Из моих воспоминаний от 1812-го года до 1815-го года

Д. В. Душенкевич. «Из моих воспоминаний от 1812-го года до (1815-го года)». 1838 г.

Дмитрий Васильевич Душенкевич родился в семье дворян Херсонской губернии в 1797 г. В январе 1808 г. родители отдали 11-летнего сына во 2-й Кадетский корпус в Петербурге; через три года Душенкевич был выпущен унтер-офицером и определен в Симбирский пехотный полк, входивший в состав формировавшейся 27-й пехотной дивизии. Вместе с полком 15-летний юноша участвовал в важнейших сражениях Отечественной войны — при Красном, Смоленске, Бородине, Малоярославце. В битве при Бородине был ранен штыком в ногу. С января 1813 г. Душенкевич назначается старшим дивизионным адъютантом при командире 27-й дивизии генерал-лейтенанте Д. П. Неверовском, а когда последний в сражении под Лейпцигом был ранен, находился при сменившем его генерале М. Ф. Ставицком. В августе 1814 г. Душенкевич получил чин капитана; за Отечественную войну имел награды — ордена Св. Анны 3-го класса и Св. Владимира 4-й степени с бантом. В ноябре 1814 г. Душенкевича переводят в Чугуевский уланский полк, в рядах которого он и закончил кампанию 1814 г.

После окончания Отечественной войны военная служба Душенкевича продолжалась в Молдавии и южных губерниях России, по некоторым сведениям — в корпусе жандармов. Еще в 1840 г. он намеревался выйти в отставку, а в 1854-м жил уже в отставке в своем имении в Херсонской губернии. [Сведения о биографии Д. В. Душенкевича почерпнуты из его формулярного списка за 1812—1814 гг. (РГВИА. Ф. 104. Оп. 208а. Св. 44. Д. 12. Л. 12 об.) и писем Душенкевича к Н. Н. Муравьеву-Карскому (ОПИ ГИМ.Ф. 254. On. 1. Д. 366, 367, 369)].

Воспоминания Душенкевича хранятся в РГАЛИ, куда в свое время поступили из Гослитмузея. Рукопись представляет собой 18 листов писарского текста с правкой автора. Бумага формата 23 х 37 см, с фабричным тиснением в левом верхнем углу букв «1. Т» в овальном венке из листьев. Рукопись сшита в тетрадь, первый лист образует обложку, на обороте его — оглавление. Воспоминания не подписаны; лишь под оглавлением сделана помета: «1838-го года. Кишинев. Д.Д.» — тем же почерком, что и у авторской правки. Воспоминания состоят из «Предисловия», «Ведения», первой, второй и третьей «Тетрадей», соответственно относящихся к военным кампаниям 1812, 1813 и 1814—1815 гг. После «Третьей тетради» следует этюд «Взгляд на Кремль» и четыре «Анекдота», описывающих случаи из военной службы автора. Можно предположить, что Душенкевич намеревался продолжить свои воспоминания, так как в заголовке оставлено место для конечной даты: «Из моих воспоминаний от 1812-го года до…». Последовало ли продолжение, неизвестно; скорее всего, воспоминания остались незаконченными.

Осенью 1838 г. в газете «Русский инвалид» без указания имени автора в девяти номерах печатались отрывки воспоминаний Душенкевича. Они заинтересовали историка А. И. Михайловского-Данилевского. Редактор «Русского инвалида» А. Ф. Воейков сообщил ему, что рукопись получена от одного полковника (в письме от 14 декабря 1838 г. Воейков уточнял: подполковника), не желающего открыть своего имени, который «кажется, служит в корпусе жандармов». Воейков назвал и имя автора: Душенкевич (РГВИА. Ф. 241. Оп. 1. Д. 2. Л. 1; С.-Петербургское отделение Архива РАН. Ф. 295. Оп. 2. Д. 20. Л. 6).

В «Русском инвалиде» были напечатаны только сильно сокращенные «Предисловие», «Введение» и «Первая тетрадь». Хотя Воейков и уверял Михайловского-Данилевского, что рукопись содержит «лишь то, что Вы прочли в газете», это было не так, поскольку внешний вид сшитой полной рукописи воспоминаний, содержащей правку Воейкова, из которой было опубликовано только начало, исключает возможность того, что она передавалась в «Русский инвалид» частями.

Следует сказать особо о характере правки. Если авторская правка Душенкевича ограничивается вписыванием в оставленные переписчиком пробелы для французских фраз и исправлением грамматических ошибок, то правка Воейкова отстоит от авторского текста весьма далеко. В соответствии с патриархальными редакторскими нравами того времени Воейков вычеркивал и дописывал от себя целые абзацы, переставлял части текста и слова внутри фраз, давал к тексту свои примечания. Вот, например, какой вид приняла после правки редактора главка «Преследование французских войск»:

У Душенкевича

|

У Воейкова

… главные силы французов, простояв 40 ясных дней в бездействии (много времени утрачено), решительно повернули вспять в самое прекрасное время, до морозов, вопреки несправедливым, приписывающим окончание сей достопамятной, на многие веки примерной войны какому-то неосновательному случаю и морозам; забывая священные слова, полгода прежде перед целым светом обнаружившие намерение незабвенного Александра! | … главные силы французов, простояв 40 дней в бездействии (много времени истрачено), решительно повернули по своим пятам, в самую прекрасную погоду, до морозов. Вопреки несправедливому, обидному для нас мнению, будто бы мы всеми успехами этого знаменитого похода обязаны холоду и морозу: назовем Бородино и Малоярославец — и клеветники замолчат. Кто участвовал в этих двух побоищах, кто находился на левом крыле Бородинском, тот с чувством народной гордости может говорить: русские храбры и французы достойные их соперники!

Вычеркнув окончание последнего абзаца «Первой тетради» Душенкевича, Воейков заменил его своим и сделал к собственным словам «Господь Бог за молитвы моих родителей сподобил меня быть в рядах защитников Отечества» примечание: «Еще прекрасное выражение. Только русский мог сказать это.

В.» — т. е. отметил как «прекрасное выражение» слова, придуманные им самим.

18 октября 1962 г. в газете «Известия» под заголовком «Честь защищать Отечество. Из воспоминаний Д. Душенкевича, адъютанта генерала Неверовского» появились отрывки из «Первой тетради», относящиеся к сражению под Смоленском. Они имели подзаголовок «Публикуется впервые», хотя были напечатаны еще в 1838 г. в «Русском инвалиде». Основой для известинской публикации послужила рукопись, хранившаяся в РГАЛИ, в которой, однако, была сохранена вся редакторская правка Воейкова. Таким образом, в настоящем издании текст «Первой тетради» воспоминаний Душенкевича в первозданном виде, очищенный от редакторских искажений, печатается впервые. Вторая и третья «Тетради», «Взгляд на Кремль» и «Анекдоты» ранее не публиковались.

Нескольких слов в рукописи в местах, вычеркнутых Воейковым, восстановить не удалось или прочитаны они предположительно.

Воспоминания Душенкевича, написанные спустя четверть века после событий, о которых в них рассказано, остаются до сих пор единственным известным в исторической литературе последовательным изложением боевого пути 27-й дивизии на протяжении 1812—1814 гг. Младший офицер Душенкевич — 15-16-летний юноша, рядовой участник сражений, поэтому его взгляд на происходящие события локален, поле зрения несколько ограничено, он участвует в войне, по собственному выражению, «как капля в бурном океане». Свидетельства таких очевидцев не менее важны для историка, чем записки крупных военачальников, особенно если учесть, что Душенкевич лично принимал участие почти во всех ключевых сражениях Отечественной войны и заграничных походов.

Предисловие

Как бы ни был школьно образован юноша для военного поприща, он всегда является совершенным новичком в поле против неприятеля; но послушайте многих в беседе: они, схватив вершки, решительно риторствуют о тактике, стратегии, находя все прочее недостаточным их мнимо образованного внимания, порицая все почти распоряжения высших, в полной уверенности своих совершенств и правоте, — тогда, как сами пред подчиненными своими, явно и неохотно чувствуя крайнее недоверие, бывают младшими их товарищами, а не вожатыми при каждом боевом действии, не взирая преждевременным сведениям, на их месте пользы не приносящим, от чего множество вреда случается. Все в свое время и на своем месте только бывает хорошо. Каждый из нас, военных, должен прежде изучиться: быть предусмотрительным, осторожным, твердым, распорядительным днем и ночью, в разъезде, на пикете, пред взводом или эскадроном, ротою или баталионом примером благоразумного мужества; в случаях необыкновенных и превратных не теряться, но быть находчивым, знать свойства славного русского солдата, уметь пользоваться всем и везде к чести оружия и сбережению подчиненных. Это есть начало прочное, необходимое, приготовляющее службе много полезного, приобретаемое нарочитою опытностию и усердием только; кажется, потому, что не имеем, где и из чего прямо приблизительного, подробно познакомиться, ежели не со всеми, то с весьма многими непременно встречаемыми случаями быта военного, а из сего, смею предполагать, не бесполезно бы допустить журналы и анекдоты службы бывалых офицеров пробегать при самом вступлении молодому воину, который, шутя ознакомясь с неисчислимым множеством обстоятельств, удаленных из больших, высших военных творений, познав их занимательность, может сделаться от начала утешительною надеждою своих подчиненных и, конечно, воспользуется приятною выгодою их истинного уважения, доверенности и сожаления… часто влекущего за собою много зла.

Нельзя вдруг всем быть генералами и предводительствовать корпусами, — а кому судьба определила достичь оной степени, тот, имея верные, прочные первоначальные познания, найдет довольно времени и способов на полное, опытами врезанное, к духу времени приспособленное, усовершенствование себя в тактике и стратегии, продолжая службу, которую все начинаем службою офицерскою, то есть со взвода, роты, эскадрона и далее — и чтобы быть хорошим генералом, необходимо прежде быть опытным, способным во всех частях, хорошим офицером, из которых: славные партизаны, отличные полковые командиры, прочие, достойные истинной хвалы и уважения полезные люди выходят; будущий отличный генерал весьма виден в настоящем хорошем офицере, и наоборот, кто не был отличен в звании офицерском, тот едва ли займет с пользою место генерала, — это аксиома опыта, постоянно и неизменно сбывающаяся.

Введение

Начнем от самого начала: я родился 1797-го г., до 1807-го меня растили и учили по обычаям края и тогдашнего времени, то есть когда сделался я в состоянии оказывать шалости и непослушание, меня стали посылать к нашему сельскому дьячку, где обучался церковному чтению и приноравливался подтягивать клиросному гласу. Потом к учителю деревенскому в дом соседа отдан; откуда в уездный город к учителю детей генеральского шефа и казначею Елисаветградского гусарского полка поручику Сугакову; потом в дом генерала Орлова в с. Матасове; с его детьми малое время учился, потом в пансион и Елисаветградское уездное училище, перевели…, отсюда, благодаря учреждению Дворянского полка, дабы родители имели радость видеть скорее сына офицером, отец повез нас в Петербург и 1808-го г. старшего брата определил в тот полк, а меня в кадеты 2-го корпуса, где под благодетельным попечением начальствовавших я учился порядочно; в первый год шагнул через два класса, во второй год — один, в третий также, и стал в первом верхнем (офицерском); по фронту казался расторопным, за что нередко был удостоиваем одобрения и ласки блаженной памяти его высочества цесаревича Константина Павловича; ближайшим же начальством возведен 13-ти лет в унтер-офицеры гренадерской роты, а на 15-м, то есть 1811-го г., той же роты фельдфебелем. Где 600 чел. юношества дворян, там проказ… в деле довольно наказываемых; сам [же я] никогда не допустил себя ни до какого наказания, не будучи чужд шалостям, свойственным летам. Время, проведенное в кадетском корпусе, и теперь для меня вспоминать утешительно; наконец, последними днями 1811-го г., с товарищами своими, выдержавшими артиллерийский экзамен, в Зимнем дворце получили от обожаемого императора-благотворителя Александра поздравление подпоручиками вместо конной артиллерии, куда я себя прочил, нас всех одели на казенный щет в армейские мундиры и поспешно отправили в Москву для формирования там 27-й пехотной дивизии.

В чаду радости обыкновенной первого офицерского производства мы к новому 1812-му г. предстали в белокаменную матушку, не ведая, что с нею и нами будет в сем роковом, для всей Европы незабвенном периоде.

Первая тетрадь 1812-й г.

Формирование 27-й пехотной дивизии

В январе стали прибывать определенные для формирования 27-й пехотной дивизии люди и начальники; сих в Москве, последних с уважением всегда помню имена: начав, так сказать, чувствовать себя, а может статься хоть несколько быть полезным службе, следовательно и отечеству под их руководством, всю цену душевной признательности повергаю им. Да можно ли не приносить должной хвалы тем, кто в смутное время при надобности не более 4-х месяцев формировал дивизию, из 18-ти комплектных баталионов состоявшую, а по выступлении чрез 3 месяца, то есть 2-го августа, в первом сражении против многочисленного, непобедимым слывшего неприятеля, оказали примерный подвиг, свету известный… луч славы сынам России.

Генерал-майор Неверовский был командующим дивизиею. Командующие бригадами: 1-ю — флигель-адъютант, полковник Ставицкий; 2-ю — состоявший по армии полковник Княжнин1; 3-ю — флигель-адъютант, полковник Воейков2. Полками: Одесским пехотным — полковник Поту — лов3, Тарнопольским — полковник Титов4; Виленским — полковник Губерта5 и Симбирским — полковник Лошкарев6. Егерскими: 49-м — полковник Кологривов7 и 50-м — полковник Назимов8.

Поход 27-й дивизии.

Дивизия наша в самой Москве неусыпно формировалась; день и ночь разочтены были на произведение правильных учений; плоды трудов усердных были невероятны, вследствие которых главнокомандующий Москвы, гр. Гудович9, называл наши полки московскою гвардиею, и в начале мая выступила из Москвы дивизия, имея маршруты по полкам до границы польской. На самом походе не переставали начальники заботиться усовершенствованием образования своих частей, — каждый день во время перехода собирался баталион или полк и производил ученье. В таких занятиях прошли мы Смоленск, продолжая со всею беспечностью, при огромных обозах, двигаться к Минску, где, по прибытии Симбирского полка (в котором я служил) на дневку, неожиданная весть поразила всех, что неприятель в 15 верстах находится от нас. Полк наскоро собран из расположений квартирных к городу, ночь проведена под ружьем по местам, приличным военным обстоятельствам, а с рассветом нам велено итти к г. Несвижу, соединясь на пути с отрядом генерала Дорохова, в состав 2-й Западной армии к кн. Багратиону, предав обозы с излишней амуницией и запасами провианта огню, воде и алчности жидов, дабы ничего не досталось в руки французам. Все исполнено как нельзя лучше; мы, не видя в глаза неприятеля, очутились в лагере Дорохова, который, имея у себя легкий отряд, весьма недоволен был тяжелому товариществу доброго своего приятеля Неверовского; вскоре потом, целым уже составом двух отрядов прибыли к Несвижу, где нашли 2-ю армию проходившею чрез оный; к Могилеву 27-я дивизия прибыла в конце сражения; нас не вводили в оное; ночью производилось общее, суматошное, быстрое движение к Старому Быхову, там поспешная переправа и потом славное соединение армии 2-й с 1-ю у г. Смоленска; о сем чудно выдержанном марше россиянин имеет право сказать с благородною гордостью: по дорогам неудобопроходимым, воды гнилых болот, вонючие, даже красные, должно было иногда употреблять, в короткое время всею армиею такое расстояние пройти под носом неприятеля беспрерывным движением, поочередно делая привалы, с последним привалом головная колонна бьет подъем и следует далее, дело необыкновенно спешное, совершенное без потерь, в удивительным порядке; пользе, оным доставленной, летопись отечественная даст настоящую цену и определение точное. В исходе июля армии от Смоленска двинулись к своим назначениям, а 27-я дивизия, оставя 1-ю бригаду в охранении Смоленска и для хлебопечения, составом 4-х своих полков по 2 баталиона, да остатками 42-го Егерского и Орловского пехотного полков, вместе составлявших два баталиона, ротою пешей артиллерии, четырьмя эскадронами Харьковского драгунского полка и четырьмя сотнями казаков, отправлена под начальством генерала Неверовского в г. Красный отрядом наблюдательным, где, простояв несколько дней, мне удалось в продолжение оных видеть первый раз в жизни пленных израненных неприятелей.

Сражение при г. Красном августа 2-го.

2-го августа утром какое-то тайное в старших волнение внушило и нам, маленьким офицерам, внутреннее беспокойство; велено пораньше людям обедать, отправлять обозы и вьюки в Смоленск; наконец, оставив свои шалаши и город за плотиною на высотах, где нам, неопытным, прочитан предвестник имеющего быть: приказ, наставительно-одобрительный, дышавший благородным, воинственным самонадеянием; устроен был отряд в баталионные колонны с дистанциями, имея артиллерию в приличных местах, как надобность указывала. Вслед за тем, по ту сторону г. Красного явилась движущаяся против нас линия, соединяющая окрестный Краснинский лес с далеко виющимся Днепром. Многие тысячи щегольской французской кавалерии от местечка Ляды приближались к Красному. Парижские гусары подошли к оставленным нами шалашам; 12-фунтовая грянула в них раз и другой; оба выстрела весьма удачно встретили гостей, которые тотчас отошли на дистанцию из-под оных; а конные егеря, спешась, славно кинулись в город на наш 49-й Егерский полк, там в засаде находившийся, и началась жаркая перестрелка в самом городе. В это время генерал Неверовский, видя несоразмерность превосходства сил приблизившегося неприятеля и зная невыгоды дороги, нам к отступлению предстоящей, велел 50-му Егерскому полку, соединясь с 2-мя орудиями Донской артиллерии, под его начальством бывших, форсированно итти занять назначенную им позицию в 16-ти верстах от Красного, где положил решительно остановить натиск неприятеля. Между тем, заметя, что французы, усиливая нападение города, послали вниз по реке к Днепру искать бродов, и открыв оные верстах в 5-ти от Красного, предпринимали обходить нас, мы должны были перейти опасное для себя дефиле, 3 версты от города отстоящее; едва окончили сию переправу, куда и 49-й Егерский полк, много потерпевший, присоединился, и устроились на поле с днепровской стороны у большой дороги в общее каре, как неприятель уже готовил нам с двух сторон дивизионы для формальной атаки. Кто на своем веку попал для первого раза в жаркий, шумный и опасный бой, тот может представить чувства воина моих лет; мне все казалось каким-то непонятным явлением, чувствовал, что я жив, видел все вокруг меня происходящее, но не постигал, как, когда и чем вся ужасная, неизъяснимая эта кутерьма кончится? Мне и теперь живо представляется Неверовский, объезжающий вокруг каре с обнаженною шпагою и при самом приближении несущейся атакою кавалерии, повторяющего голосом уверенного в своих подчиненных начальника: «Ребята! Помните же, чему вас учили в Москве, поступайте так и никакая кавалерия не победит вас, не торопитесь в пальбе, стреляйте метко во фронт неприятеля; третья шеренга — передавай ружья как следует, и никто не смей начинать без моей команды „тревога“». Все было выполнено, неприятель, с двух сторон летящий, в одно мгновение опрокинувший драгун, изрубивший половину артиллерии и ее прикрытие, с самонадеянием на пехоту торжественно стремившийся, подпущен на ближайший ружейный выстрел; каре, не внимая окружавшему его бурному смятению сбитых и быстро преследуемых, безмолвно, стройно стояло, как стена. Загремело повеление «Тревога!!!», барабаны подхватили оную, батальный прицельный огонь покатился быстрою дробью — и вмиг надменные враги с их лошадьми вокруг каре устлали землю, на рубеже стыка своего; один полковник, сопровожденный несколькими удальцами, в вихре боя преследуемых, домчались к углу каре и пали на штыках; линии же атакующие, получа неимоверно славный ружейный отпор, быстро повернули назад и ускакали в великом смятении с изрядною потерею. Ударен отбой пальбе, Неверовский, как герой, приветствовал подчиненных своих: «Видите, ребята, — говорил он в восторге, — как легко исполняющей свою обязанность стройной пехоте побеждать кавалерию; благодарю вас и поздравляю!». Единодушное, беспрерывное «Ура!» и «Ради стараться!» раздавались ему в ответ и взаимное поздравление.

Напрасно французская кавалерия предпринимала новые атаки, переменяя свои дивизионы; они уже шутя отражаемы были. «Первый шаг дорог» — и словно ознаменован! Так с двух пополудни до 7-ми час. вечера, иногда поражая нашими же картечами захваченной артиллерии, конвоировали нас массы удивленных французов. На сем походе нашего отступления копны с плетеным забором, встреченные нами, и плотина, коих обойти невозможно было, причинили неизбежную, но незначительную потерю в людях, которые без тех препятствий остались бы во фронте; но всякой при сем случае убитый, раненый или окруженный пленный верно пятью французами оплачивался. Вот первая встреча новоформированных воинов России числом 5 тыс. против 25-ти тыс. тщеславной кавалерии под предводительством громких маршалов Франции с определением роковым самого Наполеона: «Уничтожить наш незначущий отряд», в котором и я имел честь остаться неуничтоженным, получа первый урок на смертоносном театре военной славы 1812-го г. августа 2-го. Мы дошли пред захождением солнца до позиции, занятой, как назначено было 50-му Егерскому полку; там остановлено преследование; отдохнув несколько, двинулись ночью и с рассветом подошли к Смоленску. Пусть рассуждают о сем враги наши.

Сражение при г. Смоленске августа 4-го и 5-го.

День и ночь провели в поле, охраняя Смоленск и ожидая неприятеля, который слишком, однако, был осторожен, не налегал до 4-го августа, а сего числа происходила близь города местами порядочная перестрелка,

в продолжении которой я видел славную черту смолян, углубившуюся в памяти моей: граждане обоих полов стремились за стены к полям боя; хватали на руки раненых, срывали с себя одежды, обвязывали их раны оными, орошая слезами усердного сожаления, и уносили в город с мест опасных; следующая ночь проведена покойно; на другой день, 5-го августа, закипела осада Смоленска.

Генерал Раевский, наш командир, под начальством коего мы в Смоленской битве находились, был весьма доволен нашими действиями и в рассыпном бою, выхваляя воинов сими словами: «Ай, новички, молодцы, чудо, как с французами ознакомились». Эту лестную похвалу мне удалось самому слышать: будучи в стрелках за немецкою киркою, был посылай на батарею, где находился генерал Раевский.

В 10 час. утра по Киевской дороге долго вздымалась густая пыль, — корпус маршала Даву, приближаясь, поворачивал направо, к лесу, дефилируя в глазах наших мимо выехавшего навстречу оному Наполеона; их «Vive L’Empereur!» долетало до нас, и подтвреждение передовой французской цепи удостоверили о том. В час пополудни началось общее наступление. Сражение жаркое в день осады Смоленска многосложно и разнообразно; позволю себе припомнить только то виденное, в котором сам был участвующим. Нам приказано шаг за шагом с боем отступать к Малаховским воротам; когда же, по свершении отступления нашего, французы заняли форштат и поместились в домах, из которых стреляли по нас, стоящих на эспланаде, Неверовский приказал уничтожить там засевшего неприятеля и сжечь форштат; охотники, взяв палительные у артиллеристов свечи, подбежали к домам, зажгли оные и в ту же минуту атаковали каждый дом. Французы с поляками, там находившиеся, редко который спасся. Наши солдаты брали в плен некоторых французов, но все поляки были жертвами мщения и презрения. Сражение повсюду усиливалось более и более; за уничтожением форштата французы пытались открытою силою — дистанционными колоннами, беглым маршем стройно подведенными, атаковать наши ворота, но общий голос «Ребята, в штыки! Ура!» опрометью поворотил французских удальцов за сгоревший форштат, в овраги, там находившиеся, после чего они начали бомбардировать город, а нам велено взобраться на стены, оный окружающие.

Какому ужасному смятению внутри стен был я свидетель: жители, прежде надеявшиеся отражения неприятеля, оставались в городе, но сегодняшнею жестокою усиленною атакою убедились, что завтра город не будет наш. В слезах отчаяния кидались в храм Божией матери, там молятся на коленях, потом спешат домой, берут рыдающие семейства, оставляя жилища свои, и в расстройстве крайнем отправляются через мост. Сколько слез! Сколько стонов и нещастий, наконец, сколько жертв и крови!!

Мы с трудом взобрались на стены по обрушенным самим временем ходам, заняли все бойницы и какую величественно-грозную картину обозревали! Начинало вечереть; пыл сражения вокруг не укрощался; превращенный в пепел форштат, как пламенное озеро разделял нас от французских полчищ, густо обнявших и почти непрестанно порывающихся занять Смоленск; во многих местах пылал уже древний город, а догорающие башни стен его с треском и шумом сильным валились на нас, окружавших оные. Поистине виды жалостные со всех сторон поражали глаза и сердце россиян. Наконец, наступила ночь, бой общий прекратился, кроме стражи, в цепи местами делали порывы.

В час пополудни нам приказано с такою осторожностию оставить стены, чтобы неприятель того не заметил; и потом провели нас по опустошенному городу к мосту на Днепр, устланному соломою, с другими заготовлениями для сожжения оного. Пред рассветом мост запылал, французы [в] ту минуту бросились с музыкою атаковать, но, не нашед никого, кроме отступающих, в ариергард оставленных казаков, превратили атаку на парадное вступление в обгорелые стены полуразрушенного Смоленска; наши же войска пошли от него далее, с кручиною, даже приметным ропотом.

Сражение при с. Бородине августа 26-го.

Чрез две недели остановлены мы на поле Бородинском, и велено заняться построением некоторых укреплений. Здесь ожидали нас резервы на пополнение в полках потери людей, бывшими сражениями происшедшей, которых разместить не замедлили. В последних линиях, на высотах резерва, вдали видны нам были новые колонны Московского ополчения, к армии прибывшие. До 26-го августа все было тихо и покойно; сего же утра объявлено, что главнокомандующий, кн. Голенищев-Кутузов будет объезжать войска, дабы со всеми ими познакомиться, — и часу в 8-м он уже явился у нашего бивачного лагеря. Фронт поставлен без всех церемоний, наскоро; к нам тихо подъехал в сюртуке и белой фуражке заслуженный, которого мы еще ни разу не видели, старец, со всею своею свитою; он поздоровался тоном отеческим и ласково сказал: «Ребята, сегодня придется вам защищать землю родную; надо служить верою и правдою до последней капли крови; каждый полк будет употреблен в дело; вас будут сменять, как часовых, чрез каждые два часа; я надеюсь на вас, Бог нам да поможет! Отслужить молебен». — «Ради стараться!» — закричали с упованием и глубоко тронутые, и единодушное «Ура!» сопровождало чтимого вождя далее.

Часов в 10 отдаленные выстрелы начали шибко приближаться и усиливаться; по линиям войск раздалась команда «к ружью», все стало во фронт, сомкнули колонны и повели. Нам в удел достался левый фланг позиции; лес заняли наши егеря, за оным строилась кавалерия, промежуток от леса до редута Шевардинского занимали нашей же дивизии пехотные полки; направо от редута, по отлогому пространству также строились войска в определенную линию, на средину которой по большой дороге отступал наш ариергард. Колоцкий монастырь запылал, французские колонны быстро из оного раздвигались вправо и влево, продолжая преследовать сильно наш ариергард; сражение там кипело при различных движениях несколько часов; наш фланг все то время оставлен в покое. Часу во втором, под прикрытием небольших возвышений, пред нашим флангом находившихся, французы, устроив сильные батареи со множеством густых колонн, выслали охотников вперед, и вдруг, выбежав из-за высот, рванулись на нас, предшествуемые адским огнем многочисленной своей артиллерии; от сего застонала родная земля под нами, ее верными защитниками. Чрезмерное превосходство сил неприятельских заставило двинуть встречу им гренадерские полки, за нами находившиеся, которые, покуда к нам подошли, уже мы были засыпаны с редутом нашими гранадами, ядрами, картечью и пулями. Гренадеры, пред полками коих священники в облачении, с крестом в руках, шли истинно в страх врагам — геройски, у каждого в глазах сверкала слеза чистой веры, а на лице готовность сразить и умереть. Едва поравнялись они с батареею, как у всех нас настал штыковой бой; то опрокидывали мы штыками, то артиллерия и кавалерия французские атаковали нас. Это не сражение, но сущее побоище тут происходило; гладкое до сего поле приняло вид нивы, вспаханной от перекрестного рикошетного огня; ядра, гранады и картечи роями влетали в колонны наши или пороли землю пред нами, вздымая оную, засыпая фронт. Как ни противустояли усердно-верные сыны России, но несообразное преимущество сил неприятельских поверхностию своею к вечеру захватило батарею нашу с орудиями; ужаснейшее сражение на сем небольшом пространстве продолжалось до глубокого вечера с равным упорством, потом утихло. Часу в 10-м ночи нам велено было освободить нашего фланга захваченную неприятелем батарею, охраняемую сильно; владеющие ею сделали нам встречу жесточайшую, но мы штыками в несколько минут свое доказали — отняли редут обратно при значительной потере офицеров и нижних чинов с обоих сторон. В то же время догоравшие стога, зажженные вечером во время боя, правее нас, помогли нам заметить, что сильная неприятельская колонна шла косвенно направлению, вероятно с тем, чтобы, отрезав нас, атаковать в тыл или с другою какою целью. Неверовский, поворотив свои полки направо, приведя мгновенно их в порядок, приказал Симбирскому, открыв полки, порох с оных долой, итти без выстрела и шума опять в штыки на ту колонну. Полк наш, с мертвой тишиною приближаясь к оной, напав незапно и решительно во фланг, жестокое нанес поражение. Французы, оставя свое предприятие, в величайшем беспорядке бросились назад, мы смешались с ними, перекололи множество, преследовали, взяли одну фуру с медицинскими запасами, другую с белыми сухарями и две пушки, продолжая уничтожать далее. Усталый, от трех часов пополудни беспрерывно в бою жарком находящийся, наш полк кричал дать в помощь кавалерию; Орденский кирасирский полк уже мчался по следам нашим; мы продолжали свое дело, не внимая шуму и гулу колонны кирасирской, пока голос начальства не пронесся: «Ребята, место кавалерии, раздайсь, раздайсь!». Пропустив кавалерию, [мы] остановились, и на сем кончились действия наши 26-го августа. Бригадный наш командир полковник Княжнин; шеф полка Лошкарев и прочие все штаб-офицеры до одного в нашем (Симбирском) полку переранены жестоко, из обер-офицеров только 3 осталось невредимых, прочие кто убит, кто ранен; я также в сем последнем действии, благодаря Всевышнего! на земле родной удостоен пролить кровь. Нас всех повели, некоторых понесли в руки медикам, и ночью же отправлены транспорты раненых в Москву.

Картина ночи и путь до Москвы представляли однообразное общее уныние, подобное невольному ропоту, рождающемуся при виде длинных обозов и перевязок множества, не только раненых, даже до уничтожения переуродованных людей; нельзя не удивиться, в каком порядке раненые транспортируемы и удовлетворяемы были всем. На третий день нас доставили в опустевшую Москву, чрез всю столицу провезли и поместили во Вдовьем доме, где всего в изобилии, даже излишестве заготовлено, чего бы кто из раненых не пожелал. В довольстве и покое мы забыли о неприятеле. Уже 31-го августа видно нам стало пространное зарево над Воробьевыми горами, но оно нас не беспокоило. Уверенность, что французская армия под Москвой рассыплется, как волна при гранитном утесе, в общем духе господствовала и рассеивала опасения; болели только о том каждый из нас душевно, что не в состоянии при сем решительном, желаемом всеми бое оказать хотя бы последнюю услугу отечеству жертвою самой жизни, но такими мечтами нам недолго досталось утешаться.

Москва. 2-го сентября.

Едва утреннего солнца яркие лучи осветили 2-го сентября окна наши, директор, или наблюдавший за больницами гр. Толстой принес самую пасмурную весть. Короткими словами он предложил нам: на приготовленных во дворе подводах спасаться в г. Владимир. «А французы сегодня вступают в Москву», — прибавил он, залившись слезами, и вышел, рыдая горько. Всякой может себе представить, что делалось в таком разе между тысячью ранеными штаб- и обер-офицерами. Этот час смятения, воплей общих и разительные преждевременные кончины беспомощных тяжелораненных налагает молчание!

Я с одним товарищем, почти выздоровевшим от раны, в Смоленском сражении полученной, рассудили лучше итти в полк и там долечиваться, нежели пуститься Бог весть куда по госпиталям. Сказано и сделано; я с костылем, а он, не имея в нем нужды, пошли вдоль Москвы, по направлению к Воробьевым горам, долго бродили по улицам, отдыхая поневоле, звуки музыки и барабанов указывали нам путь, где войска проходят; с помощию их, встретив какую-то артиллерийскую роту, вышли при ней за Москву в немой скорби от неразумения происходящего.

За заставой, в небольшом отдалении стояла кавалерия наша левее дороги, как бы блокируя Москву; по дороге и по полям правее оной, во множестве колон отступала армия с многочисленными военными и гражданскими обозами, под прикрытием той, спешенной, но готовой к бою кавалерии; в колоннах войск общая скорбь и тихий унылый говор отзывался. На дороге же между артиллериею, экипажами и обозами крик, слезы, волнения необъяснимые раздавались, поспешая удаляться от Москвы. Я с товарищем моим шли по-над рвами дороги; приближаясь к кавалерии, заметил, что к дороге примыкал Елисаветградский гусарский полк, в котором старший брат мой служил тогда поручиком; о чем объяснясь товарищу своему, мы подавались к офицеру, стоящему на самой тропинке пути нашего. Подойдя ближе, всматриваюсь, и с дружескою радостью кидаюсь в объятия брата, который меня при общем волнении и неожиданности странного случая и виде, в котором встретил, не узнавал, — я был с костылем, окутанною ногою и карманным платком прикрытой головой, потеряв свой убор в бородинском ночном смятении; свидевшись истинно по-братски, он видел во мне дитя, раненое, пешее, без всяких способов; первый вопрос был: «Где ранен?», а с ним вместе предложение взять его запасную верховую лошадь и остаться у него в эскадроне; не успел еще обдумать, на что решиться, хотя видел великое преимущество сесть на коня с больною ногою и быть во всем обеспеченным, как прокричали кавалерии команду «Садись!» Генерал Всеволжский11, шеф того же полка, скакавший из передовой цепи, приказал готовиться к встрече неприятеля и велел немедленно все стоги, на сем поле находившиеся, зажечь; в ту же минуту кой-где французы стали показываться из Москвы, и начиналась местами перестрелка фланкерская. Не имея времени медлить в решимости, опасаясь удалиться с гусарами от своего корпуса, я отказался от всего предложенного мне братом, дабы скорей явиться в полк, и, приняв от него только фуражку на голову, обмениваясь братскими прощальными чувствами, он поскакал к своему фронту, а я продолжал мой шаткий марш. Уже вечерело, мы с товарищем прошли еще не более 2-х или 3-х верст, как гул и треск, подобный чему-то необыкновенно ужасному, поразил всех; оборотясь на звук, увидели поднявшийся над Москвою взрыв: лопающиеся во множестве бомбы, гранады и сильное пламя освещали средину столицы, оставляемую ее верными сынами. Войска все продолжали удаляться; наступила ночь, мало-помалу утихал прежний неимоверный шум. Поутру все приняло другой вид и порядок. Нам пощастливилось отыскать обоз нашего корпуса, а потом своего полка, при котором мы были призрены. Лекарь пользовал меня три недели; между тем перестали войска и обозы двигаться с места на место, все заняло постоянные места.