Мысли и замечания

Мысли и замечания

Первую часть публикации «В. А. Жуковский. Из дневников 1827—1840 годов» см. «Наше наследие» № 32

В архиве В. А. Жуковского в Российской Национальной библиотеке находится довольно толстая тетрадь в плотном переплете, в которую черными чернилами рукою поэта вписано 46 разного объема фрагментов. Различно их содержание, но четкая нумерация красными чернилами, общее название на обложке «Мысли и замечания» и ниже — «№ 1. Смесь» — доказательство внутреннего единства записей. Вторая такая же тетрадь, имеющая то же название и подзаголовок: «№ 2. Воспитание», содержит еще 12 отрывков. Единство записной книжки подтверждается и подготовкой ее к печати, о чем свидетельствует перебеленный вариант и сложная цензурная судьба. Жуковский вел записи в этих тетрадях с 1842 по 1847 годы; основной их массив пришелся на 1844—1847 годы; последние записи относятся, видимо, к середине 1847 года. С октября 1849 по июнь 1850 года Василий Андреевич систематизировал и перерабатывал материал для будущей печатной книги, что отражено в его переписке с П. А. Плетневым.

Так, в октябре 1849 года Жуковский сообщает: «У меня довольно написано философских отрывков: они могут составить толстый том — и еще многое хочется написать». 25 июня 1850 года Жуковский посылает Плетневу с оказией «отрывки в прозе на суд и на осуждение» (с. 670). В течение июля — декабря 1850 года три тетради текстов, которые по замыслу Жуковского должны были составить «десятый том собрания сочинений» (с. 672), прошли «цензурную Одиссею» и потерпели «цензурное кораблекрушение» (с. 692).

Несмотря на все усилия П. А. Плетнева, взявшего на себя хлопоты по изданию «Мыслей и замечаний», книга так и не была напечатана. Официальный отзыв Л. В. Дубельта раскрывает причины цензурного запрета: «<…>Вопросы его сочинений духовные слишком жизненны и глубоки, политические слишком развернуты, свежи, нам одновременны, чтобы можно было без опасения и вреда представить их чтению юной публики. Частое повторение слов: свобода, равенство, реформа, частое возвращение к понятиям: движение века вперед, вечные начала, единство народов, собственность есть кража и тому подобным останавливают на них внимание читателя и возбуждают деятельность рассудка. Размышления вызывают размышления, звуки — отголоски, иногда неверные».

Настойчивое желание Жуковского опубликовать эту записную книжку свидетельствует о ее программности, установке на проповеднический характер. Сама репутация Жуковского 1840-х годов как учителя, нравственного проповедника, активное участие поэта в «Москвитянине», слова Чаадаева, писавшего Жуковскому: «…повторяю свое челобитье о возвращении вашем на родину. Худо детям жить без дядьки», — активизировали его устремления. Работа над «Мыслями и замечаниями», видимо, органично была связана и с поисками Гоголя, создававшего в это же время «Выбранные места из переписки с друзьями». Частые встречи и беседы Жуковского и Гоголя в эти годы, жизнь под одной крышей в дюссельдорфском доме поэта безусловно способствовали движению их в одном направлению.

Жуковский придавал предполагаемой публикации большое значение. «Судя самого себя с тем беспристрастием, которое в 67 лет весьма естественно, — писал он Плетневу 19 декабря 1850 года, — могу думать, что мой голос отозвался бы не в одном уме, но и в сердце моих соотечественников; особенно он принес бы пользу начинающему поколению, которое мало у нас в отношении этом слышит доброго» (с. 686). Цензурные препоны вызвали у него огорчение, обиду и убеждение отказаться от печатания всякой прозы. Поэт решает «писать про себя», ибо это, по его мнению, есть «самая чистая деятельность; разговор беспристрастный с своею совестию и письменный протокол всех мнений pro и contra» (с. 686). «Написанное написано, — замечает он, — оно было для меня важным душевным занятием; это главное; если ему не суждено из написанного превратиться в напечатанное, то есть теперь превратиться, то это может совершиться после; не беда, если и совсем не совершится» (с. 678).

Итак, при жизни Жуковского «Мысли и замечания» напечатаны не были. Впервые отдельные отрывки с произвольной нумерацией были опубликованы, видимо, Д. Н. Блудовым под заглавием «Размышления и замечания» в посмертном издании «Сочинений В.Жуковского» (т. XI. Сиб., 1857, с. 1—82). Позднее, также с нарушением авторской композиции рукописи, выборочно, фрагменты из записной книжки печатались в дореволюционных изданиях сочинений поэта: Изд. П. А. Ефремова. — т. 7. Спб., 1878; изд. А. С. Архангельского. — т. XI. Спб., 1902, Характерной особенностью всех этих публикаций была не только произвольность в отборе материала, но и изъятие самых острых политических отрывков или же их цензурное искажение. В советское время ни в одном из собраний избранных сочинений Жуковского (так как сколько-нибудь полных изданий не было) материалы «Мыслей и замечаний» не публиковались вообще. Поэтому данная публикация подлинной и первоначальной рукописи последней записной книжки Жуковского является первой.

Создавалась записная книжка «Мысли и замечания» В Германии (сначала в Дюссельдорфе, а затем во Франкфурте), где Жуковский жил с 1841 года после женитьбы на дочери своего друга — немецкого художника Г.Рейтерна. Сама атмосфера предреволюционной Германии, вынужденный отрыв от родины заставляли поэта думать о судьбе России. При всей нетерпимости к европейским революционным событиям он постоянно говорит о России с оглядкой на Европу. Идеи общего блага, политической законности, общественного порядка, прав личности лишены у него национальной узости. Европейский опыт — органичная часть этой идеи. «Дух законов» Монтескье, «Общественный договор» Руссо, «Идеи о философии истории» Гердера, «Зерцало князей» Энгеля, сочинения представителей французской романтической историографии, прежде всего Ф.Гизо — мировоззренческая основа размышлений Жуковского.

Теологическая проблематика последней записной книжки поэта связана с его мучительными поисками веры, ее нравственных основ. Не доверяя рассудку, земному слову, Жуковский все больше уповает на откровение, Божью правду. Но вера, божественное откровение — одновременно источник глубоких противоречий для него. Тексты записной книжки свидетельствуют о внутренней борьбе Жуковского с «равнодушием к вере», «гибельным сомнением и неверием», с «холодностью сердца», «недеятельностью воли». Характеризуя миросозерцание позднего Жуковского, А. Н. Веселовский писал: «Чем дальше, тем чаще слышится в его письмах ободряющий себя крик сердца: верить, верить, верить!». Жуковский пытается хотя бы разумом построить «систему веры»: «он обобщает, ставит формулы, и в поисках за верой он систематик».

Как и в более ранних дневниковых записях, главный предмет размышлений поэта — человек в современном мире, вопрос о его правах и обязанностях. Неслучайно специальный раздел «Мыслей и замечаний» называется «Воспитание», и именно здесь нравственные проблемы личности — триединство частного человека, гражданина и христианина — получают религиозно-философское обоснование.

В письме к Плетневу по поводу предложения написать мемуары Жуковский, имея в виду исповеди блаженного Августина и Руссо, писал: «Я далеко, слишком далеко от божественного смирения Августинова. И не имею еще ни бесстыдства, ни гордости женевского софиста… Мемуары мои и подобных мне могут быть только психологическими, то есть историею души»(с. 646).

Поиск общих начал, идеи религиозного миссионерства и проповедничества, то, что определяло «Философические письма» Чаадаева, «Сумерки» Баратынского, «Русские ночи» В.Одоевского, «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя, лежат в основе записной книжки «Мысли и замечания». В этом смысле его последняя записная книжка «Мысли и замечания» — синтез отрывков из статей, писем, дневниковых записей, откликов на прочитанное, впитавшая важнейшие «идеи времени», стала и «формой времени». Написанная для «себя и потомства», она как один из первых вынужденных опытов «работы в стол» — примечательная страница истории русской цензуры и непрерывающейся традиции подцензурной мысли.

Текст печатается по оригиналам, хранящимся в РНБ (фонд 286, ед.хр. 50, 51, 70-5). В отрывке № 40 сделаны небольшие купюры в тех местах, где из-за трудностей прочтения смысл затемнен. В отдельных случаях, где это было необходимо, изменена пунктуация и написание ряда слов приведено в соответствие с современными нормами языка. Переводы с иностранных языков, сделанные публикатором, включены в текст; примечания редакции отмечены знаком'. Даты везде указаны по старому стилю. Все выделения в тексте принадлежат В. А. Жуковскому.

1

Aucune doctrine ne fut jamais bien proportionné que la doctrine Chrétienne à tous les besoins naturels du coeur et de l’esprit humain. [Никакое учение никогда не будет так же стройно для всех естественных нужд сердца и ума человеческого, как христианское учение (фр.).]Я думаю, автор написал это наобум, не понимая сам своей мысли. Если естественными нуждами сердца и ума называет он нужды первозданного человека, то он прав. Но христианство состоит в совершенной противоположности с нуждами падшего человека: цель христианства есть уничтожение ветхого человека, с его первых дней, с его отторжения из-под власти его природы, и без понятия о падении человека нет христианства. Если принять падение и, вследствие оного, испорченность природы человеческой, то христианство в совершенной противоположности с этою природою.

2

Le juste ne peut être recompensé que dans l’autre vie. [Праведность не может быть вознаграждена иначе, как в другой жизни (фр.).]

Праведник христианин награжден уже в здешней жизни. Его награда в христианстве. Награда не есть плата по таксе за каждое особенное дело. Награда заключается в самом состоянии души, превышающей бедствия житейские. Эту награду может иметь только христианин. Утешение стоика обман. Метафизический Бог есть идея, эта идея может быть утешительна и воздаятельна для некоторых, но не для всех. Христианский Бог для всех: и простых, и мудрых, и сильных, и слабых, и счастливых, и скорбящих. В сем смысле справедливо то, что дела без веры мертвы суть. Дела без веры то, что действия автомата, похожие на человеческие, но не оживленные душою. В совести нет утешения, если в глубине ее нет живого Бога, там поселенного верою. Одна вера дает делам их освящение и производит из их отдельности одну общую гармонию, одна вера дает человеческой душе ею утраченное подобие Божие. И в этой вере все награды праведника во времени и в вечности.

Всякая умозрительная философия извлекает понятия из ума; от ближайшего она переходит к дальнейшему и так возвышается до понятия о Боге. Это понятие есть всеобщий результат умозрения. Христианская философия напротив извлекает все из понятия о Боге: понятия о мире, о человеке и об отношениях человека к миру, к человеку и Богу суть результат понятия о Боге, данного откровением, принятого верою. Умозрительная философия идет рядом с религией). Философия христианская подчинена религии; она есть не иное что, как умственное применение религии к христианской жизни. В первой умозрения принадлежат особенному метафизическому миру и отдельны от жизни. В последней умозрения неразлучны с жизнию, входят в нее и дают ей и в самой простоте жизни ежедневной глубокость, полноту и всесилие. Первая стремится к истине и гордо мечтает сорвать с нее покрывало. Последняя истекает из истины, открывшейся не уму, а вере, и цель ее смирение1.

3

Искусство. — Поэзия. Их идеал — Бог. Три стихии, на которых может стоять творческий дух человеческий. Что такое искусство? Творческая сила человека, посредством которой он посреди творения Божия другими средствами творит то же, что в глазах его сотворено природою. Его материалы для творения суть: слово, звуки, краски, твердая материя. Цель искусства в таком смысле создание его природою. Сие создание составляет красоту творения искусствами. Красота и истина одно и то же. Высшая степень искусства есть тогда, когда искусство есть в то же время и поэзия; когда истина не просто мысли, а истина идеальная, выражающая сверх того, что есть в ощутительной природе, и то, что существует единственно в душе человеческой, постигающей нечто высшее, вне видимой природы существующее, а врожденной душою человеческой — в божественной природе. Верх искусства, когда его идеал есть Бог. Искусство принадлежит земле; оно украшает земную жизнь; его произведения составляют памятники нетленные посреди мира преходящего. Оно не переходит за границу жизни.

4

Характер гения есть творчество. Он не может творить нового, то есть давать бытия несуществующему. Но он постигает истину или существующее быстрым и всеобъемлющим образом, так что сие быстрое, легкое, так сказать, внезапное постижение кажется созданием. Гений все, что в природе и в науке, обращает в свою собственность и всему им приобретаемому дает единство. Это дарование единства разнообразному есть особенный характер гения. Для него нет беспорядка; все входит в состав одного целого. В произведениях искусства, поэзии, литературы, науки гений более выражается в плане в создании целого — исполнение есть уже необходимое следствие сего создания. Талант заключается более в исполнении;он более выражается в совершенстве некоторых частей.

5

Разум есть вообще мыслящая сила души. Ум есть особенная форма сей мыслящей силы. Ум превосходный есть ум, понимающий быстро, обширно, глубоко и ясно. Ум высокий — соединяющий обыкновенное с высшим. Смотрящий на жизнь с высокой точки зрения как путешественник — с гор на пространство, по которому идет его дорога. Ум глубокий — видящий в одно время и причины, и следствия. Говоря о цвете дерева, он знает в то же время виды и [нрзб.] и плоды, и внутренности целого дерева. Ум проницательный — то же, что глубокий, но гибкий в отношении к чужим мыслям2.

Веры нет — где есть очевидность или умственное убеждение. Мы не властны не верить тому, что очевидно для чувств или для ума, или что ум, вследствие своих узаконенных природою действий должен необходимо принять убеждением. Вера есть свободный акт воли; воля открывает или запирает душу для веры. Рассуждая, мы приводим в порядок, идем некоторым путем к некоторому пункту; искомый пункт необходимо находится на конце нашего пути, он есть или да или нет или не знаю.Эта операция ума вся внутренняя. Для веры нужно нечто внешнее. Рассуждая, мы действуем произвольно умом, по некоторым необходимым, ему предначертанным законам. Веруя, мы принимаем произвольно откровение. Чего нет в нас, то мы берем от другого. Минуты такой веры находятся в обыкновенной жизни. Но та вера, о которой здесь говорится, принадлежит только религии и, в особенности, религии христианской. Я верю в Христа — значит, я произвольно покоряю свой ум откровению, которое дает мне Христа, не стараясь убедить мой ум в его существовании. И сия произвольная покорность воли и ума заменяет для меня убеждение, которое само по себе есть нечто непроизвольное, необходимое, хотя и имеет по наружности характер произвольности и свободы.

7

Ум обрабатывает жизнь в границах здешнего мира, свои понятия о высшем строит он из материалов низшего. Вера отверзает нам дверь в высший мир непосредственно. Ее понятия производятся откровением. Откровение есть голос с того света.

8

Род человеческий принадлежит земле; человек, или правильнее, душа человеческая (каждое я взятое отдельно) принадлежит высшему миру. Общество человеческое ограничено тесными пределами временного: все служащее для развития обществаимеет характер этой ограниченности. Человек отдельно (т<о> е<сть> душа живая, бессмертная) выше, нежели род человеческий взятый вместе, не умирающий пока стоит земля, но прикованный к ней и от нее неотделимый. Он то же, что человеческое тело. Он не иное что, как театр действия души, так как тело ее орудие для сих действий. Ум человеческий роется в пыли временного и творит свои мнимо бессмертные создания для временного. Он наблюдает природу и ее законы для порядка общественного; цель его — положительная польза; но она в тесных границах — польза материальная, гражданская, нравственная, изящная — все это для ограниченного здешнего мира, для человека, запертого в темницу человеческого рода. Достаточно ли это для души человеческой? Нет. Она принадлежит иному миру. То, что составляет ее достояние в этом ином мире, получает она независимо от здешнего — это достояние есть Бог, и Бог ее откровение. Этот Бог не есть идея ума, извлеченная им из мира материального и его отношений; эта идея есть собственность самой души, непосредственно из самого источника истекающая.

9

Цель искусства творение. Красота творения заключается в истине. Чем ближе к своему образцу, к природе и к ее источнику, тем прекраснее и совершеннее произведение искусства. Цель артиста может быть двояка (как артиста исключительно и как артиста-человека). Цель ремеслатакже творение, но творение для некоторой пользы. Ремесло заимствует у искусства материальную красоту, состоящую в правильности, чистоте, и даже пользуется искусством для украшения. В таком случае искусство подчинено ремеслу, которого характер не красота, а польза. Если же украшения искусства столь значительны сами по себе, то они затмевают пользу, и произведения ремесла тогда уступают произведению искусства. Если бы Рафаэль вздумал расписывать дверцы кареты, то эта карета потеряла бы свое достоинство как карета и была бы только картина.

10

Разум, воля, чувство. Три силы души, действующие в границах мира здешнего. Разум постигает законы, то есть исторический ход умственного и физического мира, то есть он узнает порядок, в каком все одно за другим следует, как после двух предыдущих следует третий. Воля постигает долг. Свобода воли есть не иное что, как способность произнести нет. Чувство постигает красоту, заключенную в гармонии целого. Этого целого нет в мире, оно только в чувстве, его постигающем. — Вера есть высшее чувство души: она есть свобода способности души принимать откровение. — Вера есть в то же время результат сих трех врожденных сил души: чувства, постигающего откровение, разума, смиряющегося пред непостижимым у и воли, принимающей его непринужденно.

11

В молодости, предпринимая труд поэтический, мы думаем о славе и верим. В зрелые дни, более рассмотрев, что такое слава и поняв более жизнь, мы трудимся для прелести труда; мысль об одобрении людей с нею соединяется, но это одобрение не есть уже цель. Подходя к концу своей дороги, мы более обращаемся во внутрь себя и смотрим за границу жизни: сама жизнь становится уже нечто второстепенное.

Умупринадлежит предмет, факт, закон. Он получает понятие о предметах, о их форме, отдельности и существовании, замечает их отношения или факты, наблюдает законы сих отношений или историю сих фактов, все это класси<фици>руст. Предметом ума могут быть физический, умственный и нравственный мир, также законы физики, ума и нравственности. Воле принадлежит действие, то есть производный факт согласовать с законом нравственным и производимый потребностью. Чувству принадлежит творчество и красота, то есть создания без всякой внешней потребности, производимые стремлением творить и подчиненные законам красоты, состоящим в чувстве целого, единстве, верности чистых чувством в создании природы. Вера есть верховный акт воли, покоряющей ум откровению. Все три силы души человеческой ограничивают ее здешним миром. Чувство красоты есть живое знание божественного происхождения души. Но она только сводит божественное в жизнь. Вера одна возводит жизнь в божественную.

12

В историческом романе Вальтер Скотта более истины нежели в истории; то же можно сказать и об исторических драмах Шекспира. Эти два гиганта подают друг другу руку. Что если бы нашелся Шекспир для русской истории и своим гением достойно оживил и олицетворил то, о чем умолчала наша скудная летопись! Какая бы живая картина развернулась перед нашими глазами. Древняя история России слишком для нас дикая, и трудно угадать и живо представить сие древнее отдаление: слишком будет ощутимым вымысел поэтический. По времена раздробления и междоусобия: Мономах, Изяслав, Всеволод Великий, времена ига татарского — Александр Невский, Михаил Тверской, Донской; Литва, Галич; времена Иоанна III и IV; Василий Темный, Годунов, междуцарствие — все это полно удивительной жизни. Но надобно быть великим творцом, чтобы воздвигнуть стройное здание из <щебня> летописей3.

13

Человек отдельно, одиноко, не подчинен нинравственному, ни гражданскому закону: и тот, и другой выходит из отношений человека к человеку и человека к обществу. Но <так как> человека одинокого нет, как скоро он в обществе; то есть и закон гражданский, основанный на нравственности. Общество гражданское (говоря о Европе и ее колониях) дошло до высшего развития; все в своем порядке; воля человеческая, совершенно независимая, если бы суть ее составляло одиночество, приведена в зависимость законом гражданским для порядка общественного. Гл<авная> собственность определена и укреплена. Безопасность личная ограждена. Порядок общественный, без которого нет ни твердых оснований, ни безопасности личной или — лучше, без которого нет свободы граждан, стоит на законе. Закон гражданский поддерживается страхом наказания, следующего неизменно за действием противозаконным, явным и доказанным.

14

Может ли существовать полная свобода преподавания в университетах или нет? Конечно, нет. Преподаватель, принимая обязанность профессора, входит в условия с правительством действовать согласно с ним, а не противодействовать установленному порядку, в состав которого входит и публичное образование. В предметах чистой науки преподаватель, конечно, следует своим мнениям и не может быть никакими пределами ограничен: условие одно, чтобы он знал свое дело. В его способностях и знаниях правительство должно быть убеждено предварительно. Получив право преподавания, на сем убеждении основанное, он действует самобытно; ибо в науке и самые заблуждения, в кои может впадать самый знающий, служат к ее распространению. Но в предметах преподавания, кои относятся к религии, политике и нравственности, сия самобытность должна быть ограничена предварительным условием с правительством, что преподаватель будет действовать в смысле религии, установленного порядка и нравственности. Если из преподавания его окажется, что он им противодействует, то условие уничтожено, и правительство в праве удалить преподавателя от места им данного на условии, им <преподавателем> нарушенного. Главный вопрос, на который должен отвечать профессор теологии (какой бы то ни было отрасли) есть: веришь ли ты во Христа? Если он отвечает: верю, — то он получает право преподавания. Если из преподавания окажется, что он не верит, то он сам себя оного лишает. Если он, несмотря на свое неверие, захочет сохранить свое место, то он и пред совестию и перед людьми становится лжецом и вором и не должен быть терпим на своем месте. Крикуны журналисты защищают неограниченность свободы преподавания только потому, что всякая обязанность им противна и что им в области мысли такая же нужна анархия, какую они желали бы ввести в общество. Первое они готовят последним. Или, лучше сказать, они действуют без ясной цели. Им в настоящем дороги только две вещи: необузданность мысли и действии и деньги, скопляемые <за> счет нравственности и порядка.

15

Мы не имеем понятия о человеке в чистом состоянии природы, то есть в совершенной независимости от человека или, простее, вне всякого общества. Такой человек, если бы он мог существовать, был то же, что всякий другой зверь; он был бы врагом всему его окружающему, не но злобе, а по необходимости сохранять бытие, как всякой другой хищный зверь, терзающий добычу свою не от злобы, а для утоления голода или для своей защиты. Но человека вне общества никогда не существовало. Первый человек создан совершенным. В своем падении имел он уже семейство; и с той поры человек родится окруженный семейством, то есть родится членом общества более или менее многолюдного. В семействе все начала гражданского общества. Гражданское общество составилось не по правилам, а правила извлечены из его постоянного развития. Пока сии правила составляют только привычки, переходящие по преданию от отца к сыну, пока они не выражены словом, не определены законом, утвержденным общим согласием и служащим обороною личной безопасности и собственности, до тех пор общество в состоянии диком. Из дикого состояния в гражданское переходит оно с развитием общежития, которое производится политически положительным гражданским законом, определяющим нрава, ограждающим собственность и безопасность личную, умственно наукою и нравственно религиею, которые дополняют закон гражданский и нравственный. И закон положительный, и религия полагают границы свободе личной и чрез это утверждают свободу гражданскую, единственно возможную. (Свобода гражданская состоит в полной возможности делать все то, что не запрещено законом, то есть в подчинении воли своей воле закона; высшая свобода или свобода христианская состоит в уничтожении своей воли пред высшею волею Спасителя, который есть воля Божия.)

16

Общество гражданское в Европе достигло до своего полного развития в своей материальной части, то есть в определении отношения человека к человеку, в определении прав и в ограждении их законом. Человек вышел из состояния натуры, в котором он враждует со всем его окружающим, и вошел в состояние гражданства, в котором он друг и помощник и защитник своего согражданина, обуздав свою вредоносную волю законом.

Посреди сего материального, граждански устроенного общества, образовалось другое, умственное — общество мысли и слова4. Мысль человеческая свободна, как сам человек в отдельном состоянии. Мысль выражается словом уже ограниченно, ибо она получает определенную форму и сообщает другому встречные возражения. Но сообщение мысли словом вполне неограниченно и свободно относительно к ее сообщению. Мысль, выраженная письменно, имеет обширный круг действия, ибо ее сообщение уже происходит не непосредственно от лица к лицу, оно действует в пространстве и времени. Здесь мысль становится самобытною, уже независимою от того, кто ее выразил, она есть нечто отдельное — сия мысль есть умственное лицо; в мире умственном она то, что человек — член общества — достиг в мире гражданском. Мысль, выраженная письменно, принимает характер гражданства Мысль печатная есть уже мысль гражданина, действующего публично.

165

Меры нашего правительства клонятся к тому, чтобы снова затворить те двери, которые Петр нам отворил в Европу. Вот для чего надобно платить по 50 талеров с головы в год за пребывание за границею, возвращаться через каждые 5 лет домой, продавать имение жены, как скоро муж иностранец, и еще Бог знает что будет. Все это средства притеснительные. Нас хотят насильно заставить любить Россию, боятся заразы либеральных мнений (которые теперь всюду более или менее перекипели), боятся того действия, которое на русских производит сравнение России с Европою. Но средство фальшиво и, можно сказать, противоречащее предназначенной цели. То же, что нетерпимость. Преследуй за религию, произведешь мученичество и угодишь одним палачам. Прикуй к Отечеству и заставишь его возненавидеть. Нет! Сделайте, чтобы нам было хорошо в России и смело отворите настежь дверь в Европу. Не мешайте никому жить, как он хочет про себя; тогда он будет с любовью жить и про других. Пусть будет каждый покоен и счастлив дома — тогда он будет дорожить покоем и счастьем государства, ограждающего дом. Уважайте святыню семейной жизни, тогда будет уважаема святость власти государственной; одним словом, основывайте благо общее на благе частном; тогда каждый частно будет другом общего блага; храните закон, тогда произведете законность.

17

Главная добродетель русского государя должна быть терпеливость, Resignatur. Он должен быть смиренным исполнителем воли Провидения; его всемогущество относительно народа должно быть смирением относительно Бога. Творя над народом Божию волю, он должен ей подчинить безусловно свою волю. Если посеяв добро на ниве народного блага, он захочет насильственно произвести всход своих семян и пожать преждевременно плод их, то он будет действовать только самовластно, в смысле одной собственной власти, а не в смысле власти верховной. Сей семена блага, но жди от Промысла благотворного дождя и света для сохранения семян твоих. Иными словами, твори добро, но жди с терпением плодов его. Нетерпение видеть успех (зависящий не от нас, а от Бога, и постепенного действия, согласного с Его волею) есть эгоизм, весьма свойственный самодержцу. Он слишком подвержен опасности видеть в неограниченной власти всемогущество. Но всемогущество принадлежит одному Богу; горе тому, кто замыслит его себе присвоить; он не знает только слабость свою, гибельную и для него самого и для тех, кто подвержен его власти. Твори благо и для себя и для народа; не жди исполнения при себе добрых твоих замыслов; не ищи наслаждения видеть их исполненными; будь счастлив чувством своей чистоты, своего бескорыстного действия для блага, своим смирением перед Богом, твоим всемогущим сподвижником. Смотри в будущее и верь, что придет минута, в которую Бог благословит содеянное тобою в Его имя; удобряй почву царства, не мысля о жатве, не надеясь даже, чтобы и твой наследник ее собрал; но в настоящем довольствуясь чистым действием для блага, живи в будущем, и вселяй твоему наследнику то же смирение — добро творит Бог, а не люди; оно будет, когда творящий его творит во имя Бога. Когда? Это Его дело. Нам принадлежит только одна минута, и правда и эту одну минуту, и вера в будущее, без всякого желания властвовать будущим. которое все во власти Того, Кто один всемогущ и Который равно действует и в каждое быстропролетающее мгновение, и в вечности, неизменно Ему одному подвластной.

18

Декарт сказал: я мыслю, следовательно, я существую. Последнее не может быть после первого, ибо чтобы сказать я мыслю, надобно сказать наперед я существую. Я мыслю есть не иное что, как я есмь, я существую мысля. Идея существования есть идея врожденная; она должна в нас существовать уже, чтобы всякая другая идея могла быть нам возможна. Как без самого бытия ничто существующее не может быть возможно (бытие основа всему, но мы этой основы ни обнять чувствами, ни проникнуть умом не можем); так и без общей идеи бытия, составляющей основу всех других идей, не умом составляемой, но в уме врожденно существующей, никакая идея существовать не может. Чтобы сказать: я мыслю, надобно сперва иметь идею этого я, которое мыслит; это я есть мое бытие личное, отдельно мною постигаемое; но в этом я заключается две идеи: одна идея самого бытия, другая отдельности этого бытия; следовательно, чтобы получить это я, сперва надобно получить самое бытие:бытие есть нечто, составляющее основу всему, без всякого признака, без образа, границ, времени, пространства и места. Идею о нем мы не приобретаем, она существует в нас без нашего ведома; и постигнуть бытие мы не можем, потому что не можем знать истории происхождения понятия о нем в голове нашей. Это понятие начинается с нашею жизнью и исчезает вместе с ней. Оно есть самое обширное или, лучше сказать, беспредельное по своему объему и самое тесное или ничтожное по своим особенным признакам, ибо чем обширнее объем, тем менее признаков; и то, что объемлет все, по тому самому совсем не имеет признаков.

19

Государь (говорят) далек от человечества, и простые чувства человеческие ему чужды. Последнее несправедливо; государь знакомится с человечеством в семье своей, и в этом отношении он равен всякому другому человеку. По своему положению он не может знать всех частностей человеческой жизни, подобно человеку, стоящему на башне, который не может видеть в лицо людей, эту башню окружающих, зато он видит всю их массу, о которой не может иметь понятия тот, кто в толпе.

20

Находясь в России, чувствуешь себя стесненным под влиянием какой-то невидимой власти, которая вкрадывается во все и бременит тебя во все минуты жизни. хотя, впрочем, до тебя непосредственно и не касается. Это стеснительное чувство, которое портит жизнь, происходит оттого, что правительство у пас мешается не в одну нашу публичную жизнь, но хочет распоряжаться и нашею личною, и нашею домашнею жизнью: ему до всего нужда, до нашего платья, до наших забав, до нашего дома; мы вечно под надзором полиции6.

Автократия от царя переходит к исполнителям его власти и в них становится не только обременительною, но и ненавистною. Есть этому и многие другие причины, Находясь в землях демократических, чувствуешь себя так же стесненным; автократия не на троне, а на улице, не в порфире, а в лохмотьях, не один, а толпа. Свобода личная, огражденная законом, но подчиненная верховной власти, не признает в толпе ни закона, ни власти. И чернь, гордая свободою, становится могущественным деспотом, от которого нет нигде убежища; она не наблюдает закона, который в свою очередь, давая всем равную гарантию, тем самым отдает на жертву того, кто чтит его по мере нравственности и просвещения. тому, кто. не имея сей узды, беспрестанно его нарушает на счет безопасности общества. Свобода тиснения, некогда враг деспотизма правителей, наконец его обуздавшая, есть ныне подпора деспотизма черни, которая беспрестанно ослабляет узду ее.

21

Что есть творение? Осуществление идеи Творца. Верховный Создатель в самом Себе почерпнул и идею и материал создания, и создалась вселенная. Человек, творя, также осуществляет свою идею, но материалы для ее осуществления ои заимствует уже из окружающего его творения Божия. Сама идея творческая идет из Творения, но она в нас перерабатывается в нечто собственное, самобытное и <выражается> в творении. Сия способность творить есть высшая способность души человеческой, наиболее отвечающая божественности его происхождения. Ум есть, так сказать, хозяин всех его способностей или сил — умственных, нравственных и творческих; он управляет их действиями; но он действует в границах материального мира; идея есть отвлечение видимого; <долг> — отвлечение действия; гармония, состав целого — отвлечение творчества. Основное начало деятельности умственной есть любопытство, деятельности нравственной — любовь к самому себе, деятельности творческой — творческая способность. Простая логика есть низшая инстанция ума, вера — высшая. Деятельность — низшая инстанция нравственности, любовь — высшая. Ремесло только использует творчество, художество внешне. Сими высшими истинами мы из земного мира входим в мир божественный. Художник творит потому, что ощущает в себе это божественное стремление созидать нечто из собственной идеи. Он видит творение Божие, в коем Бог есть средоточие, и сим становится средоточием своего творения. Нового, несуществующего, не имеющего образа, он создать не может; он только повторяет своими способами то, что уже создано: словом, краскою, звуком, мрамором. Но в творениях человеческих суть степени, самая высшая есть та, которой человек не только выражает собственную идею, но в сей идее выражает и самого Верховного Творца; самая низшая есть та, на которой он только повторяет видимое творение. Оттенки бесчисленны, от изображения насекомого до изображения Троицы; красота состоит в истине выражения. Искусство имеет предметом только эту истину; но художник должен иметь предметом высшее; он может удовлетворять требованиям искусства и в то же время не достигнуть своего назначения как художника, ибо в художнике должен быть и человек.