Офицерские записки, или Воспоминания о походах 1812, 1813 и 1814 гг… (Голицын) — ДО

ОФИЦЕРСКІЯ ЗАПИСКИ, или ВОСПОМИНАНІЯ О ПОХОДАХЪ 1812, 1813 и 1814 годовъ.

КНЯЗЯ Н. Б: ГОЛИЦЫНА.

Et quorum pars minima fui.

МОСКВА. ВЪ ТИПОГРАФІИ АВГУСТА СЕМЕНА, при Императорской Медико-Хирургической Академіи. 1838

1812 ГОДЪ.

Не намъ не намъ а имени Твоему.

Справедливо говорятъ, что воспоминанія молодости услаждаютъ старость, въ особенности когда они относятся къ важнымъ и знаменитымъ въ Исторіи событіямъ. Но какая Эпоха можетъ представить болѣе такихъ событій, чѣмъ краткій промежутокъ времени который отдѣляетъ лѣто 1842 отъ вѣсны 1812? Много вѣковъ потонуло въ прошедшемъ, много потонетъ въ будущемъ, но вѣрно ни въ одномъ изъ нихъ не было и не будетъ двухъ лѣтъ такихъ полныхъ и чудныхъ. Онѣ заключаютъ въ нѣдрахъ своихъ цѣлую сокровищницу наставленій, открытую для каждаго мыслящаго человѣка, который захочетъ изучишь уроки, данные тогда Провидѣніемъ человѣчеству. Счастливый въ моемъ ничтожествѣ тѣмъ, что я самъ былъ пылинкою въ составѣ огромныхъ орудій, которыми дѣйствовало Провидѣніе для достиженія своей цѣли, я всегда съ неизъяснимымъ удовольствіемъ переношусь мысленно къ тому времени, когда минутныя бѣдствія, постигшія мое отечество, уступили мѣсто торжествамъ и славѣ, тѣмъ болѣе чистой, что мы великодушно отплатили за покушеніе завоевать насъ, освобожденіемъ народовъ, упадавшихъ подъ тягостью владычества Наполеона. О, слава, безсмертная слава, великому Государю, котораго Богъ назначилъ быть исполнителемъ высокихъ своихъ предначертаній, потому что онъ былъ на то и достойнѣйшій. Александръ, котораго потомство поставитъ выше всѣхъ тѣхъ великихъ мужей, которыхъ Исторія передала намъ однѣ только знаменитыя дѣянія, первый показалъ вселенной, изумленной толикими доблестями, что настоящая слава состоитъ въ великодушіи, правосудіи и кротости и что для одержанія побѣды въ правомъ дѣлѣ, вѣра, молитва, и упованіе на помощь Всевышняго, дѣйствительнѣе могущества властолюбца, располагающаго безчисленными средствами. Эти чувства, которыя одушевляли всѣхъ тѣхъ, которые имѣли счастіе участвовать въ этихъ незабвенныхъ походахъ, возродились въ сердцахъ нашихъ посреди достопамятныхъ произшествій, которыхъ мы были очевидцами, и для полнаго уразумленія характера этой эпохи необходимо прислушаться къ біеніямъ Русскаго сердца при каждомъ переворотѣ столь занимательной политической драмы, которой театромъ была Европа. Если я берусь за перо, то болѣе для того чтобы передать читателямъ впечатлѣнія, возбужденныя во мнѣ тѣми достопамятными событіями, которыхъ былъ свидѣтелемъ, «et quorum pars minima fui». Въ моихъ очеркахъ не должно искать ни ученыхъ стратегическихъ разборовъ, ни картинъ общихъ военныхъ дѣйствій. Другіе съ отличнымъ успѣхомъ совершили этотъ трудъ; я намѣренъ помѣстить здѣсь одни только тѣ обстоятельства, которыя сбылись въ моихъ глазахъ, обрисовать ихъ физіономію, и дать отчетъ въ чувствахъ, которыя онѣ во мнѣ возбуждали.

Когда вѣсть о вторженіи несмѣтныхъ полчищъ Наполеона разнеслась по Россіи, можно сказать, что одно чувство одушевило всѣ сердца, приверженныя къ Царю и Отечеству. Не скрывая отъ себя всю опасность угрожающую отечеству наводненному многочисленными и привыкшими къ побѣдѣ арміями, подъ предводительствомъ самаго знаменитаго и опытнаго полководца, предъ которымъ уже со страхомъ пали многія Европейскія державы, оставалось каждому изъ насъ принесши, въ жертву родинѣ, свою жизнь и достояніе, предоставляя Богу обратить этотъ порывъ священнаго чувства къ торжеству правосудія. Проникнутый такимъ же чувствованіемъ, я оставилъ деревню, гдѣ жилъ, и поспѣшилъ въ С. Петербургъ просишь о назначеніи въ дѣйствующую армію, мало заботясь о выгодахъ, которыя предстояли мнѣ, или нѣтъ при опредѣленіи въ службу.

Я выѣхалъ изъ этой столицы 5-го Іюля. Назначеніе мое было въ главную квартиру второй арміи, которою тогда командовалъ генералъ отъ инфантеріи Князь Багратіонъ. Въ то время первая армія, подъ начальствомъ генерала Барклая де-Толли, находилась въ укрѣпленномъ лагерѣ при Дриссѣ, а вторая вступивъ изъ своихъ квартеръ въ Волынской Губерніи, подвигалась для соединенія съ нею. Такое расположеніе обѣихъ армій поставило меня въ необходимость примкнуть къ первой и слѣдовать за нею до предполагаемаго соединенія. Я сначала направилъ путь на Дриссу, но узнавъ дорогою, что армія двинулась оттуда къ Витебску, своротилъ на Полоцкъ, и нагналъ ее въ то самое время, когда происходила кровавая битва подъ Островнымъ.

Изъ всѣхъ впечатлѣній, поражающихъ неопытнаго молодаго человѣка, при вступленіи его на военное поприще, я не думаю, чтобы какое либо могло сравниться съ тѣмъ, которое ожидало меня къ самому пріѣзду. Чтобы не сбиться съ дороги, я ѣхалъ но направленію отзывающихся вдали пушечныхъ выстрѣловъ, и приближаясь къ полю сраженія, первая картина, которая представилась моимъ глазамъ, были раненые, принужденные оставитъ бой, чтобы искать врачебной помощи. Разрубленные черепы, отрѣзанныя руки и ноги, вопль страждущихъ, смерть, грозившая этимъ несчастнымъ, которые за минуту до того были здоровы и не ожидали такой участи, — все это такъ меня взволновало, что слезы ручьемъ брызнули изъ глазъ, и я долженъ былъ удалишься отъ зрѣлища, нестерпимаго для семнадцати-лѣтняго юноши. — Впослѣдствіи, мнѣ часто случалось быть свидѣтелемъ гораздо ужаснѣйшихъ картинъ разрушенія, по никогда уже не чувствовалъ я того, что ощутилъ въ это время.

Два брата мои служили въ лейбъ гвардіи конномъ полку, я присоединился къ нимъ до встрѣчи со второю арміею. Жаръ былъ нестерпимый; войска шли день и ночь, отдыхали на привалахъ по два или по три часа, и потомъ снова продолжали путь. Такимъ образомъ дошли мы до Смоленска, подъ стѣнами котораго явились въ концѣ Іюля. Князь Багратіонъ прибылъ туда почти въ тоже время. Соединеніе Русскихъ армій не могло совершиться съ большимъ успѣхомъ: одинъ день разницы могъ бы имѣть самыя гибельныя послѣдствія. Такое счастливое соединеніе двухъ армій, не смотря на всѣ усилія непріятеля, представилось мнѣ тогда же, какъ знакъ особаго расположенія Провиденія къ будущему успѣху нашего оружія. Я тотчасъ явился къ Князю Багратіону, который принялъ меня съ особенною ласкою, и оставилъ при себѣ на ординарцахъ. — Дивизія Генерала Невѣровскаго, сбитая превосходными силами изъ подъ Краснаго, предвѣщала, что Смоленскъ скоро будетъ предметомъ всѣхъ непріятельскихъ усилій. Не входило въ планъ главнокомандующаго Барклая-де-Толли датъ генеральнаго сраженія, но ему необходимо было удержать на нѣсколько времени Смоленскъ за собою, для того чтобы армія могла совершишь свое дальнѣйшее отступленіе: это дѣло поручено было Генералу Раевскому. Во время пребыванія нашего въ Смоленскѣ я былъ свидѣтелемъ одной сцены, о которой упоминаю только для того, чтобы показать, что кромѣ внѣшнихъ враговъ, у насъ были еще другіе.

Офицеръ, присланный отъ Генерала Невѣровскаго съ извѣстіемъ объ его пораженіи, привезъ съ собою шкатулку, сначала разбитую, потомъ запечатанную. Съ нимъ пріѣхали пожилой мужчина въ губернскомъ мундирѣ, съ Аннинскимъ крестомъ на шеѣ, и его осьмнадцати лѣтній сынъ. Шкатулку отнесли въ кабинетъ главнокомандующаго, а два незнакомца остались съ нами въ пріемной залѣ. Черезъ четьверть часа дверь кабинета отворяется; Князь Багратіонъ съ грознымъ гидомъ выходитъ къ старшему изъ пріѣзжихъ, и не говоря ни слова, срываетъ съ него Аннинскій крестъ, тогда отецъ и сынъ съ воплемъ бросились ему въ ноги, по дѣло кончилось тѣмъ, что Князь приказалъ взять ихъ обоихъ подъ стражу. Я неимѣлъ въ послѣдствіи случая узнать, чѣмъ рѣшилась участь этихъ несчастныхъ, но это обстоятельство уже тогда убѣдило насъ въ существованіи измѣнниковъ, въ провинціяхъ присоединенныхъ отъ Польши къ Россіи.

Подъ Смоленскимъ Я и 5 Августа происходила упорная битва, между тѣмъ какъ обѣ арміи отступали къ Дорогобужу. 6-го числа городъ былъ очищенъ при чемъ увезена и икона Смоленской Божіей Матери; а 7-го, первая армія выдержала жаркое сраженіе при Валуніиной горѣ. Вторая шла параллельно съ нею въ направленіи къ Вязьмѣ.

Приближаясь къ Гжатску, мы узнали о прибытіи новаго Главнокомандующаго, и всѣ съ нетерпѣніемъ стали готовишься къ битвѣ. Кутузовъ чувствовалъ необходимость дать генеральное сраженіе не доходя до Москвы, тѣмъ болѣе, что Французская армія во всякомъ случаѣ должна была претерпѣть большой уронъ, котораго ей невозможно было замѣнить, тогда какъ мы ежедневно усиливались подкрѣпленіями, подходившими со всѣхъ сторонъ государства. Мѣстомъ для битвы было избрано Бородинское поле, въ девяти верстахъ отъ Можайска.

Арріергардныя дѣла съ нѣкотораго времени становились упорнѣе: 24-го числа Августа въ направленіи отъ Колоцкаго монастыря къ деревнѣ Шевардиной, большая часть арміи Князя Багратіона вступила въ бой. Битва была кровопролитная и продолжалась до поздней ночи. Нѣсколько орудій были отбиты у непріятеля, мы лишились части своихъ, но самая кровавая схватка завязалась у деревни Шевардиной. Здѣсь мнѣ представилась ужасная картина обоюднаго ожесточенія, которой впослѣдствіи нигдѣ не встрѣчалъ. Сражавшіеся баталіоны, Рускіе и Французскіе, съ растянутымъ Фронтомъ раздѣленные только крутымъ, но узкимъ оврагомъ, который не позволялъ имъ дѣйствовать холоднымъ оружіемъ, подходили на самое близкое разстояніе, открывали одинъ по другому бѣглый огонь, и продолжали эту убійственную перестрѣлку до тѣхъ поръ, пока смерть не разметала рядовъ съ обѣихъ сторонъ. Еще разительнѣе стало это зрѣлище подъ вечеръ, когда ружейные выстрѣлы сверкали въ темнотѣ какъ молніи, сначала очень густо, потомъ рѣже и рѣже покуда все утихло, по недостатку сражающихся.

То было первое дѣйствительное жаркое сраженіе, въ которомъ мнѣ случилось участвовать, и я счастливо отдѣлался отъ такой опасности только контузіею въ лобъ, причиненной пулею, которая пролетѣла черезъ мою фуражку. Тутъ я имѣлъ случай испытать какъ впечатленія могутъ быть различны смотря по обстоятельствамъ, въ которыхъ мы находимся. Когда по пріѣздѣ моемъ въ армію, я былъ такъ неожиданно пораженъ зрѣлищемъ всѣхъ раненныхъ, сдѣлавшихся жертвою битвы подъ Островнымъ, то мнѣ представилось какъ будто бы невозможно возвратишься съ поля сраженія иначе какъ въ подобномъ положеніи. Но когда я шутъ испыталъ на себѣ, что можно выдержать самый смертоносный огонь, и остаться ни убитымъ, ни тяжело раненнымъ, то я увѣрился что уцѣлѣю несомнѣнно послѣ всѣхъ сраженій, въ которыхъ доведется впослѣдствіи участвовать. Счастливъ тотъ, который на войнѣ можетъ въ томъ увѣришься, потому что онъ тогда сохраняетъ все спокойствіе и присутствіе духа, необходимыя на полѣ сраженія. Впрочемъ, по мнѣнію моему, такая увѣренность и надѣянность на невредимость, посреди опасностей, можетъ поселишься только въ томъ сердцѣ, которое совершенно предается на волю Божію. Что до меня касается, то примѣръ оправдалъ сіе правило, ибо мнѣ довелось впослѣдствіи участвовать по крайней мѣрѣ въ пятидесяти схваткахъ, битвахъ и сраженіяхъ, и кромѣ убитой подо мною лошади въ Кацбахскомъ дѣлѣ, я никогда не получилъ малѣйшей царапины. Само собою понятно, что я здѣсь разумѣю только о тѣхъ, которые не отвергли всякое христіянское чувство, потому что есть храбрость, которая можетъ быть основана на совсемъ противоположномъ образѣ мыслей. Напримѣръ, Наполеонъ, которому никто не откажетъ въ неустрашимости, возражалъ тѣмъ, которые ему совѣтовали не слишкомъ подвергаться опасностямъ, что то ядро, которое могло бы его убить, еще не вылито, но онъ вѣрилъ въ судьбу или предопредѣленіе. — Но возвратимся къ нашему повѣствованію, которое мы оставили на самомъ занимательномъ періодѣ отечественной войны.

25 е число прошло въ приготовленіяхъ къ генеральному сраженію. — Глубокая тишина, которая господствовала повсюду., была предвѣстницею грозы. По всей линіи провозили икону Смоленской Божіей Матери, и каждый изъ насъ могъ приготовишься съ благоговѣніемъ къ принесенію себя въ жертву Царю и Отечеству, Величественная минута, которая никогда не изгладится изъ памяти моей!

На другой день 26-го Августа настала долго ожидаемая битва, названная исполинскою.

Въ пять часовъ утра перестрѣлка послышалась у лѣваго фланга, который занимала вторая армія, и въ одно мгновеніе распространилась по всей линіи. Раздался громъ двухъ тысячъ пушекъ и двухъ сотъ тысячъ ружей, который потрясалъ землю подъ ногами нашими, и извергалъ смерть съ такою адскою быстротою, что всякое спасеніе казалось невозможнымъ. — Сильное стремленіе безчисленныхъ колоннъ непріятельскихъ, покушающихся всячески овладѣть нашими орудіями, навалило огромнѣйшую груду мертвыхъ тѣлъ предъ батареею Генерала Раевскаго, у подошвы которой изчезали цѣлыя дивизіи. Ожесточеніе неимовѣрное и непостижимое для того, который небылъ очевидцемъ такой ужасной борьбы. Какъ жизнь человѣческая является во всемъ ничтожествѣ своемъ, въ такія минуты, гдѣ острая и неумолимая коса смерти такъ безостановочно дѣйствуетъ и очищаетъ все вокругъ насъ, что каждая секунда, кажется, должна быть послѣднею нашей жизни, и при безпрестанномъ такомъ разрушеніи, всѣ чувства до того умолкаютъ, что глаза не въ силахъ уронить слезы при видѣ падшаго друга, котораго рука, за минуту до того зжимала нашу. Но этотъ достопамятный день, пожравшій столько драгоцѣнныхъ жертвъ, готовилъ нашимъ сердцамъ самый чувствительный ударъ. Въ 11-ть часовъ утра обломокъ гранаты ударилъ нашего возлюбленнаго Генерала въ ногу и сбросилъ его съ коня. Здѣсь суждено ему было кончить блистательное военное служеніе, въ продолженіи котораго онъ вышелъ невредимъ изъ пятидесяти баталій. Его отличные подвиги подъ начальствомъ безсмертнаго Суворова, и собственныя распоряженія, когда онъ командовалъ арміями, противъ Шведомъ и Турковъ, увѣнчали его заслуженными лаврами. Быстрое и искусное движеніе, которому мы обязаны соединеніемъ Рускихъ армій подъ Смоленскомъ ставитъ его въ число избавителей Россіи въ 1812 году. Самоотверженіе съ каковымъ онъ подчинился младшему его по службѣ генералу Барклаю, доказываетъ что онъ умѣлъ заглушить чувства самолюбія, когда дѣло шло о спасеніи отечества и повиновеніи воли своего Государя. Изъ этомъ случаѣ не суетное тщеславіе руководило имъ: онъ уже былъ осыпанъ всѣми знаками отличія и почестями, которыя можно было желать въ столь высокомъ сапѣ; но онъ поступилъ какъ истинный сынъ отечества, и послѣдовалъ чувству отверженія, которое въ времена тяжкаго испытанія, какъ тогдашнія, облегчаетъ всякое пожертвованіе. Къ сожалѣнію, блистательный успѣхъ этой компаніи не усладилъ послѣднихъ минутъ князя Багратіона; онъ скончался въ имѣніи моего отца, селѣ Симъ Владимірской Губерніи, 12 Сентября въ самое горькое время, для сердца пылавшаго любовью къ отечеству, каковое тогдашнее положеніе дѣлъ сильно дѣйствующее на патріотическую его душу, уже изнуренную тѣлесными страданіями, вѣроятно, ускорило кончину его. Тамъ понынѣ покоится его прахъ. Достойная его славы надгробная, можетъ заключиться въ слѣдующихъ четырехъ словахъ: Hic cinis, ublque Jama: Здѣсь прахъ, повсюду слава. Когда его ранили, онъ, не смотря на свои страданія, хотѣлъ дождаться послѣдствій скомандованной имъ атаки второй кирасирской дивизіи, и собственными глазами удостовѣришься въ ея успѣхѣ; послѣ этого, почувствовавъ душевное облегченіе, онъ оставилъ поле битвы. При послѣднемъ прощаніи со мною, онъ посовѣтовалъ мнѣ явишься въ Кіевской драгунской полкъ, куда онъ меня опредѣлилъ, потому что уважалъ чрезвычайно храбраго командира этого полка полковника Емануеля, о которомъ я часто буду имѣть случай говорить въ продолженіи этихъ записокъ.

Бородинское сраженіе никто уже не называетъ проиграннымъ. Оно стоило ужаснаго множества людей съ обѣихъ сторонъ, но ни одна сторона не пріобрѣла рѣшительнаго перевѣса. Извѣстно, что Французская армія отступила ночью за 4 2-ть верстъ, и что съ нашей стороны было предпринято на другой день наступательное движеніе, но главнокомандующій, получая со всѣхъ сторонъ донесенія о невозможности опредѣлишь настоящую убыль, и число людей могущихъ быть въ строю, рѣшился отступишь. Я знаю по самымъ достовѣрнымъ свѣдѣніямъ, что въ этотъ день мы имѣли подъ ружьемъ всего 96000 человѣкъ; по словамъ же самихъ французскихъ писателей, непріятельская армія была гораздо многочисленнѣе.

Сильная боль отъ контузіи, полученной 24-го числа въ голову, и усталость послѣ столько утомительныхъ трудовъ, принудили меня отправишься въ Москву, куда я прибылъ 31-го Августа. Но какъ видъ этой величественной столицы уже тогда измѣнился! едва на улицахъ встрѣчались экипажи; дворянство и множество жителей другихъ сословій выѣхали изъ города. Люди, которые попадались изрѣдка на встрѣчу, походили на безпріютныхъ сиротъ, ожидающихъ какого-то неизбѣжнаго бѣдствія. Стоило только выйти на улицу въ военномъ мундирѣ, чтобы привлечь за собою толпу любопытныхъ: тотчасъ начинались распросы, — идетъ ли непріятель? какъ кончилась Бородинская битва? будетъ ли сраженіе подъ Москвою? бѣжать ли изъ города? Эти вопросы ставили меня въ большое затрудненіе, однако я успокоивалъ тѣхъ, которые собирались оставлять столицу, и увѣрялъ ихъ въ невозможности сдачи Москвы непріятелю безъ упорнаго сопротивленія. Признаюсь откровенно, я былъ увѣренъ въ истинѣ моихъ словъ, и никакъ не представлялъ себѣ, чтобы столица Россіи могла быть отдана французамъ безъ выстрѣла. Я раздѣлялъ это убѣжденіе со всѣми моими сослуживцами, которые не имѣли свѣдѣнія о планѣ, принятомъ военнымъ совѣтомъ въ деревнѣ Филяхъ.

На другой день, 1-го Сентября, было воскресенье; я отправился къ обѣднѣ въ Успенскій Соборъ. Въ послѣдній разъ было суждено отправлять Божественную Литургію въ этомъ храмѣ Преосвященному Августину, но кто могъ бы это тогда предсказать? Толпа народа наполняла храмъ Божій; на всѣхъ лицахъ изображалась глубокая горесть и вмѣстѣ покорность волѣ Всевышняго. Никогда не видалъ я такого всеобщаго благочестія; всѣ сердца единодушно были расположены къ молитвѣ. Воспоминаніе объ этой достопамятной обѣднѣ никогда не изгладится изъ памяти моей. Самъ Преосвященный служилъ съ глубокимъ чувствомъ умиленія, и когда поднимая влажные свои взоры къ Небу и обращаясь къ народу, онъ произнесъ слова — "Горе имѣемъ сердца, " всѣ присутствующіе устремили глаза, омоченные слезами, къ единому Утѣшителю въ скорбѣхъ нашихъ! Каждый разъ, какъ я послѣ того имѣю случай проѣзжать чрезъ Москву, я не упускаю посѣщать этотъ великолѣпный храмъ, гдѣ мыслію переношусь, въ забвеніи всего мірскаго къ столь торжественному часу запечатленному въ сердцѣ моемъ неизгладимою чертою. Царь небесный услышалъ моленія этого собранія вѣрующихъ. Онъ дозволилъ разрушеніе и поруганіе святаго храма своего для пюго, чтобы истребишь поругателей, и возвести его въ новомъ великолѣпіи изъ развалинъ.

2-го Сентября, въ день вѣчно достопамятный для Москвы, я всталъ рано по утру, сѣлъ на коня и поскакалъ къ Смоленской заставѣ, съ намѣреніемъ узнать тамъ что нибудь о дѣйствіяхъ арміи, и въ случаѣ новой битвы, спѣшить къ своему мѣсту, чтобы вмѣстѣ съ другими жертвовать собою за древнюю Столицу Отечества. Недалеко отъ заставы, я встрѣтилъ главнокомандующаго, который совсѣмъ своимъ штабомъ въѣзжалъ въ городъ. Случай былъ превосходный для разрѣшенія моихъ недоразумѣній. Я шутъ же нашелъ роднаго брата моего, незадолго передъ тѣмъ поступившаго въ адъют анты къ генералу Кутузову, и присоединившись къ многочисленной свитѣ, ѣхалъ съ нею черезъ всю Москву. Шествіе наше продолжалось нѣсколько часовъ. Всѣ казались углубленными въ размышленія, ничѣмъ непрерываемыя: тишина и молчаніе царствовали въ продолженіи всего нашего таинственнаго шествія, котораго цѣль и направленіе были извѣстны одному только главнокомандующему. Изрѣдка встрѣчались жители, на лицахъ которыхъ выражалось безпокойствіе; но всѣ дѣлаемые и повторяемые ими вопросы оставались безъ отвѣта. Наконецъ вдали мелькнули два бѣлые столба. Застава! по какая? говорятъ, Коломенская. — Да куда же мы идемъ? — Богъ знаетъ. — Вотъ единственныя восклицанія и вопросы, которые прерывали глубокое молчаніе до того сохраняемое. У этой заставѣ мы нашли Московскаго военнаго Губернатора графа Растопчина; онъ не слѣзая съ лошади, переговорилъ шопотомъ съ главнокомандующимъ, и возвратился въ Москву, которую мы покидали. Здѣсь только открылась намъ истина. Я не изъ числа людей, которые послѣ развязки увѣряютъ, что еще за ранѣе предвидѣли послѣдствія сдачи Москвы непріятелю: признаюсь: неизъяснимая горесть сдавила мое сердце, когда наши сомнѣнія изчезли. Могу сказать, что я раздѣлялъ это чувство со всѣми товарищами, которые, подобно мнѣ, судили по своимъ впечатлѣніямъ и не имѣли дальновидности, увѣнчавшей такимъ блистательнымъ успѣхомъ соображенія Генераловъ Голенищева-Кутузова и Барклая де Толли. На третій день когда зарево пылающей Москвы озарило насъ своимъ свѣтомъ, слезы градомъ потекли изъ глазъ моихъ. Но скоро сердце мое оживилось, и я почувствовалъ внутренюю отраду при мысли, что вмѣсто ожидаемыхъ наслажденій и покоя, врагъ найдетъ въ Москвѣ угощеніе, достойное Русскаго народа. Есть минуты въ жизни, которыя оставляютъ по себѣ неизгладимыя впечатлѣнія. Бывъ очевидцемъ столь необъятнаго событія и послѣдствій, которыя изъ него Провидѣніе извлекло къ посрамленію враговъ нашихъ, я никогда не подъѣзжаю къ Москвѣ безъ внутренняго содраганія отъ мысли о бѣдствіяхъ, которыхъ я былъ очевидцемъ. Этотъ городъ является мнѣ открытою книгою, въ которой я читаю чудесную повѣсть страданій и торжества нашего Отечества. Въ ней вижу я чудесные пути, которыми Промыслъ Божій достигъ предназначенной имъ цѣли, и я того мнѣнія, что, дабы вполнѣ обнять всю силу этого небеснаго нравоученія, надобно было пройдти чрезъ всѣ степени мученій и отрадъ сердца, которыя, при такихъ необыкновенныхъ переходахъ счастія, то испытывали, то ободряли нашъ христіянскій и военный духъ.

Имѣя намѣреніе отправишься къ своему полку, я освѣдомился объ его назначеніи и узналъ, что полковникъ Емануель раненъ подъ Бородинымъ и находится въ отсутствіи. Между тѣмъ я представился нашему дивизіонному командиру графу Сиверсу, который предложила) мнѣ остаться при немъ въ должности адъютанта. Отступивъ верстъ тридцать но Коломенской дорогѣ, мы своротили проселками на Подольскъ, гдѣ зарево пылающей Москвы продолжало освѣщать наше шествіе. Это было несомнѣнно безпримѣрное въ исторіи событіе видѣть всѣхъ этихъ грозныхъ и молчаливыхъ воиновъ, освѣщенныхъ на походѣ пожаромъ своей столицы, для защиты которой имъ не дозволено было положить свой животъ я и какъ будто бы для того чтобы имѣть возможность вполнѣ насытишься такимъ горестнымъ зрѣлищемъ, они ходили въ разстояніи какихъ нибудь тридцати верстъ вокругъ этого раскаленнаго пепелища, которое пожирало такое ужасное множество состояній. Пусть тѣ, которые не были свидѣтелями столь убійственной для сердца Русскаго картины, перенесутся мыслію къ этому времени, и тогда они постигнутъ, сколько потребно было имѣть вѣры и твердости, чтобы переносить съ бодрымъ духомъ испытанія столь горькія и чувствительныя для сердца воина и Русскаго. Но какъ всѣ тяжкія испытанія, наши страданія были кратковременныя, и съ изъбыткомъ вознаграждены.

Пятнадцатаго Сентября подъ селеніемъ Красною-Пахрою, мы имѣли кавалерійскую стычку съ непріятелемъ. Тушъ увидѣлъ я въ первый разъ извѣстнаго Англичанина Сиръ Роберта Вильсона, который, питая ненависть къ Наполеону, пріѣхалъ раздѣлять труды компаніи; 17го завязалось арріергардное дѣло при селѣ Чириковѣ. Въ тотъ же день мы прошли чрезъ Вороново, богатое помѣстье графа Растопчина, гдѣ этотъ великій гражданинъ, вполнѣ достойный своей славы, предалъ огню свой собственный домъ осуществляя въ маломъ видѣ мысль, которая превратила нашу древнюю столицу въ груду развалинъ.

Не доходя до Тарутина, 22-го Сентября, мы опять имѣли арріергардное дѣло, по можно было замѣтить что непріятель не предполагалъ найти здѣсь главныя наши силы, потому что прекратилъ преслѣдованіе. Къ шомуже занятіе Москвы, отъ котораго Наполеонъ ожидалъ конца войны, ослабило его обыкновенную дѣятельность, онъ былъ увѣренъ, что мы первые вступимъ въ переговоры и почиталъ второстепеннымъ дѣломъ распоряженія, нужныя для дальнѣйшаго хода компаніи. Такимъ образомъ, онъ насъ упустилъ изъ виду; между тѣмъ Кутузовъ, пожалованный за Бородинское сраженіе въ фельдмаршалы укрѣпляли Тарутинское мѣстоположеніе, и сосредоточивалъ на этомъ пунктѣ всѣ свои силы. Эта позиція была выгодна тѣмъ, что прикрывала наши южныя Губерніи и давала намъ возможность ударить непріятелю во флангъ или въ тылъ, куда бы онъ ни направилъ свои дальнѣйшія дѣйствія. Мы простояли здѣсь въ совершенномъ бездѣйствіи, отъ 22-го Сентября по 6-е Октября. Можно себѣ представить, что въ продолженіи длинныхъ осеннихъ вечеровъ, единственными разговорами въ нашихъ товарищескихъ бесѣдахъ были Россія и послѣдствія будущихъ военныхъ дѣйствій. Каждый, какъ обыкновенно водится, разсуждалъ по своему, но уныніе, овладѣвшее всѣми послѣ сдачи Москвы, очевидно уступало мѣсто надеждѣ, особливо когда мы удостовѣрились, что ни въ какомъ случаѣ миръ не будетъ заключенъ въ предѣлахъ нашего отечества. Часъ, назначенный Провидѣніемъ для нашего торжества приближался, и съ 6-го Октября начинается для французовъ рядъ безпрерывныхъ неудачъ и пораженій, которыя чрезъ три года приковали гордаго завоевателя къ скаламъ острова Елены. О неисповѣдимыя судьбы Божіи! что всѣ наши земныя и человѣческія предположенія, когда они не одобрены свыше!

Я долженъ здѣсь сказать мимоходомъ, что при вступленіи въ Тарутинскій лагерь, корпусный командиръ, графъ Остерманъ-Толстой, потребовалъ меня къ себѣ для исполненія при немъ должности адъютанта. Въ этомъ качествѣ я присутствовалъ при остальныхъ событіяхъ 1842 года. фельдмаршалъ Кутузовъ, получивъ достовѣрное извѣстіе, что французская конница и многочисленный корпусъ, подъ предводительствомъ Мюрата сосредоточились у деревни Винковой, передъ нашею позиціею нѣсколько вправо, рѣшился возобновишь военныя дѣйствія. Вечеромъ 5-го Октября мы выступили изъ Тарутина, и сдѣлавъ ночной переходъ, на разсвѣтѣ очутились передъ французами, которыхъ наше появленіе привело въ замѣшательство; то была Тарутинская побѣда, украшенная многими трофеями. Вслѣдъ за этимъ сраженіемъ мы возвратились въ Тарутинскій лагерь. Но возобновленіе военныхъ дѣйствій съ нашей стороны вывело Наполеона изъ своего очарованія; видя худой успѣхъ мирныхъ предложеній, съ которыми онъ присылалъ Лорисліона къ Кутузову и ужасаясь послѣдствій, могущихъ произойти отъ столь продолжительнаго бездѣйствія въ такое позднее время года, онъ рѣшился употребишь всѣ усилія и военную хитрость, чтобы пробраться въ наши южныя провинціи. Его планъ былъ хорошо обдуманъ, но Провидѣнію не угодно было, чтобъ онъ ему удался. Узнавъ что городъ Малоярославецъ, чрезъ который пролегаетъ новая Калужская дорога, занятъ слабо нашими войсками, онъ выбралъ этотъ путь, полагая предупредить насъ въ Калугѣ. Если бы ему удалось тогда пробраться, то вѣроятно его Армія избѣгнула бы большую часть тѣхъ бѣдствій, которыя на нее грянули впослѣдствіи, и была бы спасена. Но многочисленные наши партизаны, которые рыскали во всѣхъ направленіяхъ и не упускали изъ виду непріятеля, открыли его движеніе къ Малоярославцу, фельдмаршалъ получивъ о томъ извѣстіе 41-го числа, немѣдленно отрядилъ 6-й корпусъ Генерала Дохтурова, для защищенія этого важнаго пункта, и вслѣдъ за симъ выступилъ со всею арміею туда же. 12-го Октября освятило послѣднее покушеніе Наполеона, которымъ, если бы оно удалось, онъ могъ еще спасти свою армію, заведенную въ такой отдаленный край, въ самое неблагопріятное время года. Корпусъ Дохтурова выдержалъ съ большимъ мужествомъ весь натискъ гораздо превосходнѣйшаго непріятеля, и городъ Малоярославецъ въ продолженіи этой упорной битвы переходилъ нѣсколько разъ изъ рукъ въ руки. Между тѣмъ вся армія наша успѣла выстроиться къ вечеру позади города. Ночь прекратила кровавое сраженіе. На другой день 13-го Октября мы заняли выгодную позицію въ увѣренности, что непріятель возобновитъ свою атаку. Удивленіе наше было чрезвычайно, когда мы узнали, что Наполеонъ рѣшился отступить и направилъ свой путь на Смоленскую дорогу, столько разъ опустошенную. Наконецъ часъ освобожденія насталъ: сердца наши исполнились радости и надеждъ. "Великъ Русскій Богъ, « восклицали мы въ восторгѣ; всякой, кто носитъ военный мундиръ и любитъ свою родину, пойметъ наши страданія при видѣ бѣдствій постигшихъ Россію: по въ эту минуту, когда надежда побѣды и освобожденія превратились въ увѣренность, мы всѣ ожили сердцемъ. Но вступленіи въ Малоярославецъ, 14-го Октября, желая воздать Богу благодарное молебствіе въ святомъ храмѣ его, за явное его покровительство, я поспѣшилъ къ тамошнему Собору. Но какъ выразишь чувства крайняго негодованія, когда приготовивъ умъ мой и сердце къ молитвѣ спѣша въ церковь съ мыслію о благости Всевышняго, и въ забвеніи всего мірскаго, я прочиталъ на дверяхъ храма надпись: Ecuries du Général Guilleminot. Конюшня Генерала Гилльемино. Я взглянулъ въ Церковь, и увидѣлъ что гнусная надпись не обманывала; я долго не могъ опомнишься отъ волненія, произведеннаго во мнѣ этимъ поруганіемъ святыни. Въ то время я вполнѣ испыталъ жажду мщенія. Впрочемъ это горестное зрѣлище возобновлялось потомъ при каждой церкви, мимо которой проходилъ непріятель, но за то и какая ужасная кара готовилась поругателямъ!

Для предупрежденія непріятеля на большой Смоленской дорогѣ, намъ предписано было идти на Вязьму, чрезъ Г: Медынь. Удивительно, что Наполеонъ не избралъ этой дороги, кратчайшей и не разоренной. Октября 22-го мы явились въ нѣсколькихъ верстахъ отъ Вязьмы. Корпусъ Милорадовича сильно тѣснилъ Французскаго Маршала Даву; мы ударили ему во флангъ и довершили его пораженіе. Вечеромъ, мы заняли Вязьму, объятую пламенемъ. Непріятель набросалъ гранатъ въ дома; ихъ трескъ былъ слышенъ во всѣхъ частяхъ города, въ продолженіи цѣлой ночи. Здѣсь представляется одно замѣчательное обстоятельство, которое ясно показываетъ, что перстъ Божій назначилъ французскую армію къ истребленію. Сраженіе подъ Вязьмою происходило 22 Октября, въ прекрасную теплую погоду при яркомъ солнцѣ. Мы даже досадывали, что такое благопріятное время дозволитъ Наполеону уйдши отъ Русскихъ морозовъ. Но въ ночи того же самаго числа вдругъ показывается снѣгъ, подымается сильная мятель, и морозъ въ 18-ть градусовъ внезапно, какъ будто волшебнымъ образомъ, появившійся, установляетъ жестокую зиму, которая, къ несчастію французской арміи, послѣ того не прекращалась Найдутся ли послѣ того еще слѣпые, которые скажутъ, что это было дѣйствіе одного только случая, или русскаго климата? Нѣтъ: скажемъ лучше: Богъ терпитъ, и долго терпитъ нечестивыхъ, но когда беззаконія ихъ превзошли всякую мѣру, онъ дунетъ и они изчезли съ лица земли. Это истребительное дуновеніе было необыкновенная буря этой ужасной ночи. Русскій солдатъ, который сохраняетъ свою вѣру во всей чистотѣ, понялъ это небесное нравоученіе, и надобно частію приписать силѣ такого убѣжденія то, что наша армія такъ мало пострадала отъ морозовъ въ сравненіи съ тѣми бѣдствіями, которыя постигли непріятеля. 23-го числа мы продолжали преслѣдованіе, и безпрестанно встрѣчали ужаснѣйшія картины разрушенія. На каждомъ шагу намъ попадались несчастные остолбенѣвшіе отъ холода; они сначала шатались какъ пьяные, потому что морозъ добирался до мозга, и потомъ падали мертвые; другіе сидѣли около огня, въ страшномъ оцѣпенѣніи не замѣчая, что ихъ ноги, которыя они хотѣли отогрѣтъ; превратились въ уголь. Многіе бросались съ жадностію на сырую падалину. Я видѣлъ, о ужасъ! какъ нѣкоторые изъ нихъ дотащившись до мертваго тѣла терзали его зубами, и старались утолишь этою отвратительною пищею голодъ, который ихъ мучилъ. Если что нибудь могло бы развлечь отъ столь горестныхъ зрѣлищъ, то былъ видъ всѣхъ разнообразныхъ одеждъ, набранныхъ изъ возимой съ собою Московской добычи, которыя безъ различія половъ которымъ онѣ принадлежали, были накинуты то на головы, то на плечи и представляли картину, которая во всякомъ другомъ случаѣ могла бы развеселить. Но та мысль, что подъ всѣми этими пестрыми и шутовскими нарядами, мучились несчастные, которые боролись съ терзаніями голода и холода, и осуждены были на неминуемую погибель, придавала этому отвратительному маскераду, плачевный и страшный видъ, располагающій болѣе къ состраданію, и къ размышленіямъ о превратности земнаго счастія. Мы не могли подать никакой помощи этимъ страдальцамъ, потому что сами имѣли нужду въ необходимыхъ потребностяхъ жизни, идучи по дорогѣ, опустошаемой каждый день сначала компаніи. Я самъ цѣлую недѣлю довольствовался простыми сухарями и хлѣбною водкою, которая нечаянно случилась у маркитанта: мой Генералъ никогда не держалъ у себя стола во время похода. Ночь 26-го Октября была для меня самая ужасная. Мы цѣлый день дрались подъ Дорогобужемъ, вытѣснили непріятеля изъ занятаго имъ укрѣпленія и отбили многихъ нашихъ плѣнныхъ, въ томъ числѣ конной гвардіи Полковника Саковнина и Поручика Князя Петра Голицына, а ночь я провелъ на бивакахъ, въ снѣгу, въ трескучій морозъ, при сильномъ вѣтрѣ, безъ соломы, безъ дровъ и безъ пищи. У меня небыло даже теплой одежды, потому что находясь всегда въ дѣйствіи и въ передовыхъ войскахъ, я не имѣлъ даже возможности запасшись вещами, нужными для зимы внезапно появившейся. Труды этой компаніи имѣли вліяніе на мое здоровье и оставили въ немъ слѣды, которые не изчезли до сихъ поръ. По кто могъ жаловаться на свои страданія при видѣ страданій французской арміи! По причинѣ недостатка въ съѣстныхъ припасахъ насъ смѣнили свѣжія войска, а мы, не доходя до Смоленска поворотили въ Кобызево проселочною дорогою, по которой продолжали путь безъ важныхъ происшествій. Однако въ это время, мнѣ случалось дѣлать такія утомительныя поѣздки, по приказанію моего Генерала, что однажды я проскакалъ около восьмидесяти верстъ верьхомъ на одной и той же лошади и наконецъ, заѣхалъ въ глубокій снѣгъ, откуда не могъ ее уже вытащишь; я былъ одинъ, въ необразимой снѣжной пустынѣ. Къ счастію моему, отставшій фургонъ, изъ главной квартиры, заблудившись, проѣзжая этимъ мѣстомъ, вывелъ меня изъ ужаснаго положенія, въ которомъ оставалось только замерзнуть.

Нашему корпусу не предстояло болѣе участвовать въ преслѣдованіи непріятеля. Фельдмаршалъ желая дашь арміи время успокоишься, послѣ такихъ великихъ трудовъ, предоставилъ Генералу Чичагову и Графу Витгенштейну довершить пораженіе непріятеля при переходѣ чрезъ Березину. По это не входитъ въ составъ моего повѣствованія, потому что я тутъ не содѣйствовалъ. Проводивъ армію до Минской Губерніи и удостовѣрившись что намъ уже не будетъ случая пріобрѣсти славы я, желая запастись силами на предстоящую кампанію въ 1813 году, отпросился въ отпускъ въ Москву, куда вступилъ отецъ мой съ ополченіемъ Владимірской Губерніи, которымъ онъ командовалъ. Между тѣмъ городъ Смоленскъ былъ занятъ нашими войсками, но французы предъ отступленіемъ своимъ хотѣли оставишь по себѣ память, достойную такихъ посѣтителей и взорвали укрѣпленія, окружающія городъ, что также было ими въ Москвѣ учинено съ Кремлемъ. Икона Смоленской Божіей Матери водворена опять въ свою обитель ровно три мѣсяца послѣ увезенія ея изъ Смоленска. Главнокомандующій Кутузовъ извѣщая армію о занятіи этого города нашими войсками, и о возвращеніи святой Иконы въ свое мѣсто напоминалъ слова Евангелія Луки (зач. 4) которыя читаются на всѣхъ службахъ Богоматери. „Пребысть же Маріамъ съ нею яко три мѣсяца и возвратися въ домъ свой.“ Дѣйствительно было достойно примѣчанія что святая Икона сопровождала нашу армію, ровно три мѣсяца, съ нею оставила Смоленскъ и съ нею туда вступила. Это обстоятельство, еще болѣе убѣдило вѣрный Русскій народъ въ томъ что наше правое дѣло находится подъ особымъ покровительствомъ Неба.

Я отправился въ Москву по той же усѣянной трупами дорогѣ: чрезъ Смоленскъ, Дорогобужъ, Вязьму, Гжатскъ, и Можайскъ, опустошенные пожарами и грабительствомъ. Каждый шагъ по этой огромной могилѣ, возобновлялъ во мнѣ воспоминанія, еще свѣжія и живыя. Вездѣ встрѣчалъ я тысячи подводъ, нагруженныхъ мертвыми тѣлами къ сожженію. Не могъ я удержаться отъ слезъ при видѣ столь горестнаго зрѣлища. О, думалъ я, еслибъ гордый завоеватель, который погубилъ столь ужасное множество жертвъ, изъ своихъ властолюбивыхъ видовъ, могъ бы сосчитать всѣ капли слезъ, которыя прольются, когда вѣсть о злополучной кончинѣ этихъ несчастныхъ дойдетъ до друзей и родственниковъ ихъ, о! какое терзаніе готовитъ его сердцу такое множество проклинаній, которыя на него падутъ, и которыхъ онъ не можетъ даже заглушить славою блистательной удачи.