Летучие листочки (Измайлов) — ДО

ЛЕТУЧІЕ ЛИСТОЧКИ, или Тайныя записки свѣтской дамы.

(Они дошли до насъ чуднымъ образомъ. Вѣтеръ, дувшій отъ Москвы, принесъ ихъ прямо на бюро нашего сельскаго кабинета. Печатаемъ ихъ для любопытныхъ, съ дозволенія Автора, извинясь въ нашей нескромности.)

Апрѣля 28 дня

1814 года.

Москва.

Давно Альбомы въ употребленіи. Летучіе листочки достойны той же славы. Подъ этимъ именемъ разумѣю тонкія, прозрачныя полу-странички in 18, très petit format, которыя должны всегда лежать подѣ рукою дамы, и на которыхъ золотое перо ихъ можетъ отрисовать на досугѣ всѣ тѣни и отливы ихъ сердца. По крайней мѣрѣ я имѣю ихъ. онѣ разсыпаны у меня по комнатѣ. Иногда вѣтеръ играетъ ими, какъ и мною; у насъ общая участь; и мнѣ пріятно воображать, что зефиръ унесетъ ихъ къ какому нибудь романическому мущинѣ который, по слѣдамъ ихъ, предстанетъ передѣ меня съ именемъ жениха. Къ тому же, сколько чувствъ и мыслей, въ которыхъ мы не можемъ никому открываться кромѣ бумаги! Эти таинственные листочки должны уже скрываться подъ ключемъ; ихъ не льзя ввѣрять вѣтру, какъ другіе. Право, для вдовы, выходящей, какъ я, изъ перваго цвѣту молодости и отчаивающейся имѣть жениховъ, пріятно облегчать тягость сердца вини летучими листочками!

Мая 15 дня.

Скучны этѣ побѣды, тріумфы и радости. Только и говорятъ о нихъ, только ими и занимаются; а женихи, женихи....

.... Всѣ сгибли, какъ чумой.

Нынѣшнія произшествія имѣютъ и другое зло. Вводя въ славу наше Отечество, они вводятъ въ славу и Рускій языкъ. Безъ того не писала бы я моихъ записокъ на семъ варварскомъ языкѣ. Французскій есть мой природный, ибо какъ Вольтеръ:

Au sortir du berceau je begayois des vers,

Французскіе, а не Рускіе; а Рускій языкъ мнѣ чужой, по тому что начала его узнавать только съ того времени, какъ упрямые и своенравные люди вздумали у насъ требовать Рускаго языка не только въ книгахъ, но и въ разговорахъ, не только въ разговорахъ общества, но и въ тайныхъ свиданіяхъ любовныхъ. Нѣкоторые мущины ласкаются нынѣ въ Рускихъ выраженіяхъ. Этого не довольно: отвѣчай имъ на томъ же языкѣ; иначе они откланяются тебѣ. Повѣрите ли? мнѣ, одаренной природнымъ краснорѣчіемъ, по общему признанію молодыхъ людей, мнѣ стоитъ иногда труда найти выраженіе для сердечной ласки! О естьли бы предоставили по крайней мѣрѣ любви преимущество изъясняться на ея любимомъ языкѣ! Мнѣ кажется, что любовь томится безъ привѣтливаго языка Французовъ, какъ прекрасный цвѣтѣ въ отсутствіи воздуха и солнца.

Благодаря духу времени, надобно заглядывать и въ Рускіе Журналы. Сего дня перебирала я всѣ наши періодическіе листки; но читала только титулы Журналовъ и оглавленіе матерій. Что сказать обѣ нихъ? Инвалидъ пишется для пользы инвалидовъ безъ всякаго въ намъ отношенія; Сынъ Отечества для удовольствія патріотовъ, не по моему вкусу; Другъ Юношества для пользы сего возраста и другихъ возрастовъ; (кромѣ одного, сказываютъ, въ которомъ я сама нахожусь, и который можно назвать: L'âge preffant de l’amour, а по Pyски, естьли не ошибаюсь, побудительный возрастѣ любви); Рускій Вѣстникъ для почитателей Рускихъ, слѣдственно не для меня, Политическій Журналѣ для политиковъ, Вѣстникъ Европы, Богъ знаетъ, для кого (ибо мы свѣтскіе не читаемъ его, а провинціалы слѣдуютъ конечно нашему примѣру); и ни одного Журнала для дамъ! Чтобы оживить труды Господъ Журналистовъ, хочу разослать ко всѣмъ по одному отрывку изъ моихъ записокъ, разумѣется изъ тѣхъ, которыя могутъ выходить на свѣтѣ; ибо тайны нашего пола не должны открываться. Горе той женщинѣ, которая отдастъ мущинѣ клюнь къ своему сердцу; она погибла; онѣ можетъ всегда читать въ душѣ ея, и повелѣвать ея жизнію. А надобно, чтобы мы располагали судьбой другаго пола для нашей славы и вашего щастія. Но, возвращаясь къ Журналамъ, замѣчаю рѣдкость. Ни литтературные, ни политическіе, ни патріотическіе Журналы, между многими извѣстіями о нынѣшнихъ перемѣнахъ въ судьбѣ народовъ и частныхъ людей, не говорятъ объ участи Госпожъ Рекамье и Тальенъ. Имѣемъ извѣстіе о послѣднемъ изъ Королей, нынѣ перемѣщающихся на троны и съ троновъ; а не знаемъ ни слова о жизни и судьбѣ первыхъ красавицъ и женщинъ вѣка. Это не лестно для нашего пола! C’est désolant! Но довольно. Стыжусь, что написала страницу замѣчаній о Рускихъ Журналахъ.

Мая 20 дня.

Безпокойства, работы и труды свѣтской женщины стоютъ иногда подвиговъ Геркулесовыхъ. Вчерась былъ тотъ великій праздникъ, который… Но буду говорить о немъ въ другомъ мѣстѣ. По утру я проснулась съ головною болью; ибо не спала вовсю ту ночь отъ мучительной и отчаянной мысли, что мой богатый сарафанъ не перещеголяетъ сарафана Эмиліи. Цѣлое утро протекло въ досадѣ и суетахъ. Служанка моя замѣтила, что безсонница оставила на лицѣ моемъ мертвую блѣдность; это заставило меня досадовать на своенравную природу, на самое себя и на служанку, которая мнѣ о томъ сказала. Пускай бездушное зеркало не знаетъ лести; а люди должны умѣть угождать другъ другу. Пріятно ли чувствительному Флеристу, когда ему указываютъ на увядающую розу въ его цвѣтникѣ, на ту прекрасную розу, которую онъ обработывалъ нѣжною рукою, берегъ отъ вѣтра и солнца, съ каждымъ утромъ окроплялъ водою чистою, какъ роса, и видѣлъ въ ней любимицу земли и неба? Я разбранила и прогнала служанку. Однакожъ, черезъ нѣсколько минутъ раскаялась въ излишней строгости. Не надобно думать, чтобы мы были несправедливы, какъ обвиняютъ насъ суровые моралисты; и естьли я не загладила вины моей и не призвала обратно Дженни, любимѣйшей изъ моихъ служанокъ то, право, мнѣ стоило не примиришься съ нею, но я боялась избаловать ее. Наконецъ насталъ часѣ туалета. Боже мой! мнѣ казалось, что земля чувствительнымъ образомъ передвигалась на оси своей: такъ у меня кружилась голова. Все до послѣдней булавки измѣняло мнѣ; а я просила, молила, вызывала цѣлый свѣтъ на услугу. Вѣроломное зеркало льстило мнѣ на одну минуту, и въ другую обманывало мою довѣренность; снова обнадеживало и снова обманывало; цвѣтъ платья не приставалъ къ цвѣту лица моего; ленты не перепоясывали моего стана, какъ должно, упругій корсетъ не повиновался эластической природѣ; Руской костюмъ не обрисовывалъ формы тѣла; однимъ словомъ: ничто не угождало мнѣ; въ душѣ моей кипѣлъ адъ. Къ щастію, пріѣхала моя любезная Софія. Я залилась слезами. Она тронулась моею чувствительностію и возвратила мнѣ жизнь, переодѣвъ меня къ лицу. Мы поѣхали съ нею на праздникъ. Мнѣ стало очень весело. Во всю дорогу я хохотала, пересмѣивая красавицъ, встрѣчающихся намъ въ безпрерывномъ ряду каретъ, и съ какою-то внутреннею радостію читая на ихъ лицахъ ту самую заботливость, которая за часъ передъ тѣмъ выводила меня самое изъ терпѣнія. Какъ забавно смотрѣть на это со стороны; но какъ больно видѣть себя въ подобномъ случаѣ! Не буду говорить о собраніи; оно привело меня опять къ тоскѣ, скукѣ и досадѣ. Ахъ! смуглая Розалія, курносая Елена, слишкомъ румяная Каролина, картавая Нина, даже бѣдная дворяночка Анета имѣли гораздо лучшіе сарафаны, нежели я. За то блескъ и число моихъ, бриліянтовъ помрачали и превосходили всѣ другіе; и я могла бы примириться съ первымъ безвыгоднымъ для меня случаемъ, естьли бы другія непріятности меня не огорчили. Вдовой Графѣ Д***, который имѣетъ даръ разсказывать и смѣшить и котораго ожидала я къ себѣ съ нетерпѣніемъ, не подошелъ ко мнѣ ни одного разу; а вмѣсто того навязался скучный О*** виртуозѣ, поэтъ и литтераторъ, который задушилъ меня своими разсужденіями о пріятности талантовъ, о сладости уединенія, о скукѣ свѣтскихъ обществъ, въ которыхъ самъ проводитъ дни и ночи. Не люблю притворства, не люблю и этихъ разсужденій, и не понимаю, какъ свѣтскій человѣкъ можетъ позволить себѣ говорить объ этихъ предметахъ. Во время бала рѣзвый Ипполитъ смѣшалъ меня въ контръ-дансѣ, и едва не уронилъ на самомъ быстромъ круженіи вальса. Наконецъ, идя на ужинъ, первый изъ нашихъ красавцевъ подалъ руку не мнѣ, а Эмиліи. Я возвратилась домой съ зѣвотою, мигреною, истерикою и другими болѣзнями, которыя родятся у насъ головѣ у дѣвицъ, какъ дикія травы на безплодной пустынѣ. Такъ протекаютъ дни за днями и грозятъ мнѣ участью невѣсты, извѣстной по баснѣ, разсказанной ла-Фонтеномъ, и пересказанной, кажется, Крыловымъ, съ истинною выразительностію, страшною для нашего пола.

Мая 29 дня.

Мы съѣхали въ подмосковную. Наше путешествіе на 15 верстахъ заняло меня самымъ пріятнымъ образомъ. Но признаюсь, что естьли бы мы сдѣлали одну версту лишнюю, то случилось бы мнѣ. Не терплю монотоніи, люблю ту разнообразность, которая, какъ замѣтилъ какой-то Рускій Авторъ, пестритъ нашу жизнь ежедневными новостями. Такъ пестрота цвѣтовъ украшаетъ тѣ луга и долины, на которые невольно смотрю изъ сельской націей темницы. Такъ, еще лучше, пестрота одеждъ, лицъ и разговоровъ на Московскомъ бульварѣ разрываетъ вокругъ насъ какую-то прелесть и живость, которыхъ лишилась на четыре мѣсяца, благодаря маминькиной склонности къ деревенской жизни по привычкѣ стараго вѣка.

Отъ скуки и — для скуки принялась въ деревнѣ за книги. Перечитываю Грандиссона и Клариссу, и за романами философствую. Характерѣ Ловеласа, при всей его рѣзкости, заманчивѣе характерѣ Грандиссона, котораго совершенство для меня утомительно. Первый задаетъ по крайней мѣрѣ трудъ отъигрываться отъ его тонкаго искусства; а послѣдній оставляетъ безъ дѣла умѣ и сердца женщины, ведя ее за руку на свободномъ пути любви, удерживая ее отъ паденія, слѣдуя за каждымъ ея, шагомъ почти какъ неотступная Минерва за любовникомъ Евхарисы. Какое могу имѣть достоинство, когда мущина, обожатель, или мужѣ, ведетъ меня за помочахъ? Гдѣ прелесть любви, естьли никакая сердечная слабость не докажетъ вашей горячности въ другу и его горячности къ вамъ? Таинство украшаетъ любовь; но когда не льзя позволитъ себѣ лишняго свободнаго слова передъ строгимъ ценсоромъ вашимъ, передъ любовникомъ Катономъ; когда не льзя съ такимъ осторожнымъ человѣкомъ, каковъ, Грандиссонъ, предаться влеченію сердца и страсти въ тайномъ свиданіи; когда, наконецъ, надобно любовникамъ вести себя также чинно (это истинное слово), какъ жениху и невѣстѣ за первымъ обручальнымъ пиромъ: тогда нѣтъ въ любви ни таинства, ни очарованія. Нѣтъ, воля ваша, господа философы и моралисты, будь только Кларисса въ другихъ обстоятельствахъ, не въ заключеніи и не въ изгнаніи, а на свободѣ, на обширномъ театрѣ свѣта, гдѣ героини любви могутъ вести равный бой съ Алкидами другаго пола, и Ловеласѣ утѣшитъ ея самолюбіе, займетъ ея сердце пріятнѣе всѣхъ Грандиссоновъ въ мірѣ. Вызываюсь смѣло...... Но скачетъ на дворѣ карета. Это, кажется, цугъ и ливрея Графа Д * * *. Это онъ, вѣрно онъ. Простите книги, романы, разсужденія. О! естьли бы удалось мнѣ!… О судьба! о небо!…

Іюля 30 дня.

Послѣ двумѣсячнаго молчанія принимаюсь за траурное перо мое, чтобы разсказать съ прискорбіемъ анекдотѣ, который для другихъ и для меня самой въ другое время могъ бы показаться забавнымъ; но который не веселитъ ни мало въ состояніи неудачнаго замужества. Возвращаюсь въ 29 дню Мая. Вдовой Графъ Д * * *, какъ я угадала, посѣтилъ насъ въ тотъ день. Онѣ былъ не одинъ; съ нимъ пріѣхалъ изъ Москвы молодой Полякъ Любковичь и прекрасный Кирасирскій Офицерѣ Дашуровъ. Какое обширное поле для женскихъ побѣдѣ! Сельское уединеніе имѣетъ великую цѣну въ отношеніи къ любовнымъ завязкамъ; ибо гораздо легче въ отсутствіе другихъ женщинъ завязать и укрѣпить узелъ сердечной любви. Соперницы не пересѣкаютъ у тебя дороги, не перебиваютъ способовъ, не отнимаютъ времени. И безъ того мое дѣло требовало всѣхъ хитростей Овидіевой науки, Вдовецъ Графъ былъ для меня самый выгодный женихъ по его богатству, дряхлости и глухотѣ, хотя по лѣтамъ своимъ онѣ годился только быть стражемъ Султанскаго сераля. Поляка готовила я на случай первой неудачи; но его Адонисово лице, Алкидская осанка и романическій образъ мыслей трогали меня болѣе. Датуровъ, послѣдній изъ нихъ (я не ошиблась въ моемъ разсчетѣ, какъ докажетъ развязка), оставался у меня въ виду для крайности, Я приступила къ дѣлу. Маминька, по общему нашему согласію, осыпала Графа ласками за обѣдомъ и во время прогулки; я угощала его съ тою важностію, которая нравится старикамъ, и потчивала его нашими оранжерейными фруктами, чтобы вкусными плодами оживить немного его мертвые соки. Принятая мною роля важной невѣсты благопріятствовала другому моему намѣренію; и когда старикѣ, бралъ меня ласково за руку, хвалилъ мою скромность, я опускала глаза въ землю, чтобы показаться ему застѣнчивою и не смотрѣлъ на морщины лица его; но украдкою бросала краснорѣчивые взоры на молодаго Поляка. Догадливый Любковичь началѣ скоро примѣчать нѣмый языкъ взоровъ. Уже кирасира Датурова оставляла я безъ всякаго вниманія. Только на то время, когда выходили изъ комнаты Графъ Д * * * и Полякъ Любвовичь, играла я третью ролю, смѣялась, съ кирасиромъ, и сама сваталась за него; ибо онъ совершенный шутъ. Его называли въ обществѣ всемірнымъ женихомъ; дамы предлагали ему свою руку для шутки и смѣху; но изъ шутки родится иногда дѣло. Мы удержали ихъ у себя до другаго дня. Графу отвели ночлегъ въ домѣ; Датурову, о которомъ я не такъ заботилась, въ отдаленномъ флигелѣ; а Любковичу, по моему совѣту, въ китайской бесѣдкѣ, которая стояла передъ самыми окошками моего будуара. Между нами былъ прудъ и обширный цвѣтникъ на такомъ разстояніи, что воздухъ не могъ доносить тихихъ словѣ, но взоры могли долетать отъ одного къ другому. И такъ пространство было не отчаянное. Когда всѣ удалились для покоя, я сѣла подъ окно моего будуара и заиграла на гитарѣ, взглядывая на Китайскую бесѣдку. Ночь была прекрасная. Луна свѣтила на окно моего Поляка. Легкій вѣтерокъ струилъ воду, и едва шевелилъ листочки на акаціяхъ, осѣняющихъ бесѣдку. Романическія тѣни окружали сей храмѣ любви, и представляли воображенію царства рая. Сколько вещей въ одномъ слабомъ сіяніи луны, когда сердце горитъ любовію. Но излишне осторожный Полякъ, не зная мѣстныхъ обыкновеній, не смѣлъ открыть своего окошка, какъ я узнала послѣ, изъ уваженія въ фамиліи, посѣщенной имъ къ первой разъ. Не имѣя отвѣта на мою игру, я повѣсила гитару на стѣну и легла спать. Я выспалась очень хорошо, вопреки всѣмъ любовнымъ элегіямъ; но встала рано и заглянула подъ мой опущенный сторъ. Полякъ у разкрытаго окна сидѣлъ въ задумчивости. Я подняла сторъ. Онѣ всталъ и поклонился мнѣ съ вѣжливостію, а я, не разсудивъ передариваться холодными поклонами, положила руку на сердце, взглянула на небо, опустила взоры на него, и стояла къ живописномъ положеніи чувствительной Клементины. Любковичь смотрѣлъ на меня, казалось, съ истиннымъ участіемъ сердца; но не позволялъ себѣ никакого знака объясненія. Чтобы подать ему смѣлость, я разкрыла окно, изъ ваза съ цвѣтами взяла одну розу, и ощипывая цвѣтокъ, клала каждый розовый листокъ на сердце, прижимала его къ губамъ, и одинъ за другимъ посылала по вѣтру: не трудно было угадать тайное порученіе сихъ эфирныхъ пословъ. Полякъ ободрился; онъ сдѣлалъ знакъ, будто ловитъ розовые блесточки любви, и съ отчаянія, что онѣ упадаютъ на воду и тонутъ на днѣ обманчивой стихіи, сталъ на колѣни, и поднявъ одну руку къ небу, а другую простирая къ листочкамъ, или ко мнѣ, молилъ, казалось, бога вѣтровъ донесетъ до него даръ сердечной любви. Тутъ его положеніе меня разсмѣшило; я готова была захохотать, но удержалась. Нѣмый разговоръ продолжался. Мы изъяснялись часъ отъ часу съ большимъ жаромъ. Наконецъ Полякъ воспользовался въ свою очередь кустомъ лилей, растущихъ подъ его окошкомъ, и знаками выразилъ не только чистоту своей сердечной склонности, но и другія сильныя чувства. Когда цвѣты, палимые лучами солнца, томились и, казалось, засыхали, онъ зачерпнулъ воды, окропилъ лилеи и указалъ мнѣ, съ какою жадностію онѣ пьютъ капли нектара и какъ оживаютъ отъ дыханія вѣтра. Мнѣ оставалось освѣжить его водою и зефиромъ; но, къ моему сожалѣнію, быстрый полетъ часовъ перервалъ нашу пантомиму. Пришли звать къ утреннему чаю. Въ залѣ передъ маминькою мы разкланялись другъ съ другомъ, какъ будто бы не видались. Тотъ день былъ для меня прекраснѣйшій въ жизни. Графъ подавалъ мнѣ надежду быть моимъ мужемъ, а Любновичь утѣшеніе играть съ нимъ въ пантомиму. Передъ вечеромъ маминька, съ моего согласія, заговорила Графу о женитьбѣ. Представьте себѣ обманчивость надежды человѣческой. Графъ отказалъ вѣжливо, но рѣшительно; и этотъ сумазбродный старикѣ уѣхалъ въ Москву тотъ же день. Полякъ, которому полюбилось начала романической комедіи, остался у насъ гостить на мѣсяцъ; а кирасиръ Датуровъ, потерянный уже мною изъ виду, не знаю, куда дѣвался.

Отъѣздъ старика позволилъ мнѣ совершенную свободу въ обращеніи съ моимъ молодымъ Полякомъ. Какіе дни, часы и минуты! Мы рѣзвились на лугахъ, играли въ горелки и въ жмурки, качались на качеляхъ, бѣгали въ запуски, ѣздили верхомъ, я въ Амазонскомъ платьѣ, а онъ, помнится, въ козацкомъ, гуляли въ тѣнистыхъ рощахъ, сидѣли на берегу свѣтлыхъ рѣкѣ, только не купались въ чистыхъ источникахъ, какъ въ щастливые дни золотаго вѣка — и мѣсяцъ протекъ, какъ мигъ. Время было объясниться въ словахъ ибо до сихъ поръ мы выражали любовь пантомимою. Самымъ нѣжнымъ образомъ коснулась я до сего предмета, и осторожно предложила мою руку; но Полякъ засмѣялся. «Я имѣлъ другую цѣль» отвѣчалъ онъ съ насмѣшливымъ видомъ. «Извините; вы слишкомъ любезны для спокойствія и щастія мужа.» Признаюсь, что не легко привести меня въ краску; а при этомъ нагломъ отвѣтѣ я сгорѣла отъ стыда, замѣшательства и всего болѣе отъ досады. Ошибиться такимъ грубымъ образомъ! Мнѣ казалось, что, я подцѣпила его на дно моихъ глубокихъ сѣтей; но онъ ускользнулъ. Вотъ случай сказать съ Поэтомъ!

…Ужь, кажется, въ рукахъ....

Ужъ сердце въ восхищеньи бьется....

Вотъ только что схватить… Хоть какъ, такъ увернется (*).

(*) Дмитріевъ, въ баснѣ: Искатели Фортуны.

Я скрылась отъ неблагодарнаго; а онъ, поручивъ маминькѣ пожелать мнѣ всякаго блага въ мірѣ, изчезъ, какъ прелестное, но обманчивое сновидѣніе.

Тронутая до слезъ сими неудачными опытами, рѣшилась я наконецъ съ досады кинуться за мужъ за кого бы то ни было, и при первомъ свиданіи съ Муратовымъ взяла его слово и дала ему свое. Мы обвѣнчались. Но когда я вышла за шута, въ полномъ увѣреніи, что буду водить его за носъ и за рогатый лобъ, онѣ вздумалъ умничать, объявилъ мнѣ твердую волю свой быть съ мною неразлучнымъ, и нынѣ увозитъ меня навсегда въ уфимскую деревню свою. Гдѣ буду жить съ нимъ въ одиночествѣ и въ горести.

Ахъ! не любя никакихъ книгѣ, кромѣ романовъ, которыхъ обманчивыя мечты терзаютъ меня; не зная совсѣмъ хозяйства, котораго, невѣжа отъ меня требуетъ; не имѣя способа уйти, ибо 70-лѣтній отецъ его долженъ въ деревнѣ стеречь меня, какъ эвнухи Султанскихъ наложницъ; не любя мужа, а по немъ и дѣтей, готовыхъ родиться на мое горе: куда дѣваться, и къ чему прибѣгнуть? О вы, прелестницы свѣта, которыя мнѣ подражаете! страшитесь и берегитесь подобной мнѣ участи! Больно сказать, но порокъ рано; или поздно бываетъ наказанъ самъ собою!…

Елена.…

P. S. Не имѣю духу подписать имени своей фамиліи.

«Вѣстникъ Европы», № 15, 1814

ЛЕТУЧІЕ ЛИСТОЧКИ, или Продолженіе тайныхъ записокъ свѣтской дамы.

(Мы имѣли случай достать сіи записки, которыхъ начало напечатано въ 15 книжкѣѣ Вѣстника.)

Августа 25 дня.

Село Безнадежное (*).

(*) Я дала это имя нашему селу со времени моего пріѣзда, а въ какомъ смыслѣ всякой угадаетъ. Елена Датурова.

И такъ я въ Уфимской деревнѣ, далеко отъ забавѣ свѣта, съ глазу да глазѣ съ постылымъ мужемъ, не имѣя ни одной занимательной мысли въ головѣ, ни одного пріятнаго чувства въ сердцѣ, безъ привычки къ домашней жизни, безъ склонности къ хозяйству, къ рукодѣльямъ, къ природѣ, безъ всякаго желанія угождать волѣ моего мужа, съ явнымъ отвращеніемъ во всему, что ему нравится, даже съ равною ненавистію къ нему, къ его собакамъ и къ его лошадямъ!

Съ перваго взгляда кажется, что моя участь есть нещастнѣйшая въ мірѣ; но прилѣжнѣе разсматривая ее и входя во всѣ обстоятельства жизни, признаюсь, что судьба моя горестна только по наружности. Мой мужъ совсѣмъ не такой глупецъ, какимъ хотѣли представить его въ обществѣ одни по незнанію его ума, а другіе по зависти къ его достоинствамъ; онъ мыслитъ основательно и судитъ здраво; я не терплю ни основательныхъ мыслей, ни здравыхъ разсужденій, но должна отдать ему справедливость, что онѣ имѣетъ этѣ скучныя способности разума. Онъ любитъ меня искренно, не смотря на мою вѣчную съ нимъ размолвку. Кромѣ нарушенія супружескихъ правѣ его (что именно всего искусительнѣе) нѣтъ вещи, которой бы онъ не позволилъ и не сдѣлалъ мнѣ въ угожденіе. Онъ угадываетъ мысли мои и упреждаетъ мои желанія, когда онѣ только согласны съ общимъ порядкомъ вещей; но это, говоря ему не въ насмѣшку, рѣдко случается; и что онѣ ни дѣлаетъ мнѣ угоднаго; то все обращается на бѣду ему. Другая рѣдкая черта его характера та, что онъ бережетъ мою честь даже въ уединенныхъ нашихъ разговорахъ; и хотя ему извѣстна тайна всѣхъ моихъ любовныхъ связей до вступленія съ нимъ въ замужство, онъ не позволяетъ себѣ ни малѣйшаго упрёка, тогда какъ я осыпаю укоризнами и бранями его, совершенно безвиннаго. Осторожности его могла бы имѣть тѣмъ болѣе цѣны для другой женщины, что онъ поступаетъ такъ не по кротости его характера, довольно вспыльчиваго, но по правиламъ строжайшей честности, наблюдаемой имъ во всѣхъ дѣлахъ жизни. Однимъ словомъ, онъ уменъ; добрѣ; чувствителенъ у ласковъ; снисходителенъ ко мнѣ; и сверхъ того честенъ до невѣроятности.

Какъ бы, кажется, не ужиться съ такимъ мужемъ? намъ бы не уняться наконецъ послѣ многихъ шалостей, столь щастливо окончанныхъ? скажутъ нѣкоторые люди. Я и сама это знаю, чувствую и думаю; но такова сила привычки, таково особливо упрямство, вкорененныя въ меня: сею привычкою, воспитаніемъ и нравами свѣта, что мнѣ досадно даже мыслить, что воля мужа и обстоятельства жизни повелѣваютъ мнѣ покориться передъ нимъ, побѣдишь свою вѣтреность, перемѣнить правила и поступки. Можетъ быть два, или три мѣсяца постояннаго труда могли бы обратить меня къ мужу и къ моимъ обязанностямъ; но подѣ смертною казнею не стала бы я трудиться для того только, чтобы исполнить волю господина Датурова. Не имѣя возможности возвратиться жъ свѣтѣ, какъ будто бы въ утѣшеніе и въ награду себѣ за потерю свѣтскихъ забавѣ, нахожу какое, — то удовольствіе выводишь мужа изъ терпѣнія сценами злости и бѣшенства, когда нѣтъ въ душѣ моей ни того, ни другаго чувства (ибо я не родилась злою), и часто не могу удержаться отъ смѣха, выгнавъ его изъ дому шумнымъ крикомъ и язвительными укоризнами. Пускай знатоки сердца человѣческаго углубляются въ тайну сихъ противорѣчій; мое дѣло разсказывать, что происходить въ душѣ моей; и мнѣ кажется, что сіи противоречія довольно обыкновенны въ свѣтскихъ женщинахъ.

Августа 31 дня.

Изъ многихъ сосѣдей, которые насъ посѣщаютъ, я замѣтила одну молодую, прекрасную и милую вдову Софію, которая здѣсь имѣетъ славу безпорочной женщины. Эти феномены, или справедливѣе фениксы, не рѣдки въ провинціяхъ. Нахожу тому причины въ обстоятельствахъ женской жизни, укрытой отъ опасности сердца. Конечно добродѣтельныя женщины обязаны ихъ хорошимъ поведеніемъ не столько правиламъ, которыя не могутъ устоять противъ искушеній любви, сколько отсутствію сихъ искушеніи. Какъ бы то ни было, Софія мила, скромна, и до того стыдлива, что краснѣетъ отъ всякаго привѣтствія, сказаннаго ей мущиною. Мнѣ кажется, что мужъ мой замѣчаетъ ея достоинства; ибо онъ часто отзывается о нихъ съ похвалою; и она сама обращается съ нимъ такъ робко и притомъ такъ осторожно, что я подозрѣваю ея въ тайной склонности къ моему мужу. Впрочемъ я не возьму на себя труда примѣчать за ними. И какая мнѣ нужда, естьли бы и дошло у нихъ до любовной связи? Развѣ не знаю, по собственному опыту, что такія связи не продолжительны. Рано, или поздно она перервется. Да и могу ли дорожишь любовью моего мужа?

Сентября 8 дня.

Сего дня былъ день моего рожденія. Я открыла глаза съ досадою, воображая себя не въ блестящемъ кругу свѣта, гдѣ привѣтствія ласкателей осыпали бы меня въ, нынѣшній день, но въ. уфимской деревнѣ, гдѣ надлежало только ожидать холодной ласки супруга. Едва одѣлась, какъ узнала отъ моей Дженни, что мужъ, готовитъ мнѣ подарки, сюрпризы, фейерверки и тому подобное. Это расположило меня къ сердцу. Въ самомъ дѣлѣ, какая пристойность, для мужа дарить, ласкать, удивлять жену? Такое вниманіе пріятно отъ любовника, ибо оно доказываетъ постоянство, любви его;, но мужъ и жена могутъ противъ воли быть постоянны и вѣрны. Къ, обѣду съѣхалось множество провинціаловъ, изъ которыхъ ни одинъ не смѣлъ подойти ко мнѣ близко, и еще болѣе провинціаловъ, изъ которыхъ Софія была одна порядочная женщина, une femme, comme il faut; но и та досаждала мнѣ ея дѣтскою застѣнчивостію и ея глупою невинностію. Другіе или молчали, или говорили между собою. Отсутствіе всякаго рода кокетства, роздѣленіе мущинъ и женщинъ въ разныя стороны на подобіе того, какъ обѣщано въ день страшнаго суда раздѣлить праведныхъ и грѣшныхъ; разговорѣ, изрѣдка обращенными на состояніе урожая, на приплодѣ домашнихъ овецъ, на искуство ткать холстину, и проч.: таковы были языкѣ и душа сего полу-нѣмаго общества сельскихъ дворянъ, бесѣдующихъ во всей простотѣ ихъ ума и сердца! Я зѣвала сколько отъ скуки, столько и въ досаду мужу, которому хотѣлось, чтобы я ласкала гостей, и который не одинъ разѣ подходилъ просить меня о томъ, Чѣмъ болѣе онѣ приступалъ ко мнѣ съ представленіями, тѣмъ болѣе я дурачила однихъ, оставляла другихъ безъ вниманія, и приводила всѣхъ въ замѣшательство.

Пошли къ столу. Я подала руку не тому изъ сосѣдей, который по лѣтамъ и фамиліи имѣлъ болѣе права ожидать того, но самому неловкому и послѣднему изъ невѣжъ; ибо я имѣла свое намѣреніе. Приведя меня къ столу, онъ хотѣлъ уйти, чтобы сѣсть на другомъ концѣ; но я удержала его, и посадила подлѣ себя. На Олипмійской трапезѣ нашей, достойной боговъ, стояло филе, увѣнчанное храмами съ портиками и перистилями, оплетенное зеленью, убранное цвѣтами и всякаго рода плодами. Мужъ далъ мнѣ замѣтить, что онъ самъ трудился надъ симъ столовымъ украшеніемъ, и спросилъ, нравится ли оно мнѣ. Я, отвернула голову и промолчала. Однакожъ видѣла, что онъ закраснѣлся. Слѣдственно мнѣ удалось кольнуть, или оскорбить его. Я была довольна. Но удовольствіе мое не могло ограничиться симъ легкимъ торжествамъ. Мнѣ хотѣлось другаго важнѣйшаго. Сидѣвшій подлѣ меня мущина былъ ни живъ, ни мертвъ отъ замѣшательства; и я предназначила его въ исполнители моей щастливой мысли. Когда глупцы ахали отъ удивленія и не могли налюбоваться на затѣйливое филе, я попросила моего сосѣда достать, мнѣ розу и ананасъ, лежавшіе на срединѣ. Онъ протянулъ руку. Я видѣла, что онѣ не могъ достать до средины филе; но я приступала къ нему съ прозьбою, Онъ тянулся, краснѣлъ, мѣшался, и — чего мнѣ хотѣлось — измялъ нѣсколько разъ, перервалъ гирлянды, разронялъ плоды, которые катились во всѣ концы стола, и наконецъ. уронивъ суповую чашку, облилъ горячимъ супомъ прекраснѣйшій изъ цвѣточныхъ букетовъ. Тутъ я нарочно толкнула его; онъ изломалъ послѣднюю связь, съ которой храмы, колонны и бесѣдки на филѣ разсыпались въ мѣлкія части. Все пришло въ смятеніе; люди бѣжали поднимать катящіеся плоды, дамы, облитыя ручьями супа, кричали; другія едва не плакали, ожидая видѣть пятна на одномъ праздничномъ платьѣ, которое только у нихъ и было. Я смѣялась, торжествовала, и вкось смотрѣла на мужа, который съ Ангельскимъ терпѣніемъ переносилъ явную для него обиду. Досада была написана на лицѣ его, и я не знаю, какъ онъ побѣждалъ ее.

Кто не угадаетъ, что мнѣ хотѣлось довершить мою побѣду надъ супругомъ? Обѣгая взорами общество, искала я целадона, способнаго занять меня, а особливо тронуть въ мужѣ щекотливѣйшую сторону человѣческаго самолюбія. Но сколько проницательные взоры мои ни допрашивали сердца мущинъ, сколько ни горѣла я нетерпѣніемъ возбудить въ мужѣ ревность, не видала однакожъ ничего достойнаго трудовъ моихъ, и никто не умѣлъ отвѣчать моимъ видамъ. Каждый изъ нихъ взоромъ говорилъ, казалось, какъ Арлекинѣ въ комедіи:

Qui diable! Je ne vous ai jamais

Fait de mal, moi: pourquoi

M’aimez-vous?

Я отложила намѣреніе до пріятнѣйшаго. случая. Не такъ легко найти и, въ свѣтѣ умнаго Чичисбея!

Передѣ вечеромъ начали играть въ веревочку. Я давала ловить себя всѣмъ молодымъ мущинамъ кромѣ моего мужа; и для оживленія сей игры, довольно единообразій, прибавила ту выдумку, что побѣдитель имѣлъ право поцѣловать плѣнницу, ту, которой надлежало идти въ средину веревки. Мужу моему случилось поймать Софію. Никогда не видывала я подобной стыдливости между мущиною и женщиною. Софія запылала въ лицѣ; Датуровъ смѣшался, оба остановились; я принуждена была заставить ихъ скорѣе цѣловаться, чтобы не перервать теченія игры. Надлежало также видѣть, какъ смѣшны были поцѣлуи сельскихъ дворянъ со мною; они едва смѣли прикасаться къ губамъ моимъ. Нещастная Елена! ты рѣзвилась не въ столицѣ, не среди Адонисовъ и Парисовъ!

Не буду разсказывать, какъ я продолжала тотъ день бѣсить мужа, какъ подмочила фейерверкъ, чтобы онѣ не дѣйствовалъ, какъ заперлась въ мою комнату, когда щитъ съ моимъ вензелемъ запылалъ передѣ домомъ, какъ, наконецъ, явными и колкими насмѣшками привела въ негодованіе всѣхъ дамъ, которыя до ужина разъѣхались. Довольно сказать, что я нашла сего дня способъ отмстить мужу за то, что онъ увезъ меня изъ столицы въ дикую пустыню....

Пѣтухи поютъ полночь. Вышла любовная звѣзда; и мужѣ ожидаетъ меня. Иное дѣло ссориться днемъ, а въ этотъ часъ… Но я спѣшу къ нему.

Сентября 9 дня

по утру.

Какъ слабы мущины подѣ вліяніемъ Звѣзды вечерней! Это лучшая минута нашего торжества и прекраснѣйшій случай для наблюденія слабой стороны ихъ сердца! Когда я пришла вчерась къ моему мужу, онъ скрылъ досаду свою, и не произнесъ ни слова жалобы! Гомеръ зналъ сердце человѣческое. Такъ Юнона его предстала на горѣ Идѣ передъ повелителя боговъ и силою таинственнаго пояса побѣдила сердце невѣрнаго супруга.

Сентября 15 дня.

Сего дня мужѣ мои имѣлъ, со мною жаркое объясненіе. Оно достойно отчасти имѣть мѣсто въ сихъ летучихъ листочкахъ, и въ тоже время занять перо мое, которое, подобно уму и сердцу, остается здѣсь безъ всякаго дѣла.

По утру, когда я сидѣла въ уединенной бесѣдкѣ, осѣненной акаціями и напоминающей мнѣ тотъ Китайскій павильонъ, гдѣ рѣзвилась я такъ пріятно съ чувствительнымъ я еще благодарнымъ Любковичемъ; когда утреннее солнце свѣтило уже не на любовницу, нѣкогда восхищенную до небесъ на крылахъ свободныхъ Амуровъ, а на супругу, уже прикованную къ землѣ узами невольническаго брака: — явился ко мнѣ мои безцѣнный супругѣ, сѣлъ подлѣ меня, взялъ меня за руку, и смотря мнѣ прямо въ глаза, не отвѣчающіе ни мало чувствительности его взоровъ, началѣ такъ говоришь: «Елена! позволь мнѣ наконецъ объясниться съ тобою, какъ твоему супругу я какъ другу истины и добродѣтели. Настало время говоришь. Имѣй только терпѣніе меня выслушать.» — Говори — отвѣчала я и отвернула голову. "Ты помнишь, « продолжалъ онъ такимъ голосомъ и съ такимъ чувствомъ, которые возбудили во мнѣ по крайней мѣрѣ любопытство. „Ты помнишь, что взаимное согласіе насъ соединило. Не знаю, какіе виды имѣла ты; но знаю, что я надѣялся на твою привязанность. Я полагалъ тебя вѣтренной, а не развратной; и мнѣ казалось, что заблужденія слабой женщины уступятъ наконецъ силѣ истинной любви, когда она увидитъ въ мужѣ не взыскательнаго, но кроткаго друга. Первое мое обращеніе противорѣчью, по наружности, сему духу кротости. Едва женился на тебѣ, и я заговорилъ тономъ грознаго властелина. Это правда; но обстоятельства требовали строгости. На каждомъ шагу надлежало мнѣ силою отводить тебя отъ бездны; твое паденіе было бы моимъ стыдомъ, ибо я не умѣю не стыдишься участи обманутаго мужа, и сохраненіе твоей и моей чести повелѣвали мнѣ быть строгимъ. Но я усталъ сражаться съ безпрерывными опасностями и, взявъ свою отставку, увезъ тебя въ деревню. Но когда ты ступила только съ подножки кареты на порогѣ нашего сельскаго дома, я далъ себѣ слово утѣшить твое сердце и усладить дни твои всѣми попеченіями нѣжной любви. Скажи, неблагодарная, скажи, бывалъ ли со времени нашего сюда пріѣзда такой день, часъ и мигъ въ который бы не старался я читать въ твоемъ сердцѣ, предускорять твои желанія? бывалъ ли противъ тебя строгъ, несправедливъ, своенравенъ? не доказывалъ ли мою любовь всѣми опытами истинной сердечной ласки? не побѣждалъ ли рѣдкимъ терпѣніемъ твое упрямство, твое своенравіе, твое сумазбродство? Но ты истощила мое терпѣніе, охладила мое сердце. Прихожу къ тебѣ съ первымъ и послѣднимъ объясненіемъ: возвратись къ добродѣтели, примирись съ лучшимъ другомъ твоимъ въ мірѣ, подай ему способѣ забыть твою несправедливость и любить тебя по прежнему. Или ты исполнишь долгъ твой, или… Отвѣчай, Елена! отвѣчай, чего ожидать мнѣ?“ — Того же, что видѣлъ ты и прежде, — сказала я съ негодованіемъ. „Когда такъ“ возразилъ онъ „то знай мою тайну. Сердце мое, тобою охлажденное, воспылало къ другой. Софія сдѣлала во мнѣ глубокое впечатлѣніе. Но я не нарушу моихъ обязанностей, когда ты исполнишь твои“. — Тутъ я захохотала. — Ты хочешь испугать меня и возбудить во мнѣ ревность? Какъ ты мнѣ жалокъ! Эта пружина слаба въ твоихъ рукахъ, и не дѣйствительна для моего сердца. Выдумай лучшую. — „Елена!“ повторилъ онъ „правда, что я не умѣю быть хитрымъ, но умѣю быть честнымъ, и такъ сказываю тебѣ, что опасность грозитъ моей добродѣтели. Я хотѣлъ укрыться отъ нее за щитомъ любви твоей и моего долга. Будь только женою, какою ты быть должна; не подвергай меня жестокому искушенію; откажи Софіи отъ дому, естьли угодно, обѣщаюсь побѣдить себя. Теперь еще время; но скоро будетъ уже поздно.“ — Бѣдный слѣпецъ! — воскликнула я, — ты не видишь того, что подаешь мнѣ утѣшительную надежду! Твоя любовь къ Софіи освободитъ меня отъ скучнаго заточенія и развяжетъ тотъ несносный узелъ, который меня держитъ подъ твоею рукою. Того только и желаю; и въ доказательство искренности сего желанія приглашу завтра Эмилію на цѣлый день; сама открою ей любовь твою, естьли ты не открылся ей въ щастливой твоей склонности, и тѣмъ увѣнчаю прекрасное дѣло. — „Ты смѣешься, Елена?“ — Смѣюсь и радуюсь, но болѣе не хочу ничего слышать. Мнѣ скучно твое велеречіе. — И я ушла отъ него.