Письма к П. Д. Киселеву. 1814-1815 гг

Письма к П. Д. Киселеву. 1814—1815 гг.

Каторга и ссылка. 1933. № 2. С. 93-121

В 1814 г. князю Сергею Григорьевичу Волконскому было 26 лет. Как раз к этому времени относится знакомый всем по многочисленным воспроизведениям его портрет, написанный известным художником той эпохи Изабе. С портрета на нас глядит жизнерадостный красавец военный; несмотря на молодость, на плечах у него генеральские эполеты, в петлице георгиевский крест и медаль 1812 года — два знака отличия, которыми он так дорожил.

Проделав заграничные кампании 1813 и 1814 гг., Волконский возвратился в Петербург, куда его влекла любовь; но здесь его постигла неудача: ему не удалось получить руки той, которую он любил. Тогда Болконский решил поехать опять в Западную Европу, чтобы познакомиться с нею поближе, a «не с казачьего седла или этапного маршрута», как выражается он в своих «Записках» (с. 327)1 . Особенно хотелось ему посмотреть Париж, в котором ему не удалось побывать во время похода и о котором он так много слышал от бывших там товарищей. В Средствах Волконский не стеснялся, имея личный — доход в 20.000 рублей (правда, ассигнациями) в год. Пробыв некоторое время в Вене, где тогда заседал Венский конгресс и где собрались все государи Европы, Волконский отправился в Париж.

Об этом своем путешествии он рассказал нам в 38-41 главах своих «Записок». Составляя эти «Записки» через полстолетие после интересующих нас событий, Волконский старался описать из виденного им все то, что считал имеющим общественное значение, а своей личной жизни он уделяет очень мало внимания. В письмах же его из Парижа и Лондона к П. Д. Киселеву, бывшему в это время в Вене флигель-адъютантом имп. Александра I, Волконский в 1814-15 гг. встает перед нами гораздо живее, — в плоть и кровь облекается его образ. Перед нами уже вполне сложившийся будущий «декабрист». Прежде всего это — молодой богатый русский барин, путешествующий для своего удовольствия за границей. Он вращается только в высшем обществе и, пребывая среди наехавших в Париж русских бар, относится к ним очень разборчиво. Его возмущает приезд в Париж «толстой» графини Шуваловой в сопровождении «скучной» Фохт, и он прерывает свою французскую болтовню русским восклицанием: «Зачем такую дрянь из Питера выпускают: она нас будет здесь страмить». Но его аристократическое окружение отнюдь не влечет его к «старому порядку» и дореволюционной реставрации. Наоборот, воспитавшись на энциклопедистах, он считает «слишком очевидными» истины, заключающиеся в сочинениях Мабли и Кондильяка. Верхом политической мудрости для него являются принципы учредительного собрания 1789 г., — и он предрекает, что Наполеон, верн>ташийся с Эльбы во время 100 дней, будет «утвержден навеки на своем троне», если только сдержит провозглашенные им «доктрины учредительного собрания». К развернувшимся после учредительного собрания событиям Великой французской революции Волконский относится отрицательно и характеризует их, как «ужасы господства террора», а далее как «анархию управления Директории и еще более ее безумную амбицию». Он несомненно может быть причислен к нарождающейся либеральной партии.

Интересуясь политической жизнью Парижа и Лондона, он совсем не останавливается в обоих письмах на социальном вопросе. Крепостное право в России никогда ке приходит ему на мысль при описании свободной Франции. Правда, Волконский не мог говорить совершенно откровенно в письмах, так как всегда ждал, что его письма «может быть, вскроют» и лишь в редких случаях ему удается воспользоваться оказией, например, поездкой русского дипломатического курьера, через которого он передает свое письмо, когда он может «говорить свободно». К сожалению писем, дошедших до нас, всего восемь. Совершенно несомненно, что нехватает первого письма из Парижа, так как в самом раннем из имеющихся у нас Волконский говорит: «Пишу тебе, дорогой друг, второе письмо». Очевидная ещё недостача письма, на которое Волконский ссылается при упоминании герцогини Сент-Ле; но возможно, что были и еще не дошедшие до нас письма.

Попав в Париж в декабре 1814 года, Волконский жадно знакомится с парижским бытом. Он делит парижан на 4 группы: ярые роялисты, которые «хотели бы вернуть все к феодализму», конституционалисты, болтающие о конституционной хартии, но «сами же первые не умеющие пользоваться правами, которые она им дает»; партия «республиканцев», которая очень сильна (Волконский, видимо, не сочувствует ей, так как говорит, что они «хотят снова потоков крови») и, наконец, военная партия — бонапартисты, мечтающие о войнах и победах, причем Волконский отмечает, что партия Наполеона «еще очень велика».

Он дает насмешливую характеристику роялистическим салонам, где «говорят только о реставрации, о священном праве избранных, о слабости прав, -приобретенных заслугами», где читают только реакционно-романтические произведения Шатобриаеа и «ему подобных», где придают величайшее значение титулам и где можно приобрести расположение хозяйки салона, беспрестанно называя ее «ваша светлость». С большим сочувствием он отзывается о бонапартистском салоне герцогини Сент-Ле, бывшей королевы Гортензии.

Волконский бывает также в салоне известной мадам Сталь, но, несмотря на ее либерализм, не очарован ею и называет ее даже «старой мегерой». Как особую социальную группу, Волконский отмечает парижских «негоциантов-банкиров», ведущих очень широкий образ жизни.

В годовщину казни Людовика XVI 21 января 1815 года служится торжественная заупокойная месса. Волконский присутствует на ней, но уходит разочарованный этим зрелищем: он «ожидал торжественности гораздо большей», а присутствовавшие королевские батальоны поражают его своей малочисленностью. «Это — не армии Наполеона!» — восклицает Волконский.

Крайний интерес и сочувствие возбуждает у него инцидент, разыгравшийся на похоронах артистки Рокур, когда толпа выломала двери храма и заставила первого попавшегося священника отслужить по артистке заупокойную службу, что отказался сделать настоятель храма, ссылаясь на старые церковные правила, запрещающие хоронить актеров по обрядам церкви. Через 50 лет в своих «Записках» Волконский подробно описал тот же инцидент (с. 342—344). Это событие важно для него, как показатель настроения народа, которое «совсем не так спокойно, как предполагают». Но не только политика занимает Волконского. Он интересуется всей новой литературой, хотя находит, что ничего выдающегося в этой области нет; он собирает все, что во Франции пишут о русских, в частности, о 1812 годе и поражается теми нелсгостями, которые там распространяются. Он ходит по всем парижским театрам, не пропуская ни одной новинки. Он в восторге от игры знаменитых артистов Тальмы и м-ль Марс, этих «чудес века»; он «лопается от смеха» в театре Варьетэ, когда выдающиеся комики Потье и Брюне изображают англичанок; вообще в Париже англичане являются «посмешищем всего общества».

Волконский посещает также "горные дома и отдает дань парижским демимонденкам, которые, видимо, хорошо были знакомы и Киселеву. Из Парижа Волконский едет в Лондон. Здесь, как и в Париже, он вращается в высшем обществе, посещает обеды, рауты, при чем последнее слово очевидно еще не вошло в тогдашний русский лексикон, так как Волконский прибавляет к нему пояснение. По его наблюдениям, все англичане находятся всегда под хмельком. Как раз при нем в Лондон возвратился с Венского конгресса лорд Кестльри, бывший там представителем Англии. Волконского живо интересует, как он будет отвечать в палате общин, так как либеральная партия готовится к бою с ним. Большой интерес возбуждает (предстоящее в палатах обсуждение «хлебного билля»; народ требует установления свободного ввоза хлеба в Англию, и Волконский читает на стенах появляющиеся каждую ночь памфлеты и грозные надписи: «хлеба или крови», «долой голову избраннику», «долой министерство» и проч.

О посещении лондонских театров Волконский ничего не говорит, да это и понятно, так как он совершенно не знает английского языка и объясняется больше жестами. Но вот до Лондона докатывается известие о высадке Наполеона на берегах Франции и о его победоносном шествии к Парижу. Волконский немедленно едет туда, чтобы самому присутствовать при таких интересных событиях. В Париже он застает еще последний день Бурбонов, которым он не скупится на суровое осуждение, а затем присутствует при въезде Наполеона. Волконский всегда был поклонником гения Бонапарта. Еще когда он был в Вене, то поручал книгопродавцу Арторию собрать для него коллекцию всех портретов Наполеона, из-за чего ему даже была неприятность от Александра I (Записки, стр. 332). Теперь же он восклицает: «Слава и честь гению и таланту Бонапарта!» Он находит, что во всемирной истории нет ничего подобного последнему захвату Франции Наполеоном, и считает, что "несомненно самое прекрасное завоевание Наполеона — это завоевание Франции в 1815 г. Пробыв несколько дней в Париже, Волконский снова возвращается в Лондон и нетерпеливо ждет распоряжений от своего зятя князя П. М. Волконского, исполнявшего обязанности начальника главного штаба при Александре I, чтобы знать, в какой отряд, выступающий против Франции, направиться ему служить. Он уже охвачен воинственным пылом: «Да здравствует война, потому что она (возбуждает честолюбие», — восклицает он.

Мы не имеем к сожалению писем позднее 9 апреля 1815 года. Все наши письма пересыпаны, с одной стороны, изъявлениями дружбы к Киселеву, а с другой, намеками на неудачную любовь Волконского к «Вариньке». Подписаны письма различно: Сергей, Сергей Волконский, князь Сергей Волконский, но чаще всего какою-то товарищеской кличкой — «Бюхно». Письма написаны по-французски, и лишь изредка вкрапляются русские фразы. Лексикон Волконского богатый, но построение речи нелегкое; орфография не всегда правильная и не всегда устойчивая, например, фамилия Бонапарт в одном и том же письме приводится им в самых разнообразных начертаниях; надстрочных знаков он почти не признает, кроме accent aigu в конце слов, да accent circonflexe над словом même; встречаются слова, написанные просто неправильно, напр.: quardeurs вместо quart d’heure. Волконский любит каламбурить, хотя его каламбуры тяжеловаты, напр.: «Се que je dis du Comte, n’est pas un conte, vous allez croire, cher ami, que je vous enconte, mais d’honneurs c’est un fait bien plus vrai que la plupart des comptes»; или «Е11е devait etre pour les lys ne pouvant se debarasser de ses fleurs blanches».

Так как это письма дружеские, то он не прочь употребить и непристойные выражения: в одном письме он три раза пользуется грубейшим французским словом foutu; русская пословица, приводимая им, не может быть напечатана полностью.

По-русски Волконский пишет тоже недостаточно правильно, — «вить» вместо «ведь», «ежели он увидеть» "вместо — «увидит»; «объ о мне» вместо «обо мне». Знаки препинания почти отсутствуют, что подчас затрудняет понимание фраз.

На этом мы кончаем наше коротенькое введение к письмам С. Г. Волконского к П. Д. Киселеву, извлеченным нами, благодаря исключительно любезному содействию Н. Г. Богдановой, из архива Киселева, хранившегося в Рукописном отделении библиотеки Академии наук.

Г. Котляров.

[Курсивом выделен текст, написанный по-русски]

№ 1

Париж, 30/18 декабря 1814.

Пишу тебе, любезный друг, второе письмо; не знаю, будешь ли ты исправен в ответах мне, но мне доставляет, слишком большое удовольствие беседовать с тобою, чтобы мне жаловаться даже в том случае, если ты окажешься неаккуратным. Я нахожусь в Париже десять дней2 , я уже много нагулялся по улицам, я был в некоторых салонах, я оказал честь по очереди всем спектаклям3 . Время я провожу хорошо, как ты видишь, но я бы солгал, дорогой друг, если бы оказал тебе, что я не вздыхаю о возвращении в сага patria** [дорогое отечество]. Ты тоже будешь издыхать о твоем возвращении в Петербург и с гораздо большим основанием, чем я; пусть судьба устроит так, чтобы 1815-й год был для тебя годом счастья; это искреннее пожелание твоего друга.

Лев Нарышкин4 приехал несколько дней тому назад из Лондона, он собирается ждать здесь свою мать. Тысячу и тысячу приветствий "от меня Панкратьеву5 . Другой раз я вам напишу более подробно.

Весь ваш

Сергей Волконский

№ 2

Париж, 2/14 января 1815

Ваше любезное письмо, дорогой Киселев, приводит меня в смущение, так как я не умею владеть пером с таким изяществом, как то делаете вы; мне стыдно за те разглагольствования, которые я вам пишу, и только надежда на вашу благосклонную дружбу дает мне смелость обратиться к вам с этим письмом; как вы говорите, любезный друг, в вашем последнем письме, в моих интересах доказать вам мою дружбу; это поддержит ту дружбу, которою вы меня дарите; а так редко на этом свете можно пользоваться взаимностью. Вы это делаете уже тем, что предлагаете мне ваши услуги даже до пожертвования одной маленькой местью; я принимаю ваши предложения, но не медлите с возвращением для этого в Петербург, мои интересы вас туда зовут.

Мои интересы, говорю я, а ваши собственные — разве они не зовут вас также туда? Бойтесь быть в отсутствии, так говорить меня побуждает опыт! И мое самое искреннее пожелание, чтобы вы никогда не сделали такого восклицания. Вы бросаете, любезный друг, камешки в мой огород, нападая с такою горячностью на чувство; вы называете его смешным; но всем известно, что вы были всегда счастливы с женщинами, что же касается меня, то я называю чувства утешением, так как я испытал только несчастья6 . Новость, которую вы мне сообщаете о Павле Гагарине7 , меня чрезвычайно изумила; можно ли верить после этого в счастливые браки? Как, эти нежные голубки, которые миловались на виду у всех проходящих и живущих на Крестовском, разошлись? Нужно воскликнуть: это чудо!

Вы сообщаете мне, что в Вене картины заступили место балов. Браво! Это по меньшей мере утешительно. Кто-то сказал, что конгресс танцует, но не подвигается вперед8 , а теперь когда стали заниматься перспективой, надо думать, что конгресс отодвигается назад…

Я часто хожу по спектаклям и особенности по французским9 ; там нечто замечательное в игре Тальмы10 и м-ль Марс11 так как каждый из них является украшением своего жанра; их можно рассматривать как чудеса этого века. Салонов я не посещаю слишком часто; мнения, которые там. можно встретить, так различны, что всегда затрудняешься, с чего начинать свой разговор. Ханжество сменило безверие, скука сменила страх; а сколько болтовни, сколько сплетен! Можно подумать, что находишься в нашей очаровательной столице. Вчера я был на балу у герцога Беррийского12 , если бы я вам сказал, что я там веселился, я бы вам солгал; было слишком много народу по тому помещению, в котором принимали; но зато я видел собрание большого количества красивых женщин — и наслаждение зрительное на момент заменило мне наслаждение душевное.

Я составляю здесь коллекцию из всех сочинений, которые уже созданы и которые создаются против нас и в защиту вас; невообразимы все те басни, которые рассказывают о нас и в особенности о кампании 1812 года. Г-н Ла-Бом13 , работу которого, я думаю, вы знаете, сочиняет тоже сильно по некоторым пунктам. Что касается литературных произведений, то ничего интересного не появлялось.

Театр Варьетэ14 создал несколько новинок, которые хотя и очень глупы, но заставляют смеяться благодаря игре и каламбурам Потье15 и Брюне16 , я люблю в особенности первого. Господа англичане (которые, мимоходом говоря, наводнили собою Париж) являются предметом всех этих фарсов и в (пьесе] «Смешные англичанки»17 как только оба героя Варьетэ показываются, весь партер глазами ищет по зале англичан, чтобы сделать сравнение; представьте, себе, что в последней из этих пьес Потье и Брюне одеты английскими дамами; когда аиидишь эту пьесу в первый раз, то можно лопнуть от смеха. В общем вы не можете себе представить, до какой степени англичане являются посмешищем всего общества, причем надо признаться, что иногда они бывают большими оригиналами.

«Я тебе, любезный друг, ничего не говорю про здешних Г у с е й 18 а только скажу как покойник Титон У м о р а19 что за старые, что за глупцы. Далеко до Соловья разбойника20 и его хватов. С первой верной оказией напишу тебе обстоятельно.

Поклон Сипягину21 надеюсь, что он меня не забывает. Равно и Закревскому22 В этом городе находится много русских: два графа Палена23 , которые приехали ив Америки, старый дурак Дризен24 , который играет здесь очень большую роль, Демидов25 , Лев Нарышкин, граф Головкин26 , Сверчков27 , Боголюбов28 , несколько человек из посольства, госпожа Жеребцова29 которая является ангелом хранителем русских и которою мы можем гордиться, и, наконец, к нашему, великому сожалению, недавно, т. е. позавчера, появилась менаду нами толстая графиня Шувалова30 , прибывшая из Петербурга со своею скучною дамою Фохт. Зачем такую дрянь из Питера выпускают, она нас будет здесь страмить . Кстати, я забыл упомянуть среди русских самого себя; прошу верить, что я представляю тоже очень значительную фигуру Наши старые товарищи Дюма, Сен-При, Растиньяк, Рошешур31 довольно часто навещают меня; Ла-Гард32 тоже здесь, но он не оставлял нашей службы, и я скажу ему в похвалу, что он единственный, который носит русскую медаль 1812 года. Знак отличия, приобретенный с полным правом всяким участником русской армии 1812 г., не может и не должен быть более пренебрегаем никем из тех, кто его получил. — Вы завидуете, а мне кажется, что* и я заодно с вами завидую путешествию Трубецкого 33 и Сухтелена34 и главное основание зависти, которое мы можем привести, — это, что х о р о ш о т о л ь к о о к о л о т е х, к о г о л ю б и ш ь. Удача и счастье — вот пожелание, которое я делаю вам. Совершенно справедливо, что можно гордиться, тронув сердце Пердуньи35 (говорю без злобы); это действительно феникс петербургского общества; oнa была бы лучшим украшением всякого общества/ где бы ее ни увидели.

Передайте тысячу приветствий ют меня Алексею Орлову36 , когда его увидите; вы можете ему сказать, что я великодушен и не желаю ему того же, чем он повредил мне, по отношению к известной особе, называемой Варинька37 . Отсутствующие неправы, это мнение- всех времен. Поклон Панкратьеву38 . Извините, любезный друг, что я наводил так долго на вас скуку своей болтовней: я хотел большим количеством слов засвидетельствовать вам о том удовольствии, которое мне доставляет ваше письмо. Чем богат, тем и рад.

Бюхно.

P. S. Если вы найдете когда-нибудь случай, напомните обо мне «Пердунье». (Приписка сверху).

В апреле месяце я еду в Рим, где хочу найти мою сестру Софью38 с которою я вернусь в Россию в июне месяце. Не забудьте, любезный Киселев, уведомить меня по вашем возвращении в Петербург, по прежнему ли намерена Варинька ехать пользоваться водами Карлсбада и в какое время. Если есть какие-либо новости в приказах, сообщите их мне.

№ 3

Пишу вам, мой дорогой Киселев, еще несколько строк, потому что, пользуясь русским курьером, я могу с вами говорить свободно. Недавно произошла здесь народная сцена, при которой я присутствовал и которая показала, что дух народный совсем не так спокоен, как предполагают. Вот что произошло. Когда умерла mademoiselle Рокур39 ее приходский священник, настоятель церкви св. Рока, отказался отдать ей последний долг. Собрался народ; священик должен был бежать, чтобы не сделаться жертвою народной ярости; выломали церковные двери; гроб с торжеством внесен в ограду; поймали первого попавшегося священника и наперекор правилам, которые пытался привести священник церкви св. Рока, отдали последний долг. Один бог знает все разговоры, которые я слышал; немного сопротивления, и поток разросся бы до опасных размеров.

Вчера, 21-го, было заупокойное служение, посвященное памяти Людовика XVI; я ожидал торжественности гораздо большей; войска были под ружьем, представьте себе, что батальоны состояли не более как из 360—400 человек. Это — не армии Наполеона! Партия последнего еще очень велика; дело Эксельманса40 заставило военных людей сильно кричать.

Сообщите мне новости о том, что делается у вас. Тысячу приветсвий Черныш[ев]у41 . Прощайте, обнимаю вас. Весь ваш

Бюхно.

Воскресенье 22 [января 1815 г.] Париж.

Нарышкин горлан (le brillaeur)42 вас приветствует, Леон также.

№ 4

Я получил, любезный друг, два ваших письма: от 2 января и от 13-го числа того же месяца, и я как нельзя более виноват, что откладывал так долго вам отвечать и сверх того сообщить вам некоторые мелочи, которые я сообщу вам сегодня про Париж. Могу с полным основанием сказать про самого себя, говоря о поручении, которое мне было дано: кой чорт занес тебя на эту галлеру?[Мольер. —"Проделки Скалена", д II, явл. XI.] Я получил паскудное [foutue] поручение, мог достигнуть только паскудных результатов и ничего не сделал, кроме паскудных споров.

Здорово накричавшись и набесновавшись благодаря ложным сведениям Бутягина43 и теперь благодаря малой действительности этих попыток, я не знаю, что пошлю и кого отошлю; это напоминает мне басню Лафонтена о горе, которая родила мышь. Посылаю вам два жилета, фрак и панталоны, а также накладную.

Вы мне говорите о венских шалостях, но я вам уже делал маленький намек44 на ту шалость, которую устроил Бюхно также в Париже, но если бы я захотел рассказывать вам о ней в том же роде, как вы мне пишете, и в особенности о господах из высшего класса, то я бы никогда не кончил. Честное слово, кажется, что испытание не послужило хорошим уроком для избранных — один другого лучше, вот что говорят господа французы; можно лопнуть от смеха ото всего, что говорят по поводу них недовольные ими; нет двух трупп, которые были бы похожи друг на друга: одни — ярые роялисты — хотели бы вернуть все к феодализму, другие — конституционалисты — толкуют только о Хартии и сами же первые не умеют пользоваться правами, которые она им дает; республиканцы (а их партия — сильна) хотят снова потоков крови, а военные хотят Бонапарта, потому что им нужны войны и победы, а только через него они могут этого достигнуть. Вы знаете, как я люблю новоявленную партию [parti be l’apparition], таким образом вы не сомневаетесь в выборе мною общества. Прощайте. Если буду в лучшем настроении, напишу вам сегодня же другое письмо. Я послал несколько сочинений князю Петру45 рекомендую вам в особенности сочинение под заглавием Цензор46.

Весь ваш

V

Бюхно

№ 5

5 февраля 1815 г.

Любезный Киселев, вы будете, совершенно поражены, когда узнаете, что я еду в Лондон. Надо все повидать, потому что я решил не выезжать больше из отечества после возвращения в наши края. Будьте моим ходатаем. Вы скоро вновь увидите благословенные стены прекрасного города. Я куплю для dас в Лондоне несколько модных вещей, потому что вы можете быть уверены, что мой любезный Киселев всегда у меня в памяти. Что вы скажете о Цензоре?

Тысячу приветствий от меня Панкратьеву и Марченко47 я люблю своих друзей, но не нужно забывать и должностных лиц.

Это называется быть [Phipicus]48 вы видите, что секта распространяется.

До свидания, любезный друг, я сажусь в коляску, и весь ваш

Сергей.

12 февраля\31 января 1815 года

№ 6

Лондон, 28 февраля 1815 г.

Вы будете совершенно поражены, любезный друг, получив от меня вести с родины «Плум-Пудинга» и «Goddam» -a49 . Прихоть внезапно увлекла меня посетить Альбион, и теперь я уже очень сержусь, что отнял пятнадцать дней, которые здесь пробуду, от пленительного пребывания в Париже. Зная так же английский язык, как бессмертный Фигаро, я не моту сказать вместе с ним, что с «Goddam» в Англии добиваются всего, и когда мы с вами свидимся, вы заметите, любезный друг, успехи, которые я сделал в искусстве пантомимы. Это единственное средство, которое у меня здесь есть, чтобы заставить понимать меня.

Я вам писал из Парижа только записочки, сто раз прошу прощения, но, честное слово (и вы сами, я думаю, это знаете так же хорошо, как и я), в этом прекрасном городе нет времени что-нибудь делать, хотя люди никогда не знают, что [собственно] они делают; я нахожу, что, только покинув Париж, чувствуешь всю цену этой столицы цивилизованного мира; и если в первый момент в нем не очень нравится, это потому, что в первый момент надо охватить слишком много вещей, чтобы быть в состоянии достигнуть этого.

Я еще очень плохо знаю Лондон, но насколько можно судить после 8 дней, которые я в нем уже провел, пребывание в этом городе не очень привлекательно. Я был на вечерах в нескольких английских домах, т. е., по здешнему выражению, я бывал на р а у т а х, у графа Ливена50 который отлично принимает своих соотечественников, я познакомился с несколькими великосветскими ловеласами. Жители здешних стран довольно гостеприимны, но они убийственно скучны своими манерами и разговорами; в те часы, когда их приходится видеть, всегда кажется, что о них сидит остаток старого хмеля, и это еще при благожелательном к ним отношении, потому что чаще всего это не остаток хмеля, а просто полностью это состояние. Как переменились времена: я смеюсь над людьми, увлекающимися вином! Вы сообщаете мне так подробно о всех новостях венских, а отчасти и петербургских, что нужно и мне вам отплатить тем же и описать, худо ли, хорошо ли, парижское общество. Картина, которую я вам представлю, не будет так жива, как те описания, которые вы мне делали, но, в качестве извинения, я вам приведу одну русскую поговорку, которая гласит: вить ни …ем же петь, как голосу нет. Переходя к делу, вот вам название домов, наиболее посещаемых в Париже. Герцогиня К у р л я н д с к а я51 принимает два раза в неделю; этот дом очень посещаем, в особенности людьми степенными и учеными женщинами, т. е. старыми дурами, и женщинами, которые пользовались любовью в молодости; политика в этом доме — в порядке дня, говорят только о реставрации, о восстановлении [старого], о священном праве избранных, о слабости прав, приобретенных заслугами; и так как сочинения Кондильяка52 и аббата Мабли53 более не в моде, потому что в них находятся истины слишком бесспорные, то [тут] читают постоянно последние сочинения Шатобриана54 и других ему подобных приверженцев лицемерия и лести. Подлые льстецы, которые всегда говорят только под влиянием обстоятельств и никогда не осмеливаются быть выше их. Еще одна очень необходимая вещь, чтобы быть на хорошем счету в доме герцогини, — это отпускать время от времени, обращаясь к ней, титул «ваша светлость». Другие дома, подобные этому, которые хочу вам описать, следующие: дом графа Блака55 , очень влиятельного при дворе; вы представляете себе, насколько этот дом посещаем; говорят, что он делает в Тюильри и дождь, и хорошую погоду, и что своими шутками он как-нибудь доведет [дело] до бури. Дом г-на Дюра56 , которого его влияние делает пустым, надменным и иногда даже грубым, — три порока, которые встречают очень часто в домах вельмож, т. е. тогда, когда они находятся в фаворе, потому что в противном случае эти господа обыкновенно низки и пресмыкаются;

Дом герцогини де Муши57 которая объединила все белые кокарды в день 31 марта 1814 г.58 она должна была быть за [белые] лилии59 , потому что она сама не может освободиться от своих белей; и наконец, (так как, если бы я захотел называть вам все салоны этого рода, я бы никогда не кончил), и вот, говорю я, наконец дом графа или скорее графини Ла-Лубари Лаваль60 , так как именно в такой форме ему дан [графский] диплом. То, что я вам говорю о графе, не сказка; вы могли бы подумать, любезный друг, что я вам сочиняю, но, честное слово, это факт гораздо более верный, чем большинство [всяких] счетов.

Я вам говорил о тех, которых называют старинными и которых я называю современными, и думаю, с полным правом, если в числе старинных фигурирует Лаваль; теперь я постараюсь вам описать общество, где можно понравиться, не имея тоски жизни, где для того, чтобы понравиться, не нужно быть ни ханжею, ни неудавшимся ученым, ни иезуитом, ни святошей и где осмеливаются провозглашать мнение, что печально не иметь другой заслуги, кроме своих предков, и что, не живши в веке Людовика XIV, люди достойны быть принятыми [в обществе].

Я вам, кажется, уже говорил в одном письме о герцогине Сент-ле, бывшей королеве Гортензии61 я вам не буду больше говорить о ней, потому что вы подумаете., что я пристрастен, так как могу только вновь повторять ей похвалы. Очень приятен дом герцогини Рагузской62 помещение — прелестно, общество приятное, герцогиня чрезвычайно оригинальна; это центр оппозиционной партии. К счастью всех тех, у кого есть честь, она живет совершенно одна со своим мужем или вернее не живет с ним, или, выражаясь по-адвокатски, у них раздельность тел. Предатель всегда предатель, и поведение Мармона не может, не должно и не будет никем одобрено; он ненавистен всем беспристрастным людям. Дом мадемуазель Мармон собрание всех красивых женщин Парижа; мадам Козани, герцогиня Кастильская, т. е. Ожеро, мадам Перриго, мадам Жюст Ноайль, наша посланница, мадам Ней, мадам Бонано — самое прекрасное украшение общества. У мадам Сталь63 тоже очень посещаемый салюн — это собрание иностранцев: у нее можно увидать людей из всех частей света. Разговор ее дочери очень интересен, а личико ее дочери — еще более интересно; она выходит вамуж за герцога, Брольи64 политические разговоры здесь очень в моде; в этом трибунале все обсуждается и разбирается, и горе принцам, у которых нет либеральных идей: они делаются жертвою старой мегеры.

Я бы никогда не кончил, если бы захотел перечислять все салоны, не менее приятные. Множество негоциантов — банковских дельцов ведут широкий образ жизни. Я оказал негоциантов — банковских дельцов, чтобы вы не смешали с банковскими дельцами — банкометами по руж и ноар в Пале-Рояле. Вы часто бывали в салоне иностранцев [бывшем] под покровительством барона Боэля; в наше время был еще дом маркиза де-Ливри; последнее время открылся новый игорный дом под управлением мадам Дюннон65 у нее соединяют всяческие удовольствия: первые актрисы сцены и приюта наслаждения приходят туда проигрывать то, что они приобрели своим распутством, а что касается нас, развратников, то мы, ухаживая за ними, утешаемся в проигрышах, которые делаем.

Принявши на себя обязательство сообщать вам новости обо всем, невозможно, чтобы я пропустил сообщить вам сведения о мадам Люперриер, Кэши, Жермани, Огюст и Ретиф66 . Они занимаются своим ремеслом с прежним жаром; утром [от них огромное] количество пригласительных записок, и вот вечером есть куда поехать.

Увы! В день моего отъезда в Лондон мне захотелось оставить нежное воспоминание прелестям мадам Ретиф и одна из прелестей, совсем не упрямая [Непереводимая игра слов: un tendre souvenir aux beautes de M-me R e t i f f et une des beaute pas du tout r e t i v e…], мне оставила печальное воспоминание: я чувствую страшное колотье, и бутылка с серебром меня не покидает. Повадился кувшин по воду ходить…

Я провожу очень часто время у мадам Шзббо во дворце; у нее прекрасные глаза, но они неумолимы. Посылаю вам дорогой и любезный Поль, несколько карикатур лондонского образца67 . Кестльри68 наконец приехал, мы узнаем наконец постановления конгресса. Оппозиционная партия готовит ему здесь оживленные нападения, завтра в понедельник он займет свое место в палате общин. Если хлебный билль, т. е. закон о ввозе хлеба, пройдет в парламенте, тогда в стране можно будеть иметь полубелый хлеб. Землевладельцы против ввоза, а к несчастью для простого народа обе палаты состоят только из землевладельцев и [представителей] их земель; но простой народ громко высказался за ввоз. Каждую ночь на стенах появляются новые памфлеты и ужасные угрозы: хлеба или крови, долой голову избраннику, долой министерство и проч. и проч. Тысячу приветствий всем тем, кто меня помнит.

С приветом и дружбой

Бюхно.

№ 7

Лондон, 31 марта 1815 г.

Довольно необычайно, что как раз год спустя после вступления в Париж союзников я вам пишу письмо, в котором собираюсь говорить о вступлении в Париж Бонапарта69 ; я не буду кричать вместе с недостойными или скорее поистине подлым французским народом: Да здравствует император Наполеон!, но всякий человек, который мыслит и который не руководится только духом партии, не может воздержаться от того, чтобы не крикнуть: Слава и честь гению и таланту Бонапарта! И это позволительно особенно жителю этик холодных стран, которые наверное не будут страдать более от всех тех ошибок, которые еще мог бы наделать человек, заплативший за них таким жестоким испытанием. Что можно назвать в истории подобного тем событиям, которые произошли с 1 марта этого года до 20 числа того же месяца?

Уехав из Лондона 15 марта вслед за получением известия о занятии Лиона, я прибыл в Париж 18-го вечером, т. е. в субботу, а и воскресенье ночью король и все принцы, покинули столицу. Итак, я увидел только последний день царствования этой поистине выродившейся династии, которая, не подписавши акта о своем отречении, фактически совершила его странным смешением ложных мер строгости и беспрерывным рядом актов слабости, которую она не переставала проявлять в течение одиннадцати месяцев, которые она царствовала, в течение этого якобы славного времени их мнимых 19-го и 20-го годов царствования. Зато я присутствовал также при первых семи днях действительной реставрации французской монархии: я видел, как вступил Бонапарт в понедельник вечерам, т. е. 20 марта, а уехал я только в воскресенье 26-го. Одиннадцать сотеи людей высаживаются в заливе Жуан, против них направляют сорок тысяч человек; первые предписывают законы, и в двадцать дней сорок миллионов жителей подчинены, покорены сорока тысячами людей, которые должны были за них же сражаться. Несомненно, самое прекрасное завоевание Наполеона, это завоевание Франции в 1815 г.