Воспоминания о Персии 1834 - 1835

Воспоминания о Персии 1834 — 1835.

Барона Феодора Корфа.

В квадратных скобках […] указаны номера страниц издания.

Предисловие.

Окончив эту книгу, я был в том самом положении, в каком некогда находился бессмертный Сервантес, написав последнюю строчку своего Дон-Кихота.

У меня не было ни предисловия, ни алфавитных указателей сочинителей, которыми я пользовался при составлении моих воспоминаний, словом, у меня не было ничего того, что должно служить необходимым украшением всякой порядочной книги.

Несмотря на необходимость алфавитных указателей и на необыкновенный эффект, [II] который они производят в книгах, я решился однако ж не прилагать такого к этим листам, а ограничиться только коротеньким предисловием, или иначе, историею моих записок.

Имев случай посетить в 1834 и 1835 годах Персию, я счел долгом отдать отчет читающей публике. Русской о впечатлениях, произведенных на меня краем, довольно мало известным Европе. То, что знал я об отечестве Саади и Гафиза до совершенного мною путешествия из Русских, Французских и Немецких книг, показалось мне на деле в иных местах недостаточным, в иных же ложным, и потому, я решился прибавить свою крупицу к числу, если не хороших сочинений о Персии, то по крайней мере, правдивых. Не смею ручаться за то, чтобы точка зрения, с которой я рассматривал Персию была истинная, но могу удостоверить моих читателей, что все, замеченное мною в моих воспоминаниях, списано е натуры пером беспристрастным и не хвастливым. Я не имел намерения, по примеру многих моих предшественников, облекать предметы [III] в приятные формы, я не хотел досаждать читателю этими несносными фразами, которыми многие путешественники превращают в ничто все, что не относится к описываемой ими стране. Будучи весьма далек от таких злонамеренных замыслов, я говорил, что сам видел или сам слышал от достоверных людей. Суждения мои могут показаться ошибочными, поверхностными, дурными, — но верно никто не скажет, что бы я имел в виду умышленно вводить в заблуждение читателя, — грех тяжкий, которого я боюсь страшно и стараюсь избегать всегда. Повторяю еще раз, я никак не ставлю себя на ряду тех путешественников которые из хвастовства, или по какой-нибудь другой причине, считают долгом и обязанностью хвалить без пощады все ими виденное.

В свое оправдание должен я сказать, против могущих подняться на меня обвинений, что я смотрел на Персию не как ориенталист, не как ученый, но просто, как Европеец, попавший в Азию и записывающий все что бросается ему в глаза. Это сознание, надеюсь, избавит меня от многих нареканий [IV] со стороны наших Зоилов. Впрочем, претензии мои, при издании в свет этих листов, вовсе не велики. Если найдутся добрые люди, которые будут читать их не в виде лекарства от бессонницы, а так, в виде чтения не скучной книги, с меня довольно.

Кажется предисловие не длинно, вы не можете побранить меня за это, почтеннейший читатель, и вам досадно однако же, что вы с самого начала книги не можете обвинить в чем-нибудь бедного автора. — Бог с вами!

Глава I.

Отъезд из Петербурга. — Георгиевск. — Екатериноград. — Владикавказ.

Девятнадцатое Августа 1834 года памятный для меня день. Я простился с матерью, с родными, с друзьями. Тяжело было для меня это прощание; сколько разнородных мыслей тревожило мой ум, сколько чувств теснилось в сердце. У меня, как то может быть у многих подобных мне, расставание и мысль о вечной разлуке соединены теснейшими узами, и потому пожатие руки другу, взгляд на знакомые предметы и с ними слово прости, наводят на [2] меня необыкновенную тоску. Но что же делать? Dеr Mаnn mus hinaus, говорит Шиллер, и придерживаясь этого-то правила я собрался ехать в Персию. В порядке вещей было бы долго не решаться покинуть берега Невы и шагнут через всю Россию в Азию, однако пренебрегая этим порядком, я не долго призадумался: подорожную в карман, шинель на плечи, сам сел в бричку, будущего посадил на козлы, и ухорская почтовая четверка промчала меня по всему Петербургу, мимо шлагбаума, на Московскую дорогу.

Теперь я прощусь с вами, любезный читатель, я поеду с станции на станцию по России, не стану вам говорить о ней: Московский тракт так известен, Тула, Воронеж, Новочеркасск также, мы свидимся с вами у подножия Кавказа. Пока я буду ехать, спать в экипаже, глотать пыль, освежаться дождем, браниться с станционными смотрителями, чинить бричку, скучать, изнемогать от усталости одним словом, наслаждаться всеми прелестями езды, чем бы занять мне вас? Решительно не знаю. Хотя на бумаге едется гораздо скорее чем по самой изящной чугунной дороге, чем по самому отличному шоссе, не говоря уже о натуральной земле [3] доставшейся в удел нашим отечественным путям сухопутного сообщения, но тем не менее все таки пройдет время. Что же делать? — Приложить по примеру предшественников моих краткую историю Персии! — Нет, я не хочу этого по двум весьма уважительным причинам: во-первых потому что вы обучались этому в детстве, а во-вторых потому что я вообще не терплю ничего краткого, считая слово это синонимом пустого или никуда не годного. Говорить вам о том, что я чувствовал., что л думал во время пути? — Для вас скучно, а для меня неприятно. Что же делать, что же делать? — Лучше всего поставить точку и провести тире Pundtum und Gedantenftrich, каковые знаки могут изображать все что угодно, даже краткую историю Персии. Итак, почтеннейший читатель, отложите книгу на час или на полчаса в сторону, и займитесь в это время чем вам заблагорассудится, я ставлю точку и тире. —

Я в Георгиевске, здесь уже пахнет Кавказом.

— Здравствуйте почтенная хозяюшка, нет ли у вас в трактире чего-нибудь поесть? [4]

— Не знаю, батюшка, ничего, у меня страшная лихорадка, измучила проклятая.

— Благодарю за это угощение, у меня в бричке нет места для такой поклажи. Нельзя ли накормить?

— А вот спросите сына. Ваня! Ваня!

Явился Ваня в сером сюртуке с прилизанными на голове волосами.

— Почтеннейший, дайте мне поесть и отпустите поскорее.

— Чего прикажете? есть рыба под желеем, есть жареные фазаны.

— Давайте рыбы под желеем, давайте жареных фазанов, давайте чего-нибудь, только давайте; ваша медленность может погубить вас, у меня и на вас зубы подымутся.

Подано, съедено.

— Нет ли напиться, вина, какое у вас есть?

— Есть прекрасное Сантуринское.

— Покорно благодарю, я не нуждаюсь в лекарствах, я пробовал в Ставрополе прекрасное Сантуринское и до сих пор с ним еще не разделался.

— Другого вина нет-с, а есть Нарзан.

— Давайте, давайте! [5] Как не выпить Нарзану, этой живительной влаги от которой говорят только что мертвецы не воскресают.

— Хорошо, однако же должно быть не первый сорт, что-то слабенько.

— Помилуйте, и в Пятигорске лучше нет.

— Положим так, велите-ка подавать мою бричку.

Подана.

— Ох, какие у вас скверные лошади. — Гоньба большая, все едут с теплых вод.

— Прощайте, пошел! стой, стой! Хозяин, хозяин! что это там виднеется черноватое и беловатое?

— Это-с называют Ассесорское кладбище.

— А! понимаю, прощайте, кланяйтесь вашей матушке, дай Бог ей поскорее избавиться от лихорадки.

Пошел!

Боже мой! какая грязь, какая большая деревня! Что это такое? — Екатериноград.

Не красив, нечего сказать, грех бы похвалить его. [6]

Кто бывал на Кавказе, тот знает что такое Екатериноград, тот знает какие ужасные слова нераздельны с этим собственным именем, слова: «конвой, почта и.... и наконец самое убийственное оказия». Хуже этого слова не существует никакого выражения ни на каком языке в мире. Оказия значит: живите в Екатеринограде несколько дней в дурной избе, питайтесь чем угодно; выходите если это вас забавляет на грязную улицу поглядывать не едет ли запоздалая почта или какой-нибудь курьер, который вытащит вас из вашего жалкого местопребывания, живите надеждою, забудьте настоящее, вычеркните его из числа дней жизни вашей, предавайтесь сколько угодно скуке, унынию, отчаянию, на ваши вопли не будет отголоска, никто не подаст вам руку помощи кроме слепого случая, а на него, как известно, иногда плохо надеяться. Одно с чем бы можно сравнить пребывание в Екатерннограде в ожидании оказии, это карантины на Араксе, но об них еще не время говорить.

Я полагаю однако, что из всего сказанного мною вы не можете иметь точного понятия о том, что есть оказия; пора сказать вам это как следует толково. [7]

Всем и каждому известно, что дорога между Екатериноградом и Владикавказом пролегает через Кабарду, место не совсем безопасное от набегов Черкесов, которые иногда изволят нападать на путешественников. В отвращение подобных случаев все едущие но этой дороге отправляются из Екатеринограда с конвоем, а так как недостало бы никакого гарнизона для провожания каждого путешественника особенно, то и есть назначенные дни, в которые, вместе с приходящею из Петербурга почтою, отправляются целые караваны. Вся штука расчетливого путешественника состоит в том, чтобы поспеть в Екатериноград именно в тот самый день, когда отходит почта. Но эта штука по известной пословице, что «человек предполагает, а Бог располагает» не всегда удается: дурные дороги, недостаток лошадей, и тому подобные путевые приключения замедляют иногда езду так, что вместо того чтобы поспеть к сроку, приедешь несколькими часами позже и тогда, все пропало, надобно ждать оказии, т. е. прихода другой почты, экстренного курьера или случайной пересылки солдат с одного поста на другой. Теперь вы постигаете смысл гибельного слова оказия, вы понимаете все [8] муки претерпеваемые человеком, ожидающим оказии.

К счастью моему прибыл я в Екатериноград вечером накануне отхода почты, так что мне оставалось прожить в этом эдеме только одну ночь. Нашествие на мою особу вражих сил в течение этой ночи не произвело на меня решительно никакого впечатления, потому что я только и делал что благословлял судьбу спасшую меня от явной погибели, в случае если бы я приехал не впопад на проживание в Екатериноград. В 8 часов утра барабанный бой, возвещающий сбор на назначенное место, воззвал от сна всех чающих отправления. Всех возможных видов экипажи потянулись с разных концов Екатеринограда к карантину. Разного рода брички, коляски, кибитки, телеги набитые Русскими, Армянами, Грузинами, огромная стая Татар с не мазанными арбами (род телег на двух больших колесах), стадо баранов, несколько быков, — все это очутилось вдруг как бы посредством волшебства на сборном месте; военные, статские, купцы, мещане, мужики, казаки, конвойные пешие солдаты, все явилось на этом базаре, суета страшная; один забыл узелок, просит подождать, другой [9] сердится что задерживают, третьему все равно где спать на месте стоя или дорогой; конвойные ворчат, курят трубки и верно проклинают в душе и Армян и Русских, и Грузин и быков и Татар и баранов. Наконец вторичный барабанный бой установил всех по местам; пушка важно выступила вперед, за нею следовали несколько пехотных солдат, потом потянулась вся путешествующая ватага, по бокам ехали казаки, а в заключение этого торжественного поезда шла остальная часть пешего конвоя. Это церемонное шествие шаг за шагом необыкновенно скучно, но несмотря на все это верно ни один человек, ехавший по этой дороге, при всей овладевающей им тоске не забыл в душе поблагодарить мудрое Правительство, пекущееся с таким тщанием о частной пользе каждого человека.

Дорога от Екатеринограда до Владикавказа напоминает времена баснословные. Природа так роскошно усыпала равнины Кабарды разными растениями, что глядя на пестрые луга являющиеся глазу с правой и с левой стороны, я уже заранее сравнивал их в воображении с теми богатыми коврами, которыми должны быть устланы палаты [10] Персидского Шаха, к которому я ехал в гости. Из уважения к истине всякий добросовестный человек, бывший в Кабарде, должен сознаться что нельзя вообразить ничего богаче этих великолепных равнин. Сила растительная является тут во всем своем блеске. Тучная трава превосходящая в иных местах рост человека, перемешана с прелестными цветами, аромат издаваемый пахучими травами удивительный. Глядя на все эти чудеса природы сожалеешь только о том, что такие благословенные места достались в удел грубому народу, который не пользуясь ими сам, не позволяет Русским заниматься никакого рода обрабатыванием земли. Чудесные растения взойдут и завянут не принесши никому никакой пользы и рассердив не одного быка и не одну лошадь, проходивших мимо них во время летней поры и смотревших с жадностью на чудесный обед, который им удавалось только что понюхать. Правда, что около укрепленных постов, расположенных в известных расстояниях по дороге высылают солдат с ружьями и в полной аммуниции косить траву, но все это ничто в сравнении с теми неисчисленными выгодами, которые бы можно было иметь, если бы [11] Кабарда была населена благоразумными земледельцами, а не бестолковыми Черкесами, которые кроме грабежей не умеют заняться ничем.

Надобно дать маленькое понятие о том, что называют постами по этой дороге. Небольшие, довольно невзрачные редуты; из-за бруствера их торчат два или три пушечные дула, которые, воинственным видом своим удерживают в должном повиновении буйных Черкесов. Население этих редутов состоит из Коменданта, роты пеших солдат, нескольких казаков, все это с супругами и чадами, духанщика (Духанщиком называют содержателя полу-трактира, полу-кабака) с компанией, да вот и все. Съестные припасы заключаются в изрядном количестве кур, баранов, коров и всего от них происходящего, хлеб пшеничный, вино, кислое Кахетинское выброшенное из Грузии за негодностью, водка виноградная вонючая и т. д. все в таком же роде.

Путешествие от Екатеринограда до Владикавказа, составляющее расстояние ста пяти верст, совершается, с помощью Божией, в четверо суток, из чего можно заключить, что ежедневный переход ограничивается двадцатью пятью верстами или иногда с прибавкою двух [12] верст или нескольких сажен. В течение этого времени можно иметь удовольствие (не весьма забавное) ночевать три ночи на казенной квартире в упомянутых выше постах. На половинном расстоянии этих постов друг от друга находятся другие, второклассные, укрепления, в которых обыкновенно делается привал и путешественники восстановляют силы свои утолением голода и жажды для претерпевания дальнейшей скуки. Ручаюсь, что четыре дня этого медлительного путешествия покажутся каждому целым веком тоски, целою бездною горести и сокрушения. По мере приближения к Владикавказу овладевало мною какое-то незнаемое мне дотоле чувство, — природа являла мне чудеса, которые я прежде видал только на картинах, все росло впереди меня, я сам только чувствовал себя таким ничтожным, незаметным, каким до того времени не думал быть. Передо мною лежала возвышаясь до небес громада Кавказских гор! Величественные горы, вы возносили дух мой превыше всего земного, вы научали меня познавать премудрость создавшей вас руки, бросившей вас тут в свидетельство человеку о безграничном могуществе недоступном его слабым силам. Есть ли в мире сердце [13] довольно холодное, которое бы встретило вас на пути своем, не почувствовав сотрясения, есть ли ум, есть ли воображение довольно сонные, которые бы не встрепенулись, увидев ваши недоступные вершины осененные облаками как бы венцами славы. Нет, это решительно не возможно, приведите человека самого прозаического к подножью Кавказа и ручаюсь, что он заговорит если не поэтическим языком, то по крайней мере не обыкновенною своею прозою, хоть на минуту, но он непременно выйдет из своей роли, переродится. Не удивляюсь восторженным мыслям поэтов, воспевавших чудесные виды гор, они понятны для человека видевшего их хоть издали.

После Екатеринограда и военных постов виденных на дороге Владикавказ играет презначительную роль в глазах путешественника. Город и крепость хоть куда, хорошие дома, опрятные улицы, возможность утолить голод хорошею пищею и жажду хорошим Кахетинским вином, все это внушает к Владикавказу изрядное почтение. Тут сводите вы знакомство с Тереком, который выскочив из своего ущелья течет поскромнее и пошире, но несмотря на это вода в нем [14] все-таки премутная. Вид из Владикавказа чудесный. Он лежит на равнине. В шести верстах от него стоит Кавказская стена. Этот переход от совершенной плоскости к неприступным скалам так резок, так мгновенен, что должно удивляться игре природы, соединившей в одной точке две такие разительные противоположности. [15]

Глава II.

Дорога от Владикавказа до Тифлиса. — Тифлис.

Эту главу должно бы по настоящему вовсе выкинуть из моих записок. Что могу я сказать о дороге от Владикавказа до Тифлиса после Марлинского? Что я могу сказать о Тифлисе после Пушкина? Что могу я сказать о Тереке, описанном такими живыми красками, такими смелыми размахами мастерской кисти автором Амалат Бека? Что могу я сказать о Тифлисе после того, как творец Кавказского Пленника в своей поездке в Арзерум отметил резким пером своим почти все достопримечательности столицы Грузии? [16] Спрашиваю вас, держащего в руках мою книгу, могу ли я соваться туда, где были две такие знаменитости, могу ли я … Но что же делать, я еду в Персию, моя ли вина что в Иран нет никакой объездной дороги, по которой бы я мог пробраться, минуя ущелье Терека, минуя Тифлис; меня везет ямщик на мою погибель прямо к Ларсу, и я сидя в бричке с карандашом в руке малюю как школьник гигантские виды и утешаюсь Французским изречением: «fais ce que doit, advienne que pourra».

Выехав из Владикавказа едешь как я уже сказал выше, равниною верст с шесть и потом разом без всяких предуготовительных пригорков въезжаешь в Терекское ущелье. Чтобы дать читателю понятие о тех великолепных видах, которые поражают глаз путешественника в этом волшебном ущелье, должно взять все прелести рая и все ужасы ада, какими рисует нам их наше воображение, смешать их вместе в самом поэтическом беспорядке и перенести на землю. Стремление, с каким Терек рвется между неприступных скал, унося с собою обломки огромных камней, его ужасный рев, потрясающий твердые берега, его пена, вздымающаяся [17] искристыми брызгами, все это вместе приводит душу в какой-то благоговейный трепет. И возле этой картины осуществляющей, так сказать, идею о беспрерывных муках и неистовстве буйных страстей, стоят недвижные, бесстрастные, равнодушные ко всем переворотам громады гор. Им нет дела до того что Терек мечется как бешеный, как преступник силящийся сбросить с себя оковы и вырваться из темницы, они не сжалятся над его бесплодными усилиями; ставя ему в иных местах преграды, они как бы насмехаются его беснованию, он с яростью бросается к ногам их, кидает в них камнями, он думает сбить сильного противника, — но тщетно, — надменный враг с высоты своего величия указует ему путь, и могучий Терек, нетерпящий над собою никакого владычества, видя напрасными все свои усилия, оглашает всю окрестность воплем проклятий своих, и бросается с отчаянием по стезе ему предначертанной. Ветер, воющий в перерезывающих горы ущельях, как адский хохот демонов радующихся мучениям претерпеваемым на земле, дополняет эту картину. И что ж венчает ее? Безмятежное небо с яркими светилами. Утешительное зрелище для [18] смертного, милосердие Предвечного обещающего тишину и спокойствие. конец всем мучениям, не ложную пристань после самого бурного плавания. Вот истинная поэзия очищенная от всех людских мелочей и предрассудков. Тут человек стоит глазу на глаз с природой, с вечностью, не имея никаких других свидетелей кроме своей совести, этой частицы божества вложенной в него Тем, кто держит в Своей могучей деснице и лучезарный свод неба, и верхи гор, и мрачные недра земли. Повторяю, что тот, кто не почувствует перемены в нравственном существе своем при виде этих величественных картин, тот смело может вычеркнуть имя свое из книги рода человеческого, он должен прирасти к бесчувственным скалам; но нет, и камни не примут его, они бросят его в пучину Терека, который превратит в прах его кости, как слишком неявное одеяние для железной души!

Прошу читателя извинить меня, если он найдет мои восторги слишком пылкими и что еще хуже, слишком продолжительными. За все это конечно я должен отвечать, но впрочем начало этой главы кажется несколько оградило меня от обвинений, я сознался в своей [19] немощи и этим самым приобрел некоторое право на снисхождение. Я писал, пишу и буду писать всегда то, что чувствую и думаю. Счастлив был бы я если бы строки писанные мною нашли отголосок в чьем-нибудь сердце, в чьем-нибудь уме и заставили бы сказать: «он угадал мои мысли, он вынул их у меня из головы»! Безделицы хочу, не правда ли? На это могут возразить мне что всякий Автор находит своих читателей, что до сих пор не существовало ни одного человека, которой бы не нашел каких-нибудь людей, восхищающихся произведениями его пера. Для этого возражения есть у меня ответ; вот он: глупцы и невежи, по принятому мною раз навсегда мнению, не входят в состав рода человеческого, а составляют особенную касту, которую называю я говорящими животными: а потому когда я изъявляю желание понравиться кому-нибудь, то конечно об них нет речи.

И от чего же и как же мне не восхищаться, зачем не дать мне свободу лучшему моему качеству, лучшему украшению человека? И что был бы человек если бы отнять у него восторги, что был бы самый умный, самый ученый человек, если бы ни что не могло [20] привести его в одушевление? Вялый сброд всякой всячины без жизни, книга, в которой листы не сшиты, нельзя добраться толку!

Довольно, довольно! Вот Ларс, первая станция в горах. Не знаю с чем бы сравнить вид Ларса. Окруженный со всех сторон горами он представляет вид какого-то исполинского колодца, спущенного с неба, надобно почти лечь на спину, чтобы увидеть клочок неба, остальное все горы, покрытые кустарником или деревьями. Мрачность и таинственность этого места напоминает романы покойницы г-жи Радклиф. От Ларса, дорога идет вверх по Тереку в Казбек через Даргель; тут надобно остановиться. Надобно призвать на помощь всю дикую поэзию, чтобы дать понятие о том, что такое Даргель. Ущелье в этом месте суживается так, что остается место только для Терека и с одной стороны его место для проезда экипажа. Крутые повороты, которые Терек должен делать, будучи сжат в узких берегах, ужасные громады скал, которые висят над дорогой как бы выжидая доброй минуты, чтобы ринуться на дорогу и на реку, оглушающий шум валов Терека и падающих с него с горних вершин источников, все это слишком сильно [21] действует на воображение. Если бы придумав какой-нибудь сильный оркестр, который бы мог быть слышан при всем этом шуме, разыграть тут музыку волчьей долины из Волшебного Стрелка бессмертного Вебера, то конечно и слушатели и музыканты поступили бы после этого или в сумасшедший дом или на какое-нибудь кладбище. Надобно бы посоветовать г. де Бальзаку съездить на Кавказ и посетить Даргель для того, чтобы он мог перенести ужасные истории свои в эту ужасную природу. Одна только при этом случае беда: никто не поверит ужасам природы если упомянутый г. Бальзак перенесет туда ужасные приключения своих героев; подумают что это написано одно для другого и вспомнят известную басню о пастухе и о волке. Бедный г. де Бальзак как он выбивается из веры у своих читателей, хоть побожись так никто не поверит. В Казбеке путешественник отовсюду видит в разных видах разные Казбеки. Величавая гора Казбек возносит снежную вершину свою выше всех других гор, станция именуется Казбеком, деревня Казбеком, владетели ее суть Казбеки. Грузинские князья очень хорошие люди, которые исправно пьют Кахетинское вино. [22] Старик кн. Казбек, к которому я счел обязанностью .зайти с визитом, уверял меня, что я принадлежу к числу счастливейших людей в мире, потому что мне удалось видеть дедушку его без колпака, то есть, что в день моего приезда вершина горы Казбек не была окружена облаками и ярко и резко рисовалась на голубом своде неба, что по его же словам случается очень редко. Весь наш разговор происходил под открытым небом и несмотря на то, что я остался в Казбеке только нужное время для перепряжки лошадей, старый Грузин успел поподчивать меня отечественным вином своим, которое заставил меня пить из большой серебряной суповой ложки. От Казбека до Коби виды все такие же поэтические, тут надобно переправляться через реку называемую Бешеная Балка, это имя дано ей по делам, потому что весной и даже летом она надувается до невероятности, когда часть снега растает на горах, то переправа через нее делается чрезвычайно затруднительною, к тому же в этом месте бывают частые завалы; камни, снег и грязь валятся с гор и загромождают иногда всю дорогу. Всех этих чудес избавил меня Бог потому, что я проезжал по этой [23] дороге в начале Сентября, когда уже горы давно сбросили с себя излишнюю тягость, так что рассказываемое мною здесь известно мне, слава Аллаху, только по рассказам. Но я могу себе представить высокую поэзию падения камней и грязи с неба на голову путешественнику. Вообще должно сказать, что поэзия Кавказских гор была бы гораздо привлекательнее, если бы восхищаясь прелестями природы путешественник не чувствовал иногда невольного трепета при виде камней, которые не сочтут за грех придавить его к земле, и пропастей, которые так гостеприимно манят его в свои бездны. Сидя теперь в моем кабинете и видя Кавказ в перспективе на расстоянии 2500 верст, я могу забыть дурную и вижу только хорошую его сторону, но признаюсь, на местах, на все это глядишь как-то иначе.

Дорога от Коби до Кайшаура самая трудная, тут надобно перевалиться через Крестовую и Гуд горы, а это право не безделица. Кстати о Крестовой горе надобно рассказать то, что написал об ней один Французский путешественник кавалер Гамба (chevalier Ganrba). Для этого должно знать, что Крестовая гора получила свое название от каменного [24] креста водруженного на ее вершине. Помянутый кавалер Гамба проезжая через хребет Кавказа говорит между прочим, «что одна из достопримечательнейших гор через которые пролегает дорога, есть гора Св. Христофора (le mont St Christophe)». Из этого можно заключить, что путешествуя по чужой земле и не зная туземного языка, должно с большею осмотрительностью описывать то, что видишь, если не хочешь крестить православную Крестовую гору в гору Св. Христофора, каковой на всем земном Шаре, сколько мне известно, не существует. В следствие этого если бы я знал, где находится кавалер Гамба; я бы непременно уведомил его письменно об этом промахе, и сказал бы ему, чтобы он в следующем издании своей книги (если таковое потребуется, что сомнительно), вымарал слова «le mont St Christophe» и заменил бы их следующими, за правильность коих я ему поручусь: «la montagne de la Croix». Впрочем, кавалеру Гамба пришло бы еще сверх этого многое кое-что и поважнее поправить да переменить в своей книге, остальное не мое дело, о Крестовой горе пришлось к слову, так что я нехотя сделал доброе дело. [25]

Вид с Гуда восхитительный: с правой стороны дороги обрыв идет на несколько сот сажень; внизу течет река Арагва, по берегам ее разбросаны селения. Река представляет сверху вид узкой серебристой ленты, а дома кажутся ростом не более как с порядочную муху; зеленые луга и деревья оживляют эту картину, которая поистине заслуживает то название которое имеет она по Грузински и совсем не похожа на то, как Православные Pyccкие перевели его на свой отечественный язык. По Грузински эта долина называется Чертелъ, а Чертелъ значит Ангел, от чего и должно бы выдти Ангельская долина. В Русском переводе слово Чертелъ означает Чорта, а потому и долина носит название Чортовой: созвучие двух слов погубило прекрасное место, столкнуло чудесную долину с неба в ад. Это напоминает кавалера Гамбу. С появлением на сцену Арагвы все окружающие путешественника картины изменяют виды и колорит. Мрачность, дикость вся чертовщина Терекского ущелья исчезает, над головою не висят более скалы, голый, серый камень пропал, вместо него горы красуются кудрявыми деревьями которые без всякого страха, не подвергаясь головокружениям [26] растут себе на самых возвышенных вершинах. Арагва, светла как хрусталь, течет правда не лениво, но и не мечется как сумасшедшая подобно Тереку, не ставя ни в грош никого и ничего. Впрочем довольно понятно почему она вежливее Терека обходится с своими берегами: ей не зачем торопиться, ей очень весело катиться по прекрасным местам которые природа раскинула по ее дороге, зелень, горы, ущелья, аулы, стада, все это очень красиво, мило, куда ей спешитъ? Двадцать верст не доезжая до Тифлиса находится древний город Мцхет, бывший в старину местопребыванием Царей Грузинских. Теперь, в виде остатков прежней славы, существует большой сборный храм Мцхетский, возле него развалины древнего дворца Царей и их домовой церкви весьма похожей наружностью своею на собор. Прямо против собора на противоположном берегу Куры возвышенности покрыты роскошною зеленью и кустарником, а в лево за Арагвой стоит покинутый монастырь Креста, построенный тоже на подобие собора.

Основание Мцхета относится к временам баснословным Грузинской истории, предание гласит, что город построен Мцхетосом, [27] сыном Картлоса Царя Грузинского, правнука Ноева. Что же касается до построения собора, то оно восходит до III века по Р. Х. и это может казаться достоверным, потому что известно что в V веке Мцхет перестал уже быть столицею Грузии. Об этом будет говорено здесь ниже. Мцхет стоит в том самом месте, гдe Арагва впадает в Куру, и это соединение двух рек омывающих берега Мцхета обманывает глаз до того, что город кажется как бы построенным на острове. Мальтебрун уверяет, что мост, по которому в этом месте переезжают через Куру приписывают Помпею. Не знаю, откуда ученый географ заимствовал это предание. При всех улучшениях являющихся вместе с Арагвой, при всей поэзии гор, рек, деревьев etc., etc., должно по совести признаться, что все эти прелести и чудеса никак не могут противостоять ползущей в человеческую душу, от утомительной и медленной езды, скуке. В продолжении ста восьмидесяти верст, которые тащишься как ай горами, успеешь практически пройти вcе возможные формы и виды поэзии, которая так прискучит, что начинаешь наконец помышлять в виду громад Кавказа, о сраме! о ужас! о самом прозаическом [28] куске говядины, о самом прозаическом тюфяке и тому подобных самых прозаических предметах, которые воображение, подстрекаемое не удовлетворяемым аппетитом и ломом в костях, от спокойных ночлегов, рисует нам вместе с картиною города Тифлиса. И признаюсь, когда я таким образом усталый и голодный скитался по ущельям и вершинам гор, то помышление о Тифлисе поражало во мне всегда одни и те же мысли. Я смотрел на Тифлис не как на бывшую столицу Грузии, не как на полу-Азиатский и полу-Европейский город, а просто как на место где я наемся и высплюсь. Тифлис был для меня ни что иное как гостеприимный дом, на воротах которого я жадным глазом читал надпись крупными золотыми буквами:

«ВХОД В ТРАКТИР»

О слабость человеческая! воскликнут поэты. Действительно слабость, да что же делать, сытый голодного не разумеет.

По этим причинам, читатель не удивится моей необычайной радости при виде Тифлиса. От Гартискара, последней станции к городу, дорога довольно ровная, и отвыкнув от скорой езды, удивляешься, едва веришь глазам своим, когда увидишь Тифлис и вспомнишь что проехал 29 верст. [29] Ямщик спросил меня куда ехать? Имев на то время родственника в Тифлисе и зная что он живет в доме Комиссариатской Комиссии, я приказал направить путь к этому счастливому пункту. К великому сокрушению моему, пункт этот оказался очень отдаленным, т. е. находился в трех верстах по ту сторону города. Несносный жар, усталость от дороги, ворчанье ямщика, тихий бет лошадей, все это бесило меня до крайности, так что проехав весь Тифлис я его вовсе не видел, и сидя в коляске, наморщив лоб не мог понять как, почему и зачем Комиссариатская Комиссия выбежала за город. — Все эти умственные изыскания разлетались в прах в ту минуту, как я вошел в комнату моего родственника и после того, признаться, мне никогда и в ум не приходило думать о Комиссариaтскoй Комиссии.

Избавляю читателя от описания моего обеда, туалета и тому подобного, а ограничусь желанием всякому из моих ближних такого хорошего аппетита и крепкого сна, какими имел я счастье пользоваться в этот день. На другой день отправился я ранехонько по утру в баню: это обстоятельство, которое с первого взгляда кажется таким ничтожным [30] в сущности довольно важно, потому что Тифлисские бани принадлежат к числу самых замечательных вещей в городе.

На улицах было довольно еще пусто. Сонные Грузинки выползали на плоские крыши своих домов, купцы шли на базар открывать свои лавки. Нанятый мною извозчик в парных дрожках с необыкновенною ловкостью стремглав летел по узким и кривым улицам и переулкам, идущим то в гору, то под гору, и привез меня к Бебутовским баням. За рубль серебром отвели мне отдельную баню с принадлежащим к ней парильщиком. Чистота в банях замечательная. Горячая вода добывается из имеющегося тут серного источника, по чему и не нуждается в искусственном нагревании. Обширная мраморная ванна так мне понравилась, что, не говоря доброго слова, я с быстротою бросился в нее, но еще скорее выскочил оттуда испугавшись температуры воды: мне казалось что я сунулся в кипяток. Эта эволюция моя не понравилась парильщику, который довольно повелительным знаком вразумил меня, что надобно отправляться в ванну. Я было призадумался, но видя что он приближается ко мне и думая что он хочет силою посадить меня, [31] я счел приличнее сделать это как бы по доброй волe и потихоньку начал спускаться в горячую воду; на этот раз она показалась мне сноснее и но мере того, как тело мое ознакамливалось с нею, я начал сомневаться в истине первого моего предположения и наконец дошел до того, что с трудом мог расстаться с ванной, так мне было в ней приятно. Вышед из нее я попался в руки моего парильщика, который принялся тереть меня шерстяной рукавицей, слегка намоченной водою. По окончании этой церемонии он отправил меня не надолго в ванну, после чего начал меня намыливать посредством полотняного мешка, в который кладется кусок мыла, который трут намачивая водою, потом в отверстие, сделанное в мешке дунут, мешок надуется как пузырь и из паров полотна выступит наружу легкая и белая пена. Все это описывается очень длинно, а делается так скоро, что едва заметишь движения парильщика и только видишь, как эта легкая, прозрачная пена показывается на поверхности мешка и как теплый снег падает на тело производя чрезвычайно приятное ощущение. После этого снова идешь в ванну и тут уже начинается главная существенная [32] работа, полный курс банной гимнастики. Парильщик берет вас и обращается с вами совершенно как с вещью, ворочая во все стороны по своему произволу, вытягивает вам руки и ноги, ломает их в составах, трет, жмет, колотит по спине, по груди, по бокам, заставляет вас принимать самые странные положения; шум и треск ужасный; кажется не остается ни одной целой косточки; а между тем ничего не бывало. Вы не только не почувствуете ни малейшей боли, но напротив рады бы попросить его начать снова всю эту комедию. Надобно признаться, что статья бань доведена здесь до величайшей степени совершенства, и тот, кто побывал в Тифлисе, долго будет вздыхать по этом Азиатском наслаждении.