о живыхъ проявленіяхъ, о прогрессивномъ движеніи мысли и жизни. Это г. Ушинскій еще яснѣе выражаетъ на слѣдующей страницѣ: "Въ рѣшеніи столь «важнаго вопроса, говоритъ онъ: должны принять участіе и литература и все общество, потому что въ дѣлѣ общественнаго воспитанія, общественное мнѣніе всегда будетъ играть важную роль; но главными участниками въ практическомъ разрѣшеніи этого вопроса явятся безъ сомнѣнія съ одной стороны церковь, съ другой все наше ученое и учебное сословіе — представители духовнаго и представители свѣтскаго образованія» (стр. 74). Это главное участіе отзывается примиреніемъ литературныхъ партій на юбилеѣ кн. Вяземскаго, — сколько литература выиграла отъ этого знаменитаго торжества, столько же народная школа выиграетъ отъ участія представителей свѣтскаго образованія, потому что самъ г. Ушинскій проговаривается, и изъ его словъ не трудно заключить, что представителей (кто они — мы не знаемъ; вѣроятно, редакторъ журнала министерства народнаго просвѣщенія, а можетъ быть и г. Аскоченскій съ Бурачкомъ) соберутъ для того, чтобы они выслушали представителей духовнаго образованія, ибо "по коренному смыслу христіанской религіи духовный пастырь долженъ быть не только о служителемъ алтаря, не только проповѣдникомъ слова Божія, «но наставникомъ и учителемъ» (которые не тѣ же проповѣдники?) (стр. 74). «Оставляя въ сторонѣ небесное назначеніе религіи, какъ приготовительницы христіанина къ будущей жизни, мы полагаемъ, что христіанскій пастырь имѣетъ назначеніе умственно и „нравственно возвышать людей и въ этой жизни и открывать источникъ того благодѣтельнаго вліянія, которое христіанская религія оказала на умственное и нравственное развитіе человѣческихъ обществъ“ (стр. 75). Итакъ г. Ушинскій, въ припадкѣ изліянія своей неисчерпаемой милости, рѣшилъ по случаю идеи народной школы, что хорошо бы заразъ сдѣлать два добрыхъ дѣла — опредѣлить идею народной школы и возвысить умственно и нравственно представителей свѣтскаго образованія поученіями духовныхъ пастырей. Очень хорошо, очень хорошо, г. Ушинскій! Но этого еще очень мало: выслушаютъ представители свѣтскаго образованія поученія духовныхъ особъ и уйдутъ.... вліянія отъ проповѣди въ массѣ не будетъ замѣтно; такъ ужь кстати г. Ушинскій нашелъ за лучшее, чтобы наше свѣтское образованіе вообще сблизилось съ религіознымъ»(стр. 78), такъ за-разъ и начнется у насъ все по новому! — Но ошибся, сильно ошибся тотъ, кто повѣрилъ желанію г. Ушинскаго, чтобы въ обсужденіи идеи народнаго образованія участвовала литература и общество. Изъ сдѣланныхъ нами выписокъ, какъ бы выводъ, является на сцену желаніе г. Ушинскаго, «чтобы не желѣзныя дороги, не промышленность со всѣмъ своимъ золотомъ и со всею своею грязью, не столичный и фабричный развратъ, не промышленническая литература, разсчитывая на трудовой грошъ крестьянина, а церковь и школа, не разрушая, а освящая и озаряя свѣтомъ мысли и чувства семейный бытъ и оставляя ему то, что принадлежитъ по праву (т. е. ничего?) всякому христіанскому семейству, вывели нашъ простой народъ изъ тѣсной отжившей сферы исключительно патріархальнаго быта въ болѣе обширную и свободную сферу гражданскаго общества, государства и человѣчества» (стр. 70). Но какая же церковь должна освятить русскій народъ? Конечно, та, которую исповѣдуетъ русскій народъ, которую исповѣдуетъ самъ г. Ушинскій и по весьма уважительнымъ причинамъ: «католицизмъ, по мнѣнію г. Ушинскаго, не истинами христіанства, а своею іерархіею поставилъ препону цивилизаціи народа». Ну, это слишкомъ односторонне, замѣтитъ читатель, а впрочемъ, хорошо безъ католицизма. Протестантизмъ — «это вѣчная протестація, вѣчное отрицаніе, которое не можетъ остановиться, не отказавшись отъ собственнаго своего характера» (?). А "православная религія величественно идетъ по средней, истинной дорогѣ; она, свято сохраня древнія формы «христіанства и не объявляя римскихъ притязаній на земную власть, благословляетъ и освящаетъ всякій истинный прогрессъ» (стр. 79).

«Что же такое? готовъ спросить насъ читатель: — г. Ушинскій видѣлъ необходимость ввести нашъ народъ въ „болѣе свободную“ cфepy, а планъ-то дѣйствій и цѣль образованія народа очертилъ слишкомъ узенькимъ кругомъ, заковалъ въ миніатюрныя границы? Хоть бы ему взять примѣромъ для своихъ теорій англійское общество „Britisch and Foreign society“, вышло бы значительно получше и пошире». Но, читатель, развѣ у насъ Англія? Мы должны помнить и слова г. Ушинскаго, что у насъ должно создать школы «сообразно исторіи нашего народа», а въ прошедшемъ русскаго народа не были ни Lord Brougham, ни Marquis of Lansdowne, ни the Duce of Argyle, ни Lord John Russel (члены общества «Britisch and Foreign Society»), а потому не могло существовать и осуществленія на практикѣ мнѣній, раздѣляемыхъ этими людьми. Напротивъ, если мы вспомнимъ прошлое, то узнаемъ, что «издревле россійскимъ дѣтоводцемъ и учителемъ обычай бѣ, учити дѣти малыя въ началѣ азбуцѣ, потомъ часословцу и псалтири, тоже писати; но сихъ же нѣцы преподаютъ и чтеніе апостола. Возростающихъ же препровождаютъ къ чтенію и священныя библіи, и бесѣдъ евангельскихъ и апостольскихъ, и разсужденію высокаго въ оныхъ книгахъ лежащаго разумѣнія» (Пред. къ азбукѣ начала XVIII ст.). А разумѣніе это не могло быть иное, чѣмъ учили духовныя лица, потому что самая грамотность возникла изъ самыхъ простыхъ, первыхъ потребностей церкви и была принята, т. е. распространилась такимъ же простымъ естественнымъ путемъ, единственно только подъ видомъ ученія вѣры. И далѣе этого воспитаніе не шло и не могло идти. Духовныя лица заботились только о правильномъ знаніи разъ принятаго программой образованія и нисколько не имѣли охоты расширять кругъ предметовъ преподаванія, что можно видѣть хотя въ посланіи новгородскаго архіепископа Геннадія къ митрополиту Симоновъ началѣ XVI вѣка, гдѣ очерчивается поразительная картина знаній людей, готовящихся принять духовный чинъ. «А се приведутъ ко мнѣ мужика, говоритъ онъ: и азъ велю ему апостолъ чести, и онъ не умѣетъ ни ступити; и азъ ему велю псалтирю дати, и онъ и потому едва бредетъ; ино вѣдь то всю землю облаялъ, что нѣтъ человѣка въ землѣ, кого бы избирати на поповство.» Вслѣдствіе этихъ причинъ Геннадій проситъ митрополита объ исходатайствованіи у государя повелѣнія учреждать училища, гдѣ бы, по мнѣнію Геннадія, учити первое — азбука граница истолкована совсѣмъ, да и подтительвыя слова да псалтиря съ слѣдованіемъ на крѣпко. И коли то изучитъ, можетъ послѣ того проучивать и конархати и чести всякія книги." Въ такомъ же духѣ составлялись и азбуки; напр., какъ только кончалась азбука, слѣдовалъ отдѣлъ складовъ и прописей, начинавшійся молитвою: "За молитвы «святыхъ отецъ нашихъ, Господи Іисусе Христе, Сыне Божій, помилуй насъ, аминь», и т. д. Потомъ начинался отдѣлъ апофегмъ. «Не ищи, говорилось тамъ: человѣче, мудрости, ищи прежде кротости: аще обрящешь кротость, тогда познаешь и мудрость», или: «аще кто хощетъ много знати, тому подобаетъ мало спати, а мастеру (учителю) угождати», или: «человѣкъ божій бойся Бога, стоитъ смерть у порога…» и т. п. Вообще азбуки того времени отличались поученіями, часто весьма наивными; такъ напримѣръ, азбука 1679 г. обращается къ ученикамъ, такимъ образомъ:

«Хощеши, чадо, благъ разумъ стяжати,

Тщися во трудѣхъ выну пребывати.

Временемъ раны нужда есть терпѣти,

Ибо тѣхъ кромѣ безчинуютъ дѣти.

Розги малому, бича большимъ требѣ,

А жезлъ подросшимъ при нескудномъ хлѣбѣ.

Та орудія глупыхъ исправляютъ,

Плоти цѣлости ничто не вреждаютъ.

Розга умъ остритъ, память возбуждаетъ

И волю злую къ благу прелагаетъ».

и т. д. и т. д.

Незнаемъ, наведутъ ли эти факты г. Ушинскаго на новыя доказательства въ защиту выставляемой имъ теоріи, но г. Ушинскій находитъ необходимымъ вывести нашъ народъ изъ патріархальнаго состоянія въ сферу государства, гражданства etc., чрезъ содѣйствіе школы и церкви, которая должна освящать семейство свѣтомъ мысли и чувства. Что-же выйдетъ изъ этого освященія? Семейство, при переходѣ изъ патріархальнаго состоянія въ Сферу государственныхъ потребностей, основываясь на смыслѣ словъ самого г. Ушинскаго, освящать совершенно излишне, потому что, какъ онъ говоритъ, въ семействѣ отношенія остаются вполнѣ нравственными; только внѣ семейства патріархальный человѣкъ противится всякому непонятному для него вмѣшательству другихъ по очень простой причинѣ, ясной даже для г. Ушинскаго: «еслибы сама общественная жизнь обратилась къ крестьянину съ безкорыстнымъ желаніемъ ему добра, то и въ его сердцѣ развилось бы безкорыстное общественное чувство» (стр. 68.). Тутъ, очевидно, нужно освятить или, говоря правильнѣе и яснѣе, измѣнить совершенно другія причины порожденія корысти и измѣнить отнюдь не по способу, предлагаемому авторомъ. Г. Ушинскій точно не видитъ и не знаетъ результатовъ прежняго воспитанія; ему точно неизвѣстны слѣдствія заучиванія голыхъ буквъ безъ разъясненія смысла; ему точно незнакома исторія испанской инквизиціи, " исторія религіозныхъ войнъ, фанатизмъ мусульманъ, казни Альбы; онъ точно не видитъ необходимости разумнаго сознанія, — въ противномъ случаѣ онъ не позвалъ бы «представителей образованія» для созданія идеи народной школы. Конечно, чтобы понималъ г. Ушинскій потребность жизненности въ воспитаніи народа — этого требовать невозможно; его стремленія — вводить народъ въ туманныя опредѣленія и освящать семейства…

Вотъ тѣ основанія, на которыхъ г. Ушинскій строитъ свою теорію народнаго образованія. Кажется ясно, что приведенныя основы намъ не новы, и не заключаютъ въ себѣ ничего сообразнаго съ современными понятіями. Но откуда и какъ могла сложиться подобная теорія? Объясненіе этого мы находимъ у г. Белюстина въ статьѣ его «Два (?) и послѣднія слова о народномъ образованіи». Каждому, мало-мальски читающему современныя періодическія изданія, извѣстно очень хорошо, какъ были приняты первыя слова этого грамматика о народномъ образованіи. Между многими антагонистами г. Белюстина какъ-то оказался «Русскій Міръ», напечатавшій статью «Статистика общественной нравстенности», составленную на основаніи статистическихъ изслѣдованій французскаго ученаго Герри о состояніи общественной нравственности во франціи и Англіи. Г. Белюстинъ схватился за эту статью, чтобы доказать, что "мелькнула мода на грамотность, какъ въ былыя "времена была мода на богадѣльни, на пріюты, на филантропическіе "концерты, на училища для дѣвочекъ и проч., и проч., — и все закричало о грамотности, и всѣ кинулись къ ней, какъ къ единствевному спасенію народа отъ всякаго (?) рода язвъ (къ чему утрировка?); и безъ вины виновнымъ оказался дерзнувшій (т. е. г. Белюстинъ «сказать, что съ одной грамотностью еще не далеко уйдешь» (стр. 147, № 2). Гг. Белюстину и Ушинскому сродна мысль г. Аскоченскаго, что народу прежде нужно раздать евангеліе, а потомъ уже приняться его учить грамотѣ. Изъ статьи объ общественной нравственности можно выписать такое мѣстечко: «совершенное невѣжество менѣе допускаетъ крайнюю степень разврата, чѣмъ нѣкоторая образованность, и, не смотря на распространеніе образованности нравы нисколько не сдѣлались чище» (стр. 145 № 2). «А между тѣмъ», говоритъ въ другомъ мѣстѣ г. Белюстинъ: «нашъ народъ такъ неудержимо ринулся къ образованію! О, горе, если вмѣсто хлѣба дадутъ ему камень! Большее горе, если вмѣстѣ съ знаніемъ внесутъ въ его душу отраву, которая въ конецъ растлитъ его нравственное чувство, какъ это было и есть въ иныхъ странахъ» (стр. 147—148). Особенно г. Белюстину не нравятся «всяческія школы, и „всяческіе учителя“ (стр. 147), которые и есть самый, что ни на-есть, пагубный народъ. Даже г. Ушинскій понялъ, что г. Белюстинъ портитъ дѣло, — вотъ онъ и прибавилъ къ его статьѣ свое примѣчаніе, но такъ мило, уклончиво, что только нужно удивляться его способности обходиться безъ скандаловъ. Онъ чуетъ, что просвѣщеніе плохая причина преступленій, когда нечѣмъ удовлетворить человѣку своимъ физическимъ требованіямъ, — что склонность къ преступленію не столько зависитъ отъ шаткости или твердости нравственныхъ воззрѣній, сколько отъ невыносимости окружающаго гнета; онъ знаетъ, наконецъ, что признаваемое нами за преступленіе, вслѣдствіе дѣтскихъ привычекъ и разныхъ внушеній, можетъ быть простымъ удовлетвореніемъ природныхъ нуждъ, — впрочемъ, не знаемъ и не ручаемся, понимаетъ-ли г. Ушинскій все это; но ему надобно было замаскировать немного признаніе г. Белюстина и онъ говоритъ: „факты нравственной статистики находятся въ такой (т. е. прямой?) зависимости отъ множества разнообразнѣйшихъ причинъ, что ими нельзя съ увѣренностію измѣрять нравственныя послѣдствія того или другаго направленія въ образованіи. Несомнѣнно только то, что одно умственное образованіе, и тѣмъ болѣе полуобразованіе, которое одно и возможно для массъ народа, само по себѣ не можетъ еще имѣть благодѣтельнаго вліянія на возвышеніе нравственнаго уровня“: (стр. 148). Удивительное выводъ остался тотъ же самый, но только помягче. Но откуда г. Ушинскій взялъ, что для массъ возможно только одно полуобразованіе? Если признать это вѣрнымъ, тогда, основываясь на теоріи-же г. Ушинскаго, нечего пытаться вывести народъ изъ невѣжества, потому что болѣе всего нужно бояться полуобразованія» (стр. 125), вреднаго во всѣхъ отношеніяхъ. Но г. Ушинскій рѣшается сказать на нѣсколькихъ строкахъ сряду нѣсколько нелѣпостей. Далѣе, въ примѣчаніи, увѣривъ читателя, что только одно полуобразованіе возможно для народа, онъ говоритъ, что г. Белюстивъ желаетъ «прочнаго образованія» народа, какъ въ умственномъ, такъ и въ нравственномъ отношеніи… Г. Белюстинъ желаетъ, ее понимая, что онъ желаетъ; ну, а г. Ушинскій не желаетъ «прочнаго образованія», потому что оно невозможно! Не понимаемъ всѣхъ тонкостей этой маскировки. Лучше положительно объявить себя централизаціоннымъ бюрократомъ, противникомъ просвѣщенія, чѣмъ скрываться за безсодержательныя фразы и все-таки проговариваться… И подобный-то господинъ видитъ въ своей теоріи благодѣтельныя средства устроить разумно народное образованіе, придать ему духъ жизни и сознательнаго прогрессивнаго движенія и — что еще удивительнѣе — точно радикальный защитникъ просвѣщенія, рѣшается пренаивно просить читателя видѣть въ его словахъ, "касающихся всѣхъ насъ, посвятившихъ себя болѣе или менѣе дѣлу народнаго образованія (г. Ушинскій и себя относитъ къ этимъ людямъ! каково?!) скорѣе сильное желаніе обратить вниманіе общества (это для чего? вѣдь здѣсь главные дѣятели, — представители духовнаго образованія? не вздумалъ-ли г. Ушинскій говорить персидскимъ высокимъ слогомъ и употреблять тропы? не нужно-ли здѣсь вмѣсто общества, цѣлаго, поставить — часть его, государственныхъ органовъ? а?) на крайнюю современную потребность учрежденія правильныхъ, «воспитывающихъ народныхъ школъ» (стр. 73.) «Желать правильныхъ народныхъ школъ» и говорить, что народу можетъ быть свойственно только гибельное полуобразованіе!! Два эти сопостановленія, безъ всякихъ нашихъ прсдъидущихъ выводовъ и выписокъ изъ статьи г. Ушинскаго, ясно характеризуютъ стремленія автора учредить школы, которыя не давали-бы полуобразованія и не могли бы дать полнаго образованія, т. е. забивали-бы всякое проявленіе живой мыслительности.