Изд. 1835 (ДО)

СОЗЕРЦАТЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ЛУДВИГА ЛАМБЕРТА,

Отъ переводчицы.

Лудвигъ Ламбертъ, и жизнь его, описанная Бальзакомъ, — два явленія равно примѣчательныя на горизонтѣ Психологіи и Литературы. И здѣсь, какъ и вездѣ, перо его мило, причудливо, роскошно, умѣетъ завлекать вниманіе, заставляетъ охотно переноситься, изъ луговъ прелестнѣйшихъ, въ пустыню дикую, безплодную, гдѣ на каждомъ шагу, кажется, грозить смертельная скука, и гдѣ такъ охотно идется за милымъ проводникомъ.

Жизнь Ламберта, одѣтая въ едва примѣтную форму Романа, кажется, есть первое покушеніе сблизить лѣнивое, прихотливое, поминутно летающее по верхамъ, избалованное сластями, дымчатое воображеніе нашего вѣка; сблизить, говорю, съ тяжелыми, сухими тонкостями Метафизики, — покушеніе первое, — и можетъ скоро вы увидите Психологію, Метафизику, Физіологію, въ романахъ!… О сколько еще воображеній не дотомленныхъ, сколько жажды любознанія еще не досыщенной!

Слушать все это съ кафедры, — тоска смертельная! то-ли дѣло въ романѣ, шутя разанатомируемъ всего человѣка, до ниточки, до послѣдняго суставчика. Обыкновенный романтизмъ прискучилъ, пора, давно пора приняться за новое! — Не выдумать вамъ страсти страшнѣе Гюговой, не высказать вамъ сладкаго слаще Марлинскаго, злаго злѣе Брамбеуса, нѣжнаго нѣжнѣе Жуковскаго, милаго милѣе Пушкина и Козлова, — пора, пора за новое!

Лудвигъ Ламбертъ есть рѣдкій, но не новый примѣръ, до какого удивительнаго состоянія можетъ достигнуть духъ человѣческій, и очень стоитъ, чтобы всмотрѣться въ него, пристальнѣе.

Человѣкъ, — твердятъ всѣ, родъ человѣческій съ незапамятныхъ временъ идетъ, и долженъ итти къ совершенству — Зародышъ его совершенства, величія, красоты, — въ немъ; нужно развернуть; и это развитіе предоставлено тому же романтизму; это его цѣль, для этого и вложенъ онъ, не модою, а Творцемъ Самимъ, въ наше неугомонное сердце, которое до тѣхъ поръ не остановится, не успокоится, не перестанетъ жаждать чего-то, пока не достигнетъ совершенства.

Но гдѣ путь къ этому совершенству? — Подъ нашими ногами! — Идемъ, бѣжимъ по немъ большею частію безъ отчета, сами не знаемъ какъ, но точно идемъ. Вглядимся хорошенько:

Человѣкъ столько знаетъ, сколько испыталъ. Сперва опытъ, потомъ знаніе. Сперва долженъ работать сердцемъ надъ сердцемъ, потомъ уже умомъ. — Сердце любитъ, ненавидитъ, влечется, отвращается, ощущаетъ, радуется, скорбитъ… Сердцемъ духъ все осязаетъ. Потомъ уже умъ видитъ, размышляетъ, судитъ, заключаетъ, помнитъ, воображаетъ, созидаетъ.

Сердце все испытавшее, умъ все узрѣвшій, есть человѣкъ совсѣмъ иной, чѣмъ мы: человѣкъ свѣтлый, прозрачный, всесильный — малый Богъ.

Воротимся же къ Ламберту: — удивительный ребенокъ, одаренный способностями: крѣпче Англійской стали, острѣе медицинскихъ пилъ, тоньше бисерной иголки и обширнѣе самыхъ новыхъ, самыхъ полныхъ, многотомныхъ романовъ, — на громогласный зовъ къ совершенству — всею дѣтскою силенкой, побѣжалъ безъ ногъ, полетѣлъ безъ крылъ и разбился въ прахъ!

Все это терпѣливые питатели и читательницы, увидите сами, если возъимѣете охоту и терпѣніе прочесть эту книгу; увидите, что бѣдный Ламбертъ самъ насильственно исказилъ себя. — Чѣмъ? — Тѣмъ, что началъ съ пути ума, а не сердца. Хотѣлъ видѣтъ то, что надобно прежде почувствовать. Силился рученкою отнять то, что дается и — только просящему, а не своевольствующему.

— «Но онъ былъ такъ малъ, — ни» кто не предостерегъ, — Провидѣніе не пеклось, — оно погубило?" — Грѣшно такъ грѣшить! — Если Провидѣніе и попустило одному такъ громко погибнуть, то вѣроятно для того, чтобъ тысячи остереглись. — Но нѣтъ! Провидѣніе съ перваго шага дало ему вѣрнаго проводника — Библію. Тамъ, на первой, на второй, на послѣдней, на каждой страницѣ — первый урокъ, первый совѣтъ — не любопытствуй, повинуйся, не умничай; — сперва отвѣдай, потомъ увидишь. — "Вкусите и — увидите (Псал. 36). Не смотри на солнце — ослѣпнешь!

Въ буквальномъ смыслѣ скажи какому хочешь ребенку; — "смотри, ступай и по этой дорогѣ, не заглядывайся на бабочекъ, на поля, рощи, не сворачивай «въ сторону, — собьется, заблудишся!» Какое дитя, подобное Ламберту, не пойметъ? — И ежели заблудился, то это знакъ его непослушанія, пускай же блуждаетъ, — по дѣломъ!

Такъ и Ламбертъ, вмѣсто того чтобъ итти путемъ сердца, любви, пошелъ путемъ созерцанія; и погубилъ рѣдкія, высокія способности свои, безъ пользы для себя и человѣчества.

Да, путь созерцанія не новость! — Конечно, въ нынѣшнемъ большемъ тонѣ, онъ — не въ тонѣ, потому что неизвѣстенъ; но еще Бальзакъ, другой — еще Черная Женщина..... и онъ можетъ пойти въ моду на ровнѣ съ ферроньерами; однакожъ онъ не ферроньеръ — его трудно скинуть, и опять замѣнить другою модою.

Въ первые вѣки Христіанства, онъ развитъ анахоретами до нельзя: многихъ просвѣтилъ, многихъ погубилъ, но тогда брали противъ него и мѣры. Во первыхъ прокладывали къ нему путь Христіанскою дѣятельностію, ужасающею, едва для насъ имовѣрною, но былою, — очищая, укрѣпляя сердце; потому что безъ чистоты сердечной, созерцаніе невозможно; но при ней, безъ опытности сердечной, пагубно. Послѣ того долго еще удерживали пылкихъ созерцателей, подсѣкая самые корни любопытства и страсти къ чудесному, удерживали, особливо молодыхъ, неопытныхъ, въ общежитіи обителей; и уже по признакамъ зрѣлости сердечной, отпускали на одиночество созерцанія.

Такимъ образомъ, давали прежде вкуситъ, потомъ видѣть. Такъ-то многіе великіе созерцатели здѣсь еще вступили въ права человѣка: въ господство надъ стихіями, животными, людьми, надъ собой! — Они прошли всѣ степени романтизма до послѣдняго совершенства.

Да и вообще романтизмъ Христіанъ прошелъ уже всю школу сердца и ума, и выдержалъ торжественный экзаменъ.

Со стороны сердца: въ первые вѣки, язычники перегнали его до квинтъ-ессенціи въ своихъ котлахъ, клокотавшихъ смолою и свинцемъ, разанатомировали на плахахъ и крестахъ, и переплавили на кострахъ и въ печахъ.

Со стороны ужа: послѣ Аѳинейской философіи, перегнали его черезъ всѣ степени — суевѣріе и фанатизмъ. — Белъ, Спиноза и Волтеръ съ товарищами энциклопедистами, пережгли его въ ретортахъ невѣрія. Кому угодно, пробѣги каталоги Смирдина, Грефе и Плюшара въ статьѣ Христіанское ученіе, — прочти писанное pro и contra и убѣдись, какъ свѣтелъ, простъ, высокъ и живъ романтизмъ Христіанъ, и какъ хорошо онъ оправданъ и доказанъ: исторически, логически, физически, метафизически, философически.

Теперь, покажите любую систему метафизическую отъ Аристотеля до Бальзакова Ламберта, которая прожила бы до завтра. — Одна послѣ другой являлись, увлекали, исчезали. — Ложь и обольщеніе не могутъ быть преемственны на долго. Умъ нашъ такой непокорный, не терпитъ узды ни систематической, ни религіозной, но охотно покаряется убѣжденію. — Гдѣ же убѣжденные преемственно — въ Христіанствѣ или у систематиковъ? — Гдѣ единогласіе, единомысліе, отъ перваго разбойника на крестѣ, до послѣдняго изъ нашихъ вѣрующихъ праправнуковъ? — Въ какихъ системахъ?

Такъ-то романтизмъ истинный устоялъ, стоитъ и простоитъ пока не приведетъ всего человѣка къ совершенству. Онъ путь къ нему единственный, не-минуемый, мы всѣ идемъ по немъ, вѣрующіе и невѣрующіе, волей и неволей, путь сердца, а потомъ ума.

Ламбертъ же пошелъ путемъ созерцанія, безъ проводника, углубился, поселился внутрь себя, но не въ сердцѣ, а въ головѣ, — нашелъ, какъ и есть, міръ чудесъ, страну свѣта, — но ослѣпъ; и путнаго намъ ничего не сообщилъ, и совершенства не достигъ.

Г. Бальзакъ съ нимъ вмѣстѣ учился, дѣлилъ и радость и горе; взялся передать мамъ еще не созрѣлую систему мышленія Ламбертова, и едва ли мы поймемъ то, что онъ говорилъ не понимая. Чего нѣтъ съ ощущеніи, того нѣтъ и въ понятіи. Изъ словъ Г-на Бальзака видно, что онъ вовсе не былъ въ Странѣ созерцательности. Для этого я сочла обязанностію надъ иными мѣстами «дѣвать особыя примѣчанія, въ концѣ приложенныя.

Г. Бальзакъ для выраженія понятій ему непонятныхъ, долженъ былъ выдумывать новыя слова: — надлежало ему послѣдовать.

Нѣкоторыя строки, — я осмѣлилась пропустить, по разнымъ причинамъ; и думаю, Г. Бальзакъ цѣну свою потеряетъ не отъ этого, а развѣ отъ неудачнаго перевода вообще.

3-го февраля. 1835.

ЛУДВИГЪ ЛАМБЕРТЪ.

Лудвигъ Ламбертъ родился 20-го Сентября 1797 года въ Монторѣ, маленькомъ городкѣ Вандомскомъ. Отецъ его содержалъ небольшой кожевенный заводъ, и сначала хотѣлъ было и сына сдѣлать кожевникомъ. Но отвращеніе ребенка къ такому ремеслу, а еще болѣе, необычайная склонность къ ученію, перемѣнили отцовское намѣреніе. Впрочемъ, кожевникъ и жена его лелѣяли своего Лудвига, какъ только можно лелѣять единственнаго сына, и ни къ чему не хотѣли принуждать. Уже съ пятилѣтняго возраста, Ветхій и Новый завѣтъ не выходили изъ рукъ его, и эта книга, содержащая столько книгъ, рѣшила судьбу малютки. Обняло ли юное воображеніе его это неизмѣримое созерцаніе міровъ? или младенческая душа въ простотѣ своей сочувствовала этому высокому ученію, рукою Божественною тамъ разлитому?… Остатокъ жизни его, для нѣкоторыхъ читателей, будетъ рѣшительнымъ на всё это отвѣтомъ. Слѣдствіемъ такихъ начатковъ мышленія надъ Священнымъ писаніемъ было, что Лудвигъ ходилъ по городу, и во всѣхъ домахъ выпрашивалъ книгъ тою непобѣдимою любезностію, тайна которой однѣмъ только дѣтямъ извѣстна и противу которой не льзя устоять.

Предавшись такому ученію безъ всякаго посторонняго руководства, Лудвигъ достигъ десятаго года. Въ это время наемщики были рѣдки; уже многія богатыя семейства заранѣе приготовили ихъ, чтобъ не затрудняться во время набора. Крайность бѣднаго кожевника не позволяла ему надѣяться нанять охотника вмѣсто своего сына; только въ духовномъ званіи видѣлъ онъ средство снасти его отъ рекрутства; — и потому въ 1807 году, отослалъ его къ дядѣ съ материнской стороны, проповѣднику Мерл, маленькаго городка лежащаго при Лоарѣ, близь Блоа.

Такое намѣреніе согласило всѣ противности: — страсть Лудвига къ ученію, и желаніе родителей сохранить сына; а при томъ его преждевременная зрѣлость подавала имъ надежду, что онъ много выиграетъ въ томъ званіи.

Пробывъ почти три года у своего дяди стараго Ораториста, довольно свѣдущаго, Лудвигъ Ламбертъ въ началѣ 1811 года помѣщенъ былъ Госпожею Сталь въ Вандомскую школу на ея иждивеніи.

За покровительство этой знаменитой жены, Ламбертъ обязанъ случаю, или лучше Провидѣнію, которое всегда печется о своихъ избранныхъ, въ ихъ дѣтствѣ или нищетѣ. Но превратности, примѣры которыхъ такъ часты и разительны въ жизни великихъ людей, — всегда кажутся слѣдствіями, просто физическихъ событій. Быть можетъ случайное появленіе въ толпѣ, юнаго ума, много обѣщающаго, производитъ надъ опытными чувствами знатоковъ впечатлѣніе, очень сходное съ ощущеніемъ ботаника, когда онъ завидитъ рѣдкое и прекрасное растеніе въ пестротѣ луговъ.

Покрайней мѣрѣ такое сравненіе близко къ приключенію Лудвига Ламберта. IГо обыкновенію, дядя давалъ ему каникулы, и это время онъ проводилъ въ отцовскомъ домѣ. Но не предаваясь, по обычаю дѣтей, сладости это то far niente, котораго и мы такъ жаждемъ во всякомъ возрастѣ, онъ съ самаго разсвѣта, взявъ свой хлѣбъ и книги, уходилъ читать и размышлять въ чащу лѣсовъ, избѣгая материнскихъ выговоровъ, которая находила такое чрезмѣрное прилѣжаніе опаснымъ. — Удивительное материнское предчувствіе!…

Съ этихъ поръ чтеніе сдѣлалось для Лудвига нѣкоторымъ родомъ душевной жажды, которую ничто не могло утолить. Онъ пожиралъ всякія книги и питался безъ разбора твореніями духовными, историческими, философическими и физическими. По его признанію, въ то время онъ ощущалъ неописанную сладость даже перечитывая словари, за недостаткомъ другихъ книгъ; и я охотно вѣрю. Да и какой ученикъ, и сколько разъ не чувствовалъ ли удовольствія, доискиваясь вѣроятнаго смысла невѣдомаго существительнаго?

Разборъ слова, его начертаніе, исторія — были для Ламберта источникомъ продолжительныхъ думъ; это не тѣ мечты врожденныя, которыя пріучаютъ ребенка къ явленіямъ нашего быта, изощряютъ понятливость нравственную или физическую, не та работа невольная, которая но времени только приноситъ плоды, развивая умъ и нравъ. Нѣтъ! Лудвигъ обнималъ факты изъясняя ихъ, пріискивая въ то же время съ тончайшею дальновидностью и причину, и конецъ. Такимъ образомъ по чудной игрѣ природы, которую не рѣдко она позволяетъ себѣ, и которою подтверждается истина такого сосредоточеннаго внутрь себя существованія, — онъ могъ съ четырнадцатилѣтняго возраста, легко излагать такія мысли, глубину которыхъ, едва я понималъ, и то не совершенно, спустя долгое время.

Часто, говаривалъ онъ въ послѣдствіи, разсказывая мнѣ о своемъ чтеніи, часто я съ неописаннымъ услажденіемъ странствовалъ на одномъ словѣ, какъ на кораблѣ, по пучинамъ прошедшаго. Отправясь изъ Греціи, я пріѣзжалъ въ Римъ и перелеталъ пространство лѣтъ современныхъ. Какую прекрасную книгу можно составить пересказывая жизнь и приключенія одного слова! Вѣроятно оно получило различныя впечатлѣнія отъ происшествій которымъ служило; потомъ смотря по мѣстамъ, отъ него возникали разнообразные понятія; но не важнѣе ли еще тройственное разсматриваніе: души, тѣла и движенія слова? — Или отвлекая силу, дѣйствіе слова, — не значитъ ли утонуть въ океанѣ мышленія, разсматривая его только въ немъ самомъ?… Не цвѣтится ли большая часть словъ тою мыслію, которой внѣшнюю жизнь они рисуютъ? Чей умъ изобрѣлъ его? Если требуется много умственности чтобы создать одно слово, то какова же должна быть незримая давность языка человѣческаго? Чрезъ соединеніе буквъ, ихъ вида, ихъ начертанія въ составѣ слова, сквозитъ во всѣхъ земляхъ то невидимое существо, котораго образъ есть слово. — Не видимъ ли въ словѣ vrai какой-то родъ фантастической правоты, а въ краткомъ звукѣ его — необъятный образъ наготы и дѣвственной простоты истиннаго во всемъ. Какая-то особенная свѣжесть въ этомъ слогѣ!… Для примѣра я взялъ выраженіе понятія отвлеченнаго, не желая объяснять предложеніе словомъ, которое очень легко знакомитъ съ нимъ, — таково слово tourniquet, гдѣ всё говоритъ чувствамъ. Не то ли же и каждый глаголъ? Всѣ они напитаны живою силою, (1) которую заимствовали отъ души, и опять ей возвращаютъ чрезъ таинственное дѣйствіе и чудное отдѣйствіе (2) между словомъ и мыслію… Такъ пламенный обожатель столько же любви почерпаетъ на устахъ своей любимицы, сколько самъ передаетъ ей. — Однимъ своимъ начертаніемъ, слова животворятъ въ нашемъ умѣ тѣ созданія, которыхъ они суть одежда, призракъ, оболочка Подобно всѣмъ существамъ, они имѣютъ свою сферу, и только въ ней вполнѣ могутъ дѣйствовать и развивать ихъ свойства … По этотъ предметъ требуетъ можетъ быть особой науки! .

И онъ пожималъ плечами какъ бы желая сказать мнѣ:

— Мы всё и ничего!…

Впрочемъ, страсть Лудвига къ чтенію находила безпрерывную пищу. Дядя его имѣлъ до трехъ тысячь томовъ; и такое библіографическое сокровище ничего ему не стоило, потому что досталось послѣ ограбленныхъ во время революціи замковъ и монастырей. Старикъ въ санѣ священно-проповѣдника, — употребимъ его собственное выраженіе, — за кусокъ хлѣба, могъ выбирать лучшія творенія изъ драгоцѣннѣйшихъ собраній, которые продавались на вѣсъ за самую бездѣлицу.

Въ теченіе трехъ лѣтъ, Лудвигъ Ламбертъ извлекъ сущность всѣхъ книгъ въ библіотекѣ своего дяди, которыя точно стоили труда, — прочесть.

Посредствомъ чтенія зоркость его понятій сдѣлалась въ немъ чуднымъ явленіемъ. Онъ разомъ окидывалъ семь и восемь строкъ, и умъ его обнималъ смыслъ ихъ съ быстротою равною быстротѣ взгляда. Часто одного слова въ періодѣ, достаточно ему было чтобъ уловить цѣлую мысль. — Память неимовѣрная. — Онъ помнилъ съ одинаковою точностію все: что пріобрѣлъ чтеніемъ, разговоромъ и размышленіемъ. Наконецъ, онъ зналъ на перечетъ мѣста, имена, слова, вещи и образы. И не только свободно припоминалъ по желанію предметы, но даже въ самомъ себѣ вновь усматривалъ ихъ, свѣтло, ясно, свѣжо, какъ бы въ первый разъ ему представились.

Такая сила памяти касалась и до едва ощутимыхъ дѣйствій разумѣнія. По словамъ его, онъ припоминалъ даже самый покрой мыслей въ книгѣ изъ которой извлекалъ ихъ, и всѣ расположенія души своей, даже самыя давнишнія. Посредствомъ такой, почти сверхъ естественной способности, память могла легко пересчитать ему всѣ степени его успѣховъ и цѣлую жизнь ума, начиная отъ первоначальнаго понятія до послѣдняго развитія, отъ самой нестройной мысли до совершенной ясности. Умъ его съ дѣтства пріученный къ такому трудному сосредоточенію внутреннихъ силъ человѣческихъ, вынималъ изъ этого обильнаго архива ты у необычайныхъ образовъ, дѣйствительныхъ, свѣжихъ, которыми питался онъ во всё время свѣтлыхъ созерцаній своихъ.

— Мнѣ стоитъ только, говаривалъ онъ на своемъ языкѣ, которому сокровищница памяти, придавала летучую оригинальность. — Мнѣ стоитъ только зажмуриться, и — тотчасъ вхожу внутрь себя: тамъ нахожу черную комнату, въ которой всѣ событія природы отливаются въ видѣ гораздо чистѣйшимъ того, въ какомъ они же представляются внѣшнимъ моимъ чувствамъ.

Уже на двѣнадцатомъ году, его воображеніе, изощренное безпрерывнымъ упражненіемъ всѣхъ умственныхъ силъ, до того дошло, что смотрѣлъ ли онъ на что, или читалъ о томъ — вещи представлялись уму его съ одинаковою живостью, потому ли, что онъ доходилъ по сходству (analogie) или одаренъ былъ, — скажемъ — вторымъ зрѣніемъ, которымъ обнималъ природу.

Углубляясь такимъ образомъ въ чтеніе, онъ терялъ нѣкоторымъ родомъ сознаніе физической жизни своей; и существовалъ только всесильною работою внутреннихъ органовъ, которыхъ сила постоянно разширялась, раздвигая, по его словамъ, передъ нимъ пространство. Но я не хочу говорить преждевременно обо всѣхъ измѣненіяхъ созерцательной жизни его, и даже противъ воли нарушилъ порядокъ постепеннаго развиванія исторіи такого человѣка, котораго дѣятельность перешла вся въ мысль, подобно какъ другіе всю мысль направляютъ въ дѣйствіе.

Непреодолимая охота влекла его м. мистическимъ сочиненіямъ.

— Abyssus, abyssum, часто повторялъ онъ мнѣ. Духъ нашъ бездна, услаждаемая только бездною!… Дѣти, мужи, старики, — всѣ мы алчемъ таинственнаго, подъ какимъ бы видомъ ни представлялось.

Но, если позволено судить о жизни его по законамъ обычая, и мѣрять счастіе но своему, или взвѣшивать предразсудками общества, то это пристрастіе было его пагубой. Такое влеченіе къ вещамъ небеснымъ, или говоря его любимымъ нарѣченіемъ, эта mens divinior, родилась отъ сильнаго вліянія первыхъ книгъ имъ прочитанныхъ у дяди. Святая Терезія и Госпожа Гіонъ служили ему продолженіемъ Библіи; онѣ то были начатками его ненасытнаго изученія и пріучили его къ этимъ живымъ отдѣйствіямъ души для которыхъ изступленіе есть въ тоже время и причина и слѣдствіе. Этотъ вкусъ, это изученіе, возвысили сердце, очистили, облагородили его, дали ему отвѣдать божественной природы и сообщили всю тонкость почти женскую, которая становится инстинктомъ великихъ людей: ихъ превосходство, есть можетъ быть не иное что, какъ потребность самоотверженія отличающая женщину, влекомую ко всему великому. Это выспреннее стремленіе сохранило чистоту Лудвига въ школѣ; а чистота чувствъ непремѣнно содѣйствовала безпрерывному утонченію умственныхъ способностей его.

Баронесса Сталь, сосланная за сорокъ миль отъ Парижа, остановилась на нѣсколько времени въ имѣніи лежащемъ близь Вандома. Однажды прогуливаясь она встрѣтила подъ оградой своего парка сына кожевникова почти въ рубищѣ, глубоко погрузившагося въ чтеніе. Книга, которую читалъ онъ, была переводъ Неба и Ада. — Въ эту эпоху Сентъ-Мартинисты, Жансенисты и еще нѣсколько полу нѣмецкихъ умовъ въ Имперіи Французской, одни только и знали имя Шведенборга. Изумленная Госпожа Сталь вырвала изъ рукъ у Лудвига книгу, съ тою опрометчивостію, которая иногда противъ воли сквозила въ ея вопросахъ, взглядахъ и во всѣхъ пріемахъ; и бросивъ на Ламберта проницательный взоръ, —

Ты понимаешь это?… сказала емк.

— Вы молитесь Богу? спросилъ ребенокъ.

— Но… Да!

— А понимаете-ли вы Его?

Баронесса онѣмѣла. Потомъ сѣла возлѣ Ламберта, занялась имъ. По несчастію память моя хотя довольно обширна, однако не можетъ сравняться съ памятью моего товарища; и потому кромѣ первыхъ словъ я забылъ весь разговоръ ихъ.

Эта встрѣча сильно поразила Г-жу Сталь. Однако, по возвращеніи въ замокъ, она мало говорила объ ней, не смотря на потребность изліянія, часто перерождавшагося у нее въ болтливость; — она была въ сильномъ раздумьи. Изъ живыхъ одна только особа припомнитъ это приключеніе; и недавно въ разговорѣ съ нею я старался вывѣдать, что говорила тогда Госпожа Сталь; особа та съ трудомъ отыскала въ своей памяти одно только слово Баронессы на счетъ Ламберта:

— Дѣйствительно это зрячій!…

Лудвигъ не оправдалъ въ глазахъ свѣта лестныхъ надеждъ покровительницы своей, и потому минутную привязанность ея къ нему сочли просто за женскую прихоть, столь свойственную умамъ необыкновеннымъ.

Госпожѣ Сталь непремѣнно захотѣлось отнять Ламберта у Императора и Церкви, и направить какъ говорила она, къ блестящему назначенію его ожидавшему.

По этому случаю, еще до отъѣзда своего, Баронесса поручила одному изъ своихъ друзей Господину Корбиньи, бывшему тогда Префектомъ въ Блоа, опредѣлить Лудвига въ извѣстное время въ школу Вандомскую. Въ послѣдствіи вѣроятно забыла объ немъ. Поступивъ въ началѣ 1811 года четырнадцати лѣтъ, Ламбертъ долженъ былъ выдти изъ Вандома въ концѣ 18171 года по окончаніи курса философіи. Впрочемъ, сомнѣваюсь чтобы въ теченіе этого времени онъ получилъ какое нибудь воспоминаніе отъ благодѣтельницы своей, если можно назвать благодѣяніемъ трехълѣтнюю плату за воспитаніе, безъ малѣйшаго попеченія о будущей участи ребенка, по прихоти сброшеннаго съ того поприща, на которомъ вѣроятно онъ была» бы счастливъ.

Но справедливость требуетъ замѣтить, что тогдашнія обстоятельства и дарованіе Ламберта могутъ совершенно оправдать безпечность и неизъяснимую щедрость Г-жи Сталь.

Посредникъ ея сношеній съ воспитанникомъ, оставилъ Блоа при самомъ выпускѣ его изъ школы. Конечно политическіе перевороты защищаютъ его отъ укоризны въ равнодушіи къ питомцу Баронессы.

И такъ она никогда болѣе не слышала о своемъ маленькомъ Моисеѣ. Сто луидоровъ, врученныхъ ею Г-ну Корбиньи, который, полагаю, и самъ умеръ въ 1812-мъ году, была не такая значительная сумма, чтобы хотя денежными издержками разбудить вниманіе Госпожи Сталъ, кипучая душа которой нашла пищу, а замыслы пришли въ сильное броженіе, во время нежданной развязки 1814 и 1815 годовъ.

Въ это время Лудвигъ Ламбертъ былъ крайне бѣденъ, и слишкомъ гордъ, чтобы гоняться за своею благодѣтельницей, которая путешествовала тогда по всей Европѣ. Однако наконецъ рѣшился изъ Блоа пѣшкомъ идти въ Парижъ, въ надеждѣ увидѣться съ нею; но по несчастію, пришелъ туда въ тотъ самый день, когда Баронесса умерла. Два письма къ ней Ламбертовы остались безъ отвѣта. И такъ память добрыхъ намѣреній Госпожи Сталь въ пользу Лудвига уцѣлѣла только въ нѣкоторыхъ юныхъ головахъ, похожихъ на мою, и пораженныхъ чудесностію этого случая.

Надобно покрайней мѣрѣ побывать въ нашей школѣ, чтобы понять вліяніе Новичка на дѣтскіе умы наши, и особенное впечатлѣніе на насъ Ламберговаго приключенія чисто Вандомскаго.

Здѣсь, я необходимо долженъ упомянуть о первоначальныхъ постановленіяхъ нашего заведенія, нѣкогда отчасти военнаго, отчасти монастырскаго, за тѣмъ, чтобъ подробно изъяснить новый образъ жизни, предстоявшій Ламберту.

Еще до революціи, орденъ Орагористовъ, подобно Іезуитскому, посвященный общественному воспитанію, имѣлъ въ своемъ вѣденіи множество провинціальныхъ заведеній, изъ которыхъ знаменитѣйшіе были школы: Вандомская, Турнонская, Ляфлешская, Понт-ле-Конская, Сорезска и и Жульинская. Вандомская, подобно другимъ, воспитывала извѣстное число учениковъ для военной службы. Уничтоженіе учебныхъ заведеній опредѣленіемъ Конвента мало имѣло вліянія на школу Вандомскую. Послѣ перваго перелома правленія, она опять возстановилась. Нѣсколько Оратористовъ разсѣянныхъ по окрестностямъ возвратились и снова учредили ее, сохранивъ всѣ старинныя права, обычаи, давшія ей тотъ обликъ, которому нѣтъ подобія ни въ одномъ изъ лицеевъ, посѣщенныхъ мною по выпускѣ изъ Вандома.

Школа стоитъ среди города при маленькой рѣчкѣ Лоарѣ, которая омываетъ собою главное зданіе. Она обнесена обширною оградою тщательно запертою, въ которой заключены всѣ принадлежности необходимыя заведенію этого рода: — домовая церковь, театръ, больница, пекарня, сады, водоемы. Школа эта, — богатѣйшій разсадникъ умовъ, какіе только есть въ средоточіи Франціи, — поддерживается иждивеніемъ многихъ провинцій и даже нашихъ колоній. Отдаленіе не позволяетъ родителямъ часто пріѣзжать туда для свиданія съ дѣтьми; къ тому же отпускъ въ каникулы возбраненъ уставомъ, и воспитанники разъ вступившіе выходятъ изъ нее только по окончаніи полнаго курса.

За исключеніемъ прогулокъ внѣ школы подъ надзоромъ монаховъ, прочее устройство этого дома придавало ему всѣ выгоды порядка монастырскаго.

Въ мое время, Корректоръ былъ еще въ свѣжей памяти. Класная мѣдная Ферула съ честью отправляла страшное служеніе свое. Наказанія, издавна выдуманныя Іезуитами, равно ужасныя и нравственно и физически, оставались во всей неприкосновенности старинной программы. Особый день назначенъ былъ для писемъ къ родителямъ и для исповѣди; тогда и грѣхи и чувствованія наши имѣли правильную форму. — Всё отсвѣчивалось монастырскимъ однообразіемъ. Между прочими остатками стариннаго постановленія, я припоминаю смотръ, который всѣмъ намъ дѣлали по Воскресеньямъ. Вытянувшись въ рядъ какъ солдаты, мы ожидали двухъ директоровъ, которые въ сопровожденіи учителей и поставщиковъ дѣлали тройственный смотръ: платья, тѣла и души.

Двѣсти или триста воспитанниковъ, помѣщавшихся въ школѣ, раздѣлялись по прежнему уложенію на четыре степени: Малолѣтные, Малые, Средніе и Старшіе.

Отдѣленіе Малолѣтныхъ занимало классы, называвшіеся осьмой и седьмой; Малые, — шестой, пятый и четвертый; Средніе, третій и вторый; а Старшіе: Риторику, Философію, Высшую Математику, Физику и Химію.

Каждое изъ этихъ отдѣленій имѣло свое помѣщеніе, свои классы и дворъ на общемъ обширномъ мѣстѣ; всѣ учебныя комнаты примыкали и выходили въ общую столовую. Эта трапеза, достойная древнихъ монастырей, вмѣщала всѣхъ учениковъ. Вопреки другимъ учебнымъ уставамъ, за столомъ могли мы разговаривать. Тикая христіанская терпимость позволяла мѣняться кушаньями, смотря по нашему вкусу.

Если изъ Среднихъ, сидѣвшій на главномъ мѣстѣ, предпочиталъ горохъ пирожному, — намъ всегда подавали пирожное, — то слѣдующій вызовъ перелеталъ по е головой;

— Пирожное за горохъ!… пока найдется охотникъ. Доля гороху отправлялась по пересылкѣ до желающаго, а его пирожное, такимъ же порядкомъ поступало на мѣсто гороху, — и всегда исправно. Если случалось много сходныхъ пересылокъ, то каждая шла подъ своимъ номеромъ и тогда говорили:

Первый горохъ за первое пирожное.

Столы были у насъ предлинные, безпрестанная мѣна кушаньями способствовала шумному движенію, и мы говорили, ѣли и дѣйствовали съ бѣглостью безпримѣрной. Говоръ трехъ сотъ мальчиковъ, появленіе и уходы слугъ, перемѣняющихъ тарелки, приносящихъ кушанье и подающихъ хлѣбъ, выговоры начальниковъ, представляли зрѣлище единственное въ своемъ родѣ, удивлявшее всѣхъ посѣти гелей.

Чтобъ усладить нѣсколько отчужденную жизнь нашу, лишенную материнскихъ ласкъ и всякаго сообщенія съ внѣшностью, святые отцы позволяли намъ держать голубей и разводить сады. Вотъ почему двѣсти или триста шалашей нагороженныхъ нами, тысячи голубиныхъ гнѣздъ вокругъ нашей недоступной стѣны и тридцать садовъ, являли взгляду нѣчто, еще любопытнѣйшее нашихъ обѣдовъ.

Можно легко наскучить, исчисляя всѣ подробности, которыя школѣ Вандомской даютъ очеркъ такой оригинальный и обильный воспоминаніями для питомцевъ ея. Однако не смотря на горести ученичества, — кто изъ насъ не вспомнитъ съ восторгомъ всѣхъ причудъ этой отшельнической жизни! Напримѣръ: покупка съѣстнаго тайкомъ во время прогулокъ, позволеніе играть въ карты и на театрѣ въ каникулы, — позволеніе необходимое въ затворничествѣ. Потомъ, наша военная музыка, — остатки кадетства; наша Академія, домовая церковь, наши отцы наставники. Наконецъ, особенныя игры дозволенныя и запрещенныя: кавалерія ходулей, катанье на конькахъ, топотня старинныхъ галошъ, и въ особенности торговля производимая въ лавочкѣ, нарочно для этого устроенной во внутренности нашихъ дворовъ. Хозяинъ лавки былъ нѣкто въ родѣ Господина Якова, у котораго всё можно было купить, — отъ соуса изъ голубей, которыхъ мы убивали, до глиняныхъ горшковъ, въ которыхъ сберегали для завтрака къ другому дню рисъ, остававшійся отъ ужина. — Рѣзкія черты дѣтскаго быта!

И такъ нарисовавъ себѣ отдѣльность этой огромной школы со всѣми монастырскими принадлежностями, расположенной среди маленькаго городка, и четыре парка въ которыхъ мы іерархически затворничали, — можно вообразить — каково для насъ было появленіе Новичка, выходца изъ другаго свѣта. Никогда новобрачная, представленная ко Двору, не подвергается такому ѣдкому разбору, какую передѣлку выноситъ Новичекъ отъ всѣхъ товарищей своего отдѣленія.

По обыкновенію, во время вечернихъ роздыховъ до молитвы, льстецы-искатели, привыкшіе заводить росказни съ очереднымъ изъ двухъ монаховъ, которымъ порученъ еженедѣльный за нами надзоръ, первые получали это офиціальное извѣстіе:

— Завтра у васъ Новичекъ! Въ одну минуту отголоски: Новичекъ! Новичекъ! разлетаются по всѣмъ дворамъ. Тогда мы отвсюду сбѣгались въ одно мѣсто и толпясь вокругъ надзирателя неотвязно допрашивали:

— Откуда онъ і* Какъ зовутъ? — Въ который классъ поступитъ? … и проч.

Такъ и прибытіе Лудвига Ламберта, было неизчерпаемою темой сказокъ въ родѣ Тысячи и Одной Ночи.

Тогда я былъ еще въ малыхъ, четвертаго класса. Мы звали надзирателей своихъ, по преданію, отцами. Дѣйствительно, въ мое время было въ Вандомѣ только четверо настоящихъ Оратористовъ, которые законно носили этотъ санъ. Въ 1814 году они оставили школу, во время ея постепеннаго превращенія изъ духовной въ свѣтскую, и выбрали своимъ убѣжищемъ сельскіе приходы, по примѣру священника Мера.

Отецъ Гогультъ, очередной надзиратель, человѣкъ добрый, но небольшихъ свѣденій, которому даже недоставало смѣтливости различать свойства дѣтей и соразмѣрять наказанія по ихъ силамъ; — этотъ то отецъ Гогультъ началъ намъ ласково расказывать чудеса объ удивительнѣйшемъ изъ Новичковъ, который завтра явится.

Тотчасъ игры прекратились. Водворилось глубокое безмолвіе, и всѣ Малые жадно слушали приключеніе Лудвига Ламберта, котораго Госпожа Сталь нашла, какъ аеролита, въ углу лѣса.

Отецъ Гогультъ долженъ былъ изъяснять намъ Госпожу Сталь. И въ этотъ вечеръ она казалась мнѣ въ десять футъ. Въ послѣдствіи я видѣлъ портретъ Корвины, — кисть Жерарда представила её и высокою и прекрасною; но идеальная женщина, рисовавшаяся воображеніемъ моимъ, до такой степени превосходила настоящую Госпожу Сталь, что она совершенно погубила себя въ умѣ моемъ, даже и по прочтеніи превосходной книги: — Германія.

Но тогда Ламбертъ былъ другое чудо!

Проэкзаменовавъ его, раскалывалъ отецъ Гогультъ, Г-нъ Марешаль, Инспекторъ классовъ, остался въ нерѣшимости, куда помѣстить его: къ старшимъ нельзя, потому что Лудвигъ слабъ въ Латинскомъ языкѣ, и по той причинѣ его отведутъ въ четвертый, предоставляя право ежегодно переходить изъ класса въ классъ.

Сверхъ того онъ долженъ считаться Академикомъ!… Proh pudor! И такъ мы удостоимся чести имѣть между Малыми, одного, украшеннаго алою лентой; — всѣ Вандомскіе Академики носили такое отличіе. Они пользовались блестящими правами: частыми обѣдами за директорскимъ столомъ, два раза въ годъ держали литературныя собранія, на которыхъ мы присутствовали съ восхищеніемъ, чтобы слушать ихъ произведенія. Однимъ словомъ Академикъ былъ въ маломъ размѣрѣ великой человѣкъ. Пусть каждый Вандомецъ откровенно сознается, что въ послѣдствіи, — дѣйствительный членъ настоящей Академіи Французской менѣе занимаетъ его, чѣмъ ребенокъ-исполинъ, пожалованный крестомъ и волшебною алою лентою, — этими отличіями нашей Академіи.

Но чтобъ понять всю важность этой чести надобно знать напередъ, что не прошедши нижней степени, мудрено принадлежать къ такому знаменитому сословію — Академики были обязаны читать намъ сказки въ стихахъ или прозѣ, отрывки, посланія, разсужденія, Трагедіи, Комедіи, труды, запрещаемые дѣтскому понятію низшей степени заведенія.

Долго не могъ я позабыть сказки Зеленый Оселъ, которая по мнѣнію моему, есть самое видное произведеніе этой невидимой Академіи.

Въ четвертомъ классѣ быть Академикомъ! и между нами будетъ четырнадцатилѣтній удивительный поэтъ, любимецъ Госпожи Сталь, будущій геній, и, прибавилъ отецъ Гогультъ, чародѣй, изобрѣтатель, способный кончить задачу или сложить стихи, пока скликаютъ въ классъ, и съ разу выучить урокъ. — Лудвигъ Ламбертъ обморочилъ насъ. Къ тому же любопытство отца Гогульта, его собственное нетерпѣніе увидѣть поскорѣе новаго питомца, подливало только масла на наши вспыхнувшіе умы.

— Если онъ вздумаетъ завести голубей, то нѣтъ для него шалаша; даже нѣтъ мѣста. Тѣмъ хуже! сказалъ одинъ изъ насъ, сдѣлавшійся въ послѣдствіи великимъ земледѣльцемъ.

— Возлѣ кого помѣстятъ его? спросилъ другой.

— О какъ бы желалъ я сдружиться съ нимъ, нѣкто вскричалъ съ энтузіазмомъ.

Трудно перевести значеніе ученическаго слова сдружиться. Оно во всѣхъ отношеніяхъ выражало братскій раздѣлъ счастія и несчастія нашей дѣтской жизни, обѣтъ взаимныхъ выгодъ при удачахъ и потеряхъ, договоръ союза наступательнаго и оборонительнаго. Странно! никогда въ мое время я не зналъ родныхъ братьевъ такъ сдружившихся. Человѣкъ живетъ только чувствами и можетъ быть онъ боится обѣднѣть, смѣшивая нѣжность пріобрѣтенную съ горячностію естественною.

Впечатлѣніе произведенное во мнѣ въ тотъ вечеръ отцомъ Гогультомъ было чрезвычайно живо, и я могу его примѣнить развѣ къ чтенію Робинсона Крузе .... Даже въ послѣдствіи, помощію воспоминанія этихъ чудесныхъ ощущеній, я сдѣлалъ открытіе, можетъ быть новое, " — различныхъ дѣйствій, производимыхъ словами на умы. Въ словѣ нѣтъ силы независимой. — Мы сильнѣе надъ нимъ чѣмъ оно надъ нами. Сила его пропорціональна толпѣ образовъ, которыми окружаемъ его. Но изученіе такого явленія требуетъ глубокихъ развитій, не принадлежащихъ сюда:

Потерявъ сонъ, я долго спорилъ съ сосѣдомъ моимъ въ спальнѣ, о загадочномъ существѣ, которое должно завтра же явиться между нами; и мы дѣлали на счетъ его предлинные розыски. Этотъ сосѣдъ, углубленный подобно мнѣ въ метафизическіе вопросы, часто говаривалъ со мною о Богѣ, человѣкѣ и природѣ. Онъ даже притворялся невѣрующимъ, и всѣми мѣрами желая выдержать свою ролю, съ упрямствомъ отрицалъ дарованія Ламбертовы, тогда какъ я лишь только кончивъ чтеніе Жизни знаменитыхъ дѣтей, закидалъ его рѣзкими доказательствами, ссылаясь на маленькаго Монткальма, Пикъ де-ла-Мирандоля, Паскаля и другихъ умовъ, преждевременно развившихся, предшественниковъ Ламберта, составляющихъ исключеніе въ Исторіи ума человѣческаго.

Я и самъ тогда былъ пристрастенъ къ чтенію. Отецъ мой желая видѣть меня въ Политехнической школѣ, платилъ особенно за мои математическіе уроки. И потому-то мой репетиторъ, а вмѣстѣ и библіотекарь нашего училища, позволялъ мнѣ брать книги, ни мало не заботясь о томъ, какія выбиралъ и уносилъ я изъ библіотеки, этого мирнаго убѣжища, гдѣ во время роздыховъ, онъ давалъ мнѣ уроки Я полагаю, что онъ былъ одно изъ двухъ: или совсѣмъ недальновиденъ, или весь погруженъ въ какое нибудь важное предпріятіе, потому что охотно позволилъ мнѣ читать въ часы назначенные для повторенія, а самъ работалъ не знаю надъ чѣмъ. Впрочемъ, наше нѣмое условіе было для обоихъ довольно пріятно, — я не жаловался на него, что не училъ меня, а онъ молчалъ о моемъ похищеніи книгъ.

Безвременно увлекаемый этимъ пристрастіемъ, я пренебрегалъ науками, только и сочинялъ поэмы, которыя правду сказать, не обѣщали успѣховъ, если я посужу о нихъ по этому длинному стиху, такъ прославленному моими товарищами, и которымъ начиналась Эпопея объ Пикахъ: