Воспоминания о 1812 г. и вечерних беседах у графа Ф. В. Ростопчина

Front matter

Булгаков А. Я. Воспоминания о 1812 г. и вечерних беседах у графа Ф. В. Ростопчина / Публ. Ф. А. Петрова и М. В. Фалалеевой // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2011. — [Т. XX]. — С. 229—285.

http://feb-web.ru/feb/rosarc/rak/rak-229-.htm

ВОСПОМИНАНИЯ А. Я. БУЛГАКОВА О 1812 г. И ВЕЧЕРНИХ БЕСЕДАХ У ГРАФА Ф. В. РОСТОПЧИНА

НИКОЛАЙ БОГДАНОВИЧ ПРИКЛОНСКИЙ

То, что было уже мною рассказано, может служить доказательством, что он не был последним между чудаками, навещавшими Графа Ростопчина. Мне остается прибавить, что Приклонский сделался жертвою разных печальных приключений после занятия Москвы французами. До самого злополучного 1-го сентября он не переставал предаваться разным утешительным мечтам и надеждам, напевая все те же слова: «Нечего бояться! Ну! Осмелится ли Бонапарте вступить в Москву? Он гроб свой в ней найдет… Кутузов клянется своими сединами, что Москва не будет отдана… Да мы шапками закидаем этого корсиканца… Французская армия ляжет и под стенами Москвы истребится!».

Между тем бедный Приклонский, не приуготовленный к печальной участи древней столицы, выходил из оной поспешно в Троицкую заставу, тогда как французские передовые войска оказывались уже на Поклонной горе. Приклонский, всеми оставленный, как упрямый спорщик, бежал один, пешком, навьючив самонужнейшим платьем и бельем. Он имел, однако же, отраду пережить бедствие общего Отечества и собственные свои несчастия. Он возвратился невредим в Москву; опять часто навещал Графа Ростопчина. Начиная новую совершенно жизнь, он любил с самодоволенною улыбкою повторять при всяком случае: «Да не спорьте, пожалуйста! Мало ли что Вы повторяли во времена оно! Наслышался я всего! Чего только не предсказывали, как заняли французы Москву? Да не то предопределено было Всевышним! Я по глупости своей всегда утверждал, что этому мошеннику Бонапарте не сдобровать, что будет и на нашей улице праздник …И теперь вам тоже твержу: помните мои слова — отольются волку лютому слезы наши! Он в Москве не славу, а гроб свой найдет! Мы отплатим ему визит: будем в Париже! Освободим Европу от этого мерзкого Бонапартовского порабощения!».

Подобные размышления могли показаться воздушными замками, будучи выражаемыми не Приклонским, а каким-нибудь Меттернихом, Штейном или Веллингтоном18, а потому можно себе представить, как пророчество непримиримого Наполеонова врага было нами принято и как оно на всех позабавило, но нам было весьма хладнокровно сказано в ответ на смех наш: «Да уж вы смейтесь себе там, как хотите… и прежде вы смеялись, а вышло все по моим словам, и теперь что говорю, то сбудется».

КНЯЗЬ ДМИТРИЙ ЕВСЕЕВИЧ ЦИЦИАНОВ19

Кто из современников тогдашних не был знаком с Князем Цициановым или не знал его понаслышке? Он был человек добрый, большой хлебосол и отлично кормил своих гостей, но был еще более известен с самых времен Екатерины по приобретенной им славе приятного и неистощимого лгуна.

Слабость эту прощал ему всякий весьма охотно, потому что она не была никогда обращена ко вреду ближнего. Цицианова лжи никого не обидели, а только всех смешили.

У него были всегда и на все случаи готовы анекдоты, и когда кто-нибудь из присутствующих оканчивал странный прелюбопытный рассказ, то Цицианов спешил сказать: «Да это што? Нет! Я вам расскажу, что со мною случилось», и тогда начиналась какая-нибудь история или басенка, в которых были обыкновенно замешаны знаменитые люди царствования Екатерины II — Князь Потемкин, Орловы, Разумовские, Нарышкины, Суворов, Безбородко20, фавориты Екатерининские, даже сама Императрица. Граф Ростопчин уверял, что известная брошюрка под заглавием «Не любо — не слушай, а врать не мешай» сочинена Князем Цициановым, но что он не захотел выставить своего имени.

Я мог бы сообщить здесь множество фактов в доказательство, что ложь Цицианова была забавна, но вместе с этим всегда безвредна, но ограничусь рассказом двух анекдотов. Первый приобрел большую известность в высших петербургских обществах. Я постараюсь передать рассказ, как слышал оный из уст самого Князя Цицианова, у которого было свое особенное красноречье. Вот как он это рассказывал один раз у Князя Василья Алексеевича Хованского (тестя моего)21, где он часто проводил свои вечера. Я буду стараться передавать точные слова Цицианова. Теперь будет говорить уже он, а не я.

«Князь Потемкин меня любил именно за то, что я никогда ни о чем его не просил и ничего не искал. Я был с ним на довольно короткой ноге. Случилось один раз, что князь, разговаривая (не помню, у кого это было, ну да все равно) о шубах, сказал, что он предпочитает медвежьи, но что они слишком тяжелы, жалуясь, что не может найти себе шубу по вкусу.

„А что бы вам давно мне это сказать, Светлейший Князь — вот такая же точно страсть была у покойного моего отца, и я сохраняю его шубу, которой нет, конечно, трех фунтов весу“ (все слушатели громко рассмеялись).

„Да чему вы так обрадовались, — возразил Цицианов, — будет вам еще чему посмеяться, погодите, да дослушайте меня до конца, и князь Потемкин тоже рассмеялся, принимая слова мои за басенку“.

„Ну, а как представлю я Вашей Светлости, — продолжал Цицианов, — шубу эту?“

„Приму ее от тебя, как драгоценный подарок, — отвечал мне Таврической. Увидев меня несколько времени спустя, он спросил меня тотчас: Ну что, как поживает трехфунтовая медвежья шуба?“.

„Я не забыл данного Вам, Светлейший Князь, обещания и писал в деревню, чтобы прислали мне отцовскую шубу“.

Скоро явилась и шуба. Я послал за первым в городе скорняком, велел ее при себе вычистить и сделать заново, потому, что эдакую редкость могли бы у меня украсть или подменить. Ну! Слушайте, не то еще будет. Вот завертываю я шубу в свой носовой шелковый платок и отправляюсь к Светлейшему Князю. Это было довольно рано; меня там все знали.

„Позвольте, Ваше Сиятельство — говорит мне камердинер, — пойду только посмотреть, вошел ли Князь в кабинет или еще в спальне. Он нехорошо изволил ночь проводить“. Возвращается камердинер и говорит мне: „Пожалуйте“.

Я вошел, гляжу — Князь стоит перед окном, смотрит в сад; однако рука во рту, Светлейший изволил грызть себе ногти, а другою рукою чесал он …Не могу сказать, что? Угадайте! Он был в таких размышлениях и рассеянности, что не догадался, как я к нему подошел и накинул ему на плечи шубу. Князь освободил правую свою руку и начал по стеклу наигрывать пальцами какие-то фантазии. Я все молчу и гляжу на этого всемогущего баловня, думая себе: чем он так занят, что не чувствует даже, что около него происходит и чем-то дело это кончится? Прошло довольно времени — Князь ничего мне не говорит. Вот я решился начать разговор, подхожу к нему и говорю: „Светлейший князь“. Он, не оборачиваясь ко мне, но узнавши голос мой, сказал: „Ба! Это ты, Цицианов! А что делает шуба?“.

„Какая шуба?“.

„Вот хорошо! Шуба, которую ты мне обещал!“.

„Да шуба у Вашей светлости“.

„У меня? Что ты тут мне рассказываешь!!“.

„У Вас… она и теперь на Ваших плечах“.

Можете представить удивление Князя, увидя, что на нем была подлинно шуба. Он верить не хотел, что я давно накинул ему шубу на плеча.

„То-то не понимал я, отчего мне так жарко было: мне казалось, что я нездоров, что у меня жар! — повторял князь. — Да это просто сокровище, а не шуба. Где ты ее выкопал?“.

„Да я Вашей светлости уже докладывал, что шуба эта досталась мне после моего отца“.

„Диковинная! Однако посмотри, она мне только по колено“.

„Чему тут дивиться. Я ростом не велик, а отец мой был хотя и сильный мужчина, но головой ниже меня. Вы забываете. Что у Вашей светлости рост Геркулесов, что для всех людей шуба, то для Вас куртка“.

Князя это очень позабавило. Он смеялся и хотел непременно узнать, какими судьбами досталась шуба эта моему отцу. Я рассказал ему всю историю: как шуба эта была послана из Сибири, как редкость Гетману Графу Разумовскому в царствование императрицы Елизаветы Петровны, как дорогою была украдена разбойником и продана Шаху Персидскому, который подарил ее моему отцу…

Князь удивился, что нет теперь таких шуб, но я объяснил ему, что был в Сибири мужик, который умел обделывать так искусно медвежьи меха, что они делались нежнее и легче соболиных, но мужик этот умер, не открывая никому своего секрета».

Чтобы пополнить характеристику Князя Цицианова, я расскажу теперь другой, также до него касающийся анекдот. Случилось, что в одном обществе какой-то помещик, слывший большим хозяином, рассказывал об огромном доходе, получаемом им от пчеловодства, так что доход этот превышал оброк, платимый ему всеми крестьянами, коих было с лишком сто в той деревне.

«Очень Вам верю, — возразил Цицианов, — но смею Вас уверить, что такого пчеловодства, как у нас в Грузии, не нигде в мире».

«Почему так, Ваше Сиятельство?».

«А вот почему, — отвечал Цицианов, — да и не может быть иначе: у нас цветы, заключающие в себе медовые соки, растут как здесь крапива; да к тому же пчелы у нас величиною почти с воробья: замечательно, что когда они летают по воздуху, то не жужжат, а поют как птицы».

«Какие же у вас улья, Ваше Сиятельство?», — спросил удивленный пчеловод.

«Улья? Да улья, — отвечал Цицианов — такие же, как везде».

«Как же могут столь огромные пчелы влетать в обыкновенные улья?».

Тут Цицианов догадался, что басенку свою пересолил, он приготовил себе сам ловушку, из которой выпутаться ему трудно, однако он ни мало не задумался. «Здесь о нашем крае, — продолжал Цицианов, — не имеют никакого понятия… Вы думаете, что везде, как в России? Нет, батюшка. У нас в Грузии отговорок нет, хоть тресни, да полезай! Это служит правилом и для людей и для пчел…».

Цицианов любил также выхвалить талант дочери своей в живописи, жалуясь всегда на то, что Княжна на произведениях отличной своей кисти, имела привычку выставлять имя свое, а когда спрашивали его, почему так, то он с видом довольным отвечал: «Потому, что картины моей дочери могли бы слыть за Рафаиловы, тем более, что Княжна любила преимущественно писать Богородиц и давала ей и маленькому Спасителю мастерские позы».

Два вышеупомянутые анекдоты довольно всем известны, и слова «Цициановская шуба» и «Хоть тресни, да полезай» были приговорками или пословицами тогдашнего времени.

НИКОЛАЙ СЕЛИВЕРСТОВИЧ МУРОМЦЕВ (отставной генерал-лейтенант)

Он имел при презрелых уже летах весьма некрасивую наружность. И когда должен был он показываться в мундире, то нельзя было без смеха на него смотреть, потому что, получа при отставке своей в царствование Императора Павла I всемилостивейшее позволение носить драгунский мундир своего полка, Муромцев наблюдал свято предписанную военную форму. Можно представить себе, как при нововведенной Императором Александром Павловичем щегольской одежде армии Муромцев был миловиден в мундире своем бирюзового цвета с розовым воротником и обшлагами, имея вместо сапогов огромные ботфорты выше колен, перчатки с раструбами, доходившими до локтей. В довершение туалета надобно прибавить, что голова пленительного генерала была набело припудрена, и над всяким ухом красовались две огромные букли, в руке его превосходительства была палка, которая для всякого офицера признавалась столь же нужною, как и шпага или сабля.

Я имел несколько раз удовольствие видеть Муромцева в этом живописном наряде, который в то время мог именовать маскарадным, и, сознаюсь, что трудно было на него смотреть и не рассмеяться.

«Отчего Вы не поволочитесь за А. П. К.? — спросил его раз Граф Ростопчин».

«Да она, конечно, премиленькая бабенка, — отвечал Муромцев, — и, как говорят французы, une femme galante, но все не то, все пустяки!».

«Как пустяки? — возразил Граф, — когда я знаю наверное, что она в ладах с молодым Г.».

«Не верьте, Граф, всем этим враньям… Мало ли что рассказывает Москва? Я более года за К. ухаживал, да из этого ничего не вышло, она всех только за нос водит и мажет по губам».

Графа Ростопчина очень веселил этот эпизод Муромцевских любовных похождений, и он любил рассказывать оный при всяком удобном случае.

ДЕНИС ВАСИЛЬЕВИЧ ДАВЫДОВ22

Лишним почитаю делать какую-нибудь об нем отметку. Он в свежей еще у всех памяти. Кто не слыхал о всех проказах и славных подвигах храброго партизана, столь прославившегося в 1812 году. Всем известен острый его ум, разливавшийся в его речах и стихотворениях. Давыдов всегда готов был и со своими покутить и с французами подраться.

ДМИТРИЙ МАРКОВИЧ ПОЛТОРАЦКИЙ23

Он был человек чрезвычайно живой, вспыльчивый, большой спорщик — качество, которое он передал (как кажется) сыну своему, хорошему нашему приятелю Сергею Дмитриевичу24. Дмитрий Маркович, равно как и Граф Ростопчин, были страстные охотники до лошадей. Оба имели прекрасные конные заводы, оба много занимались сельским хозяйством, что давало повод к соревнованию и большим спорам между ними. Полторацкий бодро отгрызался от шуток Ростопчина, а часто и помогал ему в оных.

ПАВЕЛ НИКИТИЧ КАВЕРИН25

Не из последних был он говорунов. О чем речь бы ни была, он, как Князь Цицианов, имел всегда в готовности какой-нибудь анекдот. Он был московским обер-полицмейстером в царствование Императора Павла Петровича, столь обильное происшествиями необыкновенными. После того Каверин был калужским губернатором и, наконец, сенатором. В такое время, когда общее внимание было обращено единственно на тяжкое положение России, одно было у всех помышление: спасение Отечества и гибель Наполеона. Всякий понимал это по-своему.

Довольно, покажется любопытным читателям моим знать, как понимал это Каверин. Пришед один раз, по обыкновению моему, к Графу Федору Васильевичу поутру, я стал извиняться, что позволил себе, может быть, нескромность.

«Какую, например?!», — спросил меня Граф с изумлением.

«Я встретил давеча Каверина, который спросил меня, будете ли Вы сегодня дома?».

«Вы ответили, что буду дома, так ли? И хорошо сделали. Каверин два раза ко мне заезжал и все меня не заставал дома. Видно, имеет какую-нибудь до меня нужду или важный секрет к сообщению». Слова Графа были причиною, что я в тот вечер к нему не явился, чтобы не быть лишним в просимом Кавериным свидании. Я пришел, но гораздо позднее, так что на лестнице встретил уезжавшего уже Каверина.

«Как жаль, — сказал мне Граф, — что Вы не пришли раньше, Вы бы услышали прекуриознейший проэкт, предложенный Кавериным. Пойдите к Графине, я покуда оденусь, поедемте вместе (если Вы свободны) к Графине Бобринской26 на вечер, я Вам дорогою все расскажу». Как сказано, так и сделано. Только что сели мы в фавёрный графский vis-a-vis27, он начал рассказ свой следующими словами:

"Как бы Вы думали, какое придумал Каверин средство к сокрушению Наполеона? Он начал тем, что никому своей мысли не сообщал, но долгом считает не таить ее от меня. Вы знаете, как он любит говорить, и едва ли стало моих двух ушей, чтобы его слушать. Долго он толковал о теперешнем положении дел вообще, что никому не известно, что может последовать и не подвергнется ли Москва участи Смоленска, что благоразумие требует ко всему приуготовляться, что дело армии — спасать Отечество, а ежели («чему я, однако ж, не верю», говорил Каверин), этот счастливый и дерзкий Наполеон ворвется в Москву, надобно подумать, какие взять тогда меры.

«Какие же, Павел Никитич?», — спросил я его.

«Вы знаете, Граф, — продолжал Каверин, — что Наполеон, покоряя столицы побежденных им Государей, занимает всегда их дворцы, угощает и принимает в их залах и гостиных, работает в их кабинетах, а ночью отдыхает в их спальнях».

«Так что же?», — спросил я его.

«А вот что, — отвечал Каверин, — конечно, этому не бывать, но, ежели должно уже последовать такое несчастье, и Москва будет покорена Наполеоном, он займет непременно Кремлевский дворец… Надобно бы заранее приготовить потаенный ход, который вел бы к самой кровати, на которой он будет спать, потом спрятать под полом доброго, решительного человека; его дело будет — явиться вдруг ночью из-под паркета и ударом одним топора разрубить Наполеону череп». Каверин, продолжал Граф, так сериозно и обстоятельно объяснял мне способы и возможность выполнения своего плана что я не мог принимать это за шутку, тем более, что он заключил сими словами: «Право, Граф, не худо бы Вам подумать хорошенько, как провести это в исполнение».

«Не знаю, как я удержался от смеха, — говорил Граф, — но у меня родилась другая мысль, и я с удовольствовался отвечать, что подумаю об этом, и назначил ему сообщение завтра в девять часов утра, и я прошу вас, Александр Яковлевич, быть непременно на этом совещании, чтобы слышать, какую я дал Каверину резолюцию на предлагаемый им проэкт». Можно понять, что я с величайшей исправностию явился к назначенному часу. Я начинал было разговор о Каверине, но Граф избегал всякого объяснения и, улыбаясь, сказал мне только: «Prenez-patience: vous ne sesez pas faché d’avoir attendu, laissez arriver la sauveur de la cara patria (Возьмите терпение, и будете вознаграждены за подождание, дайте только приехать Спасителю любезного Отечества)».

Скоро после того отворяется дверь Графского кабинета, и к нам входит Каверин. "Милости просим садиться, Павел Никитич, — сказал ему Граф. Поговорите-ка о нашем важном деле, покуда мы одни, и никто нам не мешает. Я не имею секретов от Александра Яковлевича, — прибавил Граф, — посматривая на меня, понюхивая табак и переходя очень медленно из одной ноздри на другую, как всегда с ним случалось, когда он задумывал какую-нибудь шутку или готовился сказать что-нибудь острое.

«Я проэкт Ваш, — продолжал Ростопчин, — довел до сведения Государя и сообщил Его Императорскому Величеству, что по преданности Вашей к Нему и любви к Отечеству, Вы сами охотно вызываетесь скрыться под полом Наполеоновой спальни, чтобы выполнить Геройский подвиг, Вами же вымышленный, и избавить Вселенную от несносного ига Наполеона».

Слова сии имели действие громового удара: испуганный Каверин вскочил со своего места: «Помилуйте, Граф! — сказал он жалким голосом, — что Вы наделали. Я сообщил Вам один мой только проэкт, но у меня не было никогда и в помышлении привести его самому в исполнение… Зачем было Вам даже писать об этом Государю? Такие меры не предписываются и не одобряются… А выполни, так все скажут спасибо… Я мысли свои сообщил Вам только одному и то конфиденциально, по неограниченной моей к Вам доверенности… Ах! Граф, что Вы наделали!.. И себе и мне хлопоты… Вы меня поставили в самое затруднительное положение! Могу ли я быть убийцею? А с другой стороны, могу ли я изобличать Вас в неправде в глазах Государя? Помилуйте, Граф, что Вы наделали. Это сделается la fable de la ville. В Петербурге не будет другого разговора… Вы меня заживо в землю зарыли!».

Каверин был в ужаснейшем волнении. Граф Ростопчин долго крепился, но не мог более выдерживать положения своего и предался громкому смеху, объявив, что это была токмо одна выдуманная им шутка. Каверин от чрезмерного испуга перешел также к смеху, упрекая себя, однако же, что тотчас не догадался, что Граф хотел только подшутить над ним. «Я оплошал, — говорил мне после Граф Ф. В., — не выдержал характера — рассмеялся, но Каверин показался мне таким жалким, что я не решился продолжать шутку свою. Я мог бы помучить его порядочно еще несколько дней».

ИТАЛИЯНЕЦ ТОНЧИ28

И этот молодец принадлежал к числу оригиналов, посещавших Графа Ростопчина. Он был, несмотря на свои различные призвания и немолодые лета, ветрен, легковерен, имел высокое о себе мнение, сохраняя память о прежней своей красоте; как все италианцы, он любил поболтать, побуфонить. Тончи был все, что вам угодно — философ, поэт, импровизатор, музыкант, медик, богослов и живописец. Прекрасно им написанный портрет Графа Ростопчина был выгравирован славным Клаубером29. Граф любил начинать с ним беспрестанные споры. По веселому и снисходительному своему нраву Тончи не оскорблялся никогда шутками, которые другие позволяли себе над ним, но зато и мы не затыкали себе ушей, когда он начинал сам превозносить все свои таланты и преимущества. Сохраняя еще остатки прежней своей красоты, он любил оную при всяком случае выхвалить.

«Savez-vous, mon chere Tonci — сказал ему раз Граф Ростопчин, — que vous avez vu avoir été un bien beau garèon dans votre jeunesse (Вы были, я думаю, большим красавцем в молодость нашу, любезный Тончи».

Нимало не думая и не принимая слова Графа за шутку, Тончи отвечал: "Me voilla! Quand j’etait enfant, les dames m’appelaient l’amorino. Plus tard, quand les artistes me rencontraient a Rome, ils s’ecriaient: ecce l’Apolle di Belvedere, et si je n’ai pas sa taille, que etait plus élevée que la mienne, — regardez j’ai absolument ses traits et surtout mon profil. Maintenant observez bien ma tête, ma chevelure abondante, naturellement bouché — je n’aurais qu’a laisser croitre ma barbe, et vous aurez devant vous la Giove Capitolio — le Juhiter tonnant. Que ditez-vous? N’est pas? (Вот в чем дело… когда я был ребенком, то даже называли меня купидончиком; позже артисты, встречавшие меня в Риме, восклицали: «Вот Аполлон Бельведерский! И ежели недостает у меня высокого его роста… зато, посмотрите, я имею все его черты, и в особенности его профиль… теперь посмотрите со вниманием на мою голову, на густые мои природно-вьющиеся волосы… стоит только мне отпустить бороду, вы будете иметь перед вами совершенное изображение Юпитера — Капитолийского Громовержца… Что скажете? Не правда ли?)». — «Je dis? Ce n’est pas (неправда)», — возразил тотчас Граф Ростопчин. Словам этим засмеялись не только мы все, но и сам Юпитер.

«Au reste, — прибавил Граф, — comme je n’ai jamais eu l’honneur de me rencontrer Apollon ou monsieur Jupiter, je ne puis pas être jugé competent dans cette affaire (Впрочем, — прибавил Граф, — так как не имел я никогда чести встречаться с господами Аполлоном и Юпитером, то и не могу быть судьею в этом деле)».

Тончи был с маленьким чином принят в нашу службу и причислен на Кремлевскую Экспедицию по живописной части. Он женился потом на дочери Князя Ивана Сергеевича Гагарина, Княжне Наталье Ивановне30, барышне весьма эксцентрической, но уже немолодой и не миловидной. Вторжение французов в Москву ужасно поразило бедного Тончи. Он впал в какую-то меланхолию, его преследовала несчастная мысль, что подозреваемый в шпионстве, предательстве и нерасположении к французам, он сделается первою жертвою Наполеона. Ему пришла вдруг несчастная мысль, при занятии неприятелем Москвы, бежать из города и сокрыться в Сокольнический лес. Человек, посланный для его отыскания, начал в лесу кричать: «Мусье! Ау!». Тончи еще более перепугался от этих криков, приписывая их злодеям, посланным для его отыскания и предания мучительной смерти. Одержимый страхом, разными странными и нелепыми мыслями и страшась истязаний, представлявшихся воображению его, Тончи решился упредить своих врагов и, вынув из записной своей книжки перочинный ножик, решился перерезать себе горло, но не умел или не смог довершить роковое свое намерение. Человек, посланный для его отыскания, нашел его окровавленным и лежащим без чувств под деревом. Рана была залечена, и Тончи остался жив.

Граф Ростопчин заставлял не один раз Московского Юпитера рассказывать странный этот эпизод, но никто из нас не мог никогда понять, что могло послужить поводом к такой отчаянной решимости. Тончи заключал обыкновенно свой рассказ сими словами:

«Peut-être, que la Providence a voulu me fournir le sujet d’un beau poème epique. Je me retrouvais en effet dans une position tout-a-fait extraordinaire: je me voyais entre la vie, la mort et l'éternité. Je tenais dans ma main cette vaine et ci faible canif, que devait mettre une fin a mes souffrances et mes malheurs… je voyais le moment, ou ces trois gouttes: la vie, la mort et l'éternité allaient ce confondre (Может быть, Провидение хотело доставить мне случай написать прекрасную эпическую поэму, и действительно я видел себя тогда в положении совершенно необыкновенном: я находился между жизнию, смертию и вечностию… Я держал в руке моей горловую жилу и слабый ножик, который должен был прекратить все мои страдания и бедствия… Я видел минуту, в которую должны были слиться эти три капли: жизнь, смерть и вечность!..)».

Отчаянное положение Тончи должно вероятнее приписывать минутному отсутствию ума, произведенному от ужасного страха, в котором находился бедный Московский Юпитер по мере приближения к Белокаменной Парижского Громовержца

Граф Федор Васильевич разливал обыкновенно сам при конце обеда какое-нибудь сладкое вино. Обращаясь один раз к Тончи, он сказал ему: «Permettez-moi, immortel philosophe, de vous proposer deconfondre dans votre verre les trois fameusts gouttes lesquelles, dans un certain temps d’exécrable mémoire, avaint menace les jours d’un des plus grande hommes des temps modern (позвольте мне, бессмертный философ, сделать вам предложение — смешать в рюмке вашей те бессмертные три капли, которые в злосчастное некогда время угрожали прекратить жизнь одного из величайших мужей новейших времен…!)»

Тончи прежде всех начал смеяться шутке Графа Ростопчина. — «A! Les trois gouttes, — повторял Тончи, — Vous n’avez pas, oublié, Monsieur le Comte, sette singuliere épisode de ma vie? Le moment ou ces trois gouttes — la vie, la mort et l'éternité allaient ce confondre (Да! Памятны мне три капли, — повторял Тончи, — Вы не забыли, Граф, этот самый эпизод жизни моей?.. Минута эта…, в которую видел я приближающуюся смерть… минута, в которую должны были слиться в одну — три капли: жизнь, смерть и вечность!)»

Граф Федор Васильевич любил рассказывать следующий анекдот. Тончи принес один раз показать Графу написанный им очень удачно портрет тестя своего, князя Ивана Сергеевича Гагарина. Он был представлен держащим в одной руке Гамбургскую Немецкую газету, а в другой — курительную трубку. Граф Ростопчин был очень знаком с князем Гагариным, но, любя шутить, он сказал: «Знаете ли Вы, мой любезный Ван Дик I31, что Гамбургская газета и курительная трубка сходства поразительного, но скажите мне — чей это портрет?».

Тончи понял тотчас насмешку, не показался нимало оною оскорбленным и отвечал: «Как, Граф… ужели Вы не узнаете? Это портрет того умного любезного вельможи, который любит так подшучивать надо всеми и издеваться над славнейшими живописцами — одним словом, это портрет известного Графа Ростопчина».

Две надгробные надписи, сочиненные Графом Ростопчиным для Тончи.

Случилось, что разговаривали один раз у Графа Ростопчина о смерти. Тончи, по обыкновению, делал свои странные и нелепые рассуждения. Граф не делал никаких возражений, взял перо и начал писать. «Volete sumettre… ho indovinato questo che scrive il Conte (Хотел бы представить себе… хотел бы угадать, что именно пишет Граф)», — сказал мне Тончи. И подлинно он угадал, потому что Граф, подавая две записки, сказал ему:

№ 1. «Ce git l’homme de génie,

Qui passa toute sa vit

A démonter fort bien,

Que tout de qui est, n’est rien.»

№ 2. «Ce git reduit en poussière

Le génie de la lumière

Qui pour expliquer l’apocalypse

Dans un cher volant

Crut monter au firmamant,

Et après avoir été versé

Se trouva sur la chaire-percée*

„№ 1 — Здесь погребен гений, / Который провел всю свою жизнь / В упорном стремлении доказать, / Что все, что есть, — ничто; № 2 — Здесь погребен прах / Гения света, / Который, чтобы объяснить Апокалипсис, / Вознесся на небеса на колеснице, Но будучи спущенным вниз, / Оказался с порезанной кожей.“

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ ГЛИНКА32

Издатель Русского Вестника и которого Граф именовал первым ратником Московского ополчения. Государь Александр Павлович по прибытии своем в июле месяце пожаловал Глинке орден Св. Владимира 4-й степени. Глинка очень дорожил оным уже потому, что рескрипт был написан рукой статс-секретаря Шишкова. Глинка не участвовал в вечерних наших беседах, и он приходил к Графу Ростопчину обыкновенно по утрам и читал ему выходившие NoNo Русского Вестника. Он любил ораторствовать на московских площадях и рассказывал Графу, что происходило между простым народом.

ЕГОР ПАВЛОВИЧ МЕТАКСА33

Отставной флота капитан-лейтенант (имел крест Св. Георгия), грек, воспитывавшийся в учрежденном Императрицею Екатериной II корпусе Иностранных единоверцев. Он был человек умный, хитрый и приветливый. Тончи говаривал о нем: „Greco italiano, turco incorneto. (Греческий итальянец — турок упрямый)“

Граф Ростопчин забавлялся его рассказами и имел в виду дать ему место полицмейстера в Москве, но первая вакация обещана была Графом Адаму Фомичу Брокеру34, который и был на оную помещен, когда полицмейстер Дурасов35 заступил место Московского вице-губернатора. В одном из разъездов своих по Средиземному морю Метакса имел случай научиться приготовлять весьма искусно так называемое rizi veniziono. Мы не один раз им лакомились за графским столом и у меня. Никогда не забуду я смех, который поднялся, когда назначили на таковой обед день, в четыре часа без десяти минут. Метакса вышел к Графу в белой холстяной куртке с кухмистерским на голове колпаком и сказал, стоя в дверях: „Eccelentissimo signore, I risi sono pronte“ (рис готов), не извольте мешкать, Ваше Сиятельство, пушки заряжены, пора приниматься стрелять, а то порох отсыреет или пересохнет». После Метаксы остались записки, в которых описываются подвиги Российского флота в Черном и Средиземном морях и покорение Ионических островов, занятых в то время Французскою республикою36. Записки сии были мною пополнены и переправлены, потому что Метакса нехорошо писал по-русски. Я напечатал в Сыне Отечества некоторые отдельные любопытные статьи, но, к сожалению моему, полное сочинение в свет еще не вышло по причинам, от меня не зависящим и о которых не место здесь рассказывать. Я давал читать означенные записки адмиралу Литке37, и он находил их достойными посвящения Его Высочеству Великому Князю Константину Николаевичу38 как Генерал-Адмиралу Российского флота.

КНЯЗЬ АНДРЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ КОЛЬЦОВ-МОСАЛЬСКИЙ39

Маленький, худенький, бледненький Сенатор, страстный охотник до картин и новостей, который, как говаривал Граф Ростопчин, всему на свете верил и всего на свете боялся.

КНЯЗЬ КИРИЛЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ БАГРАТИОН40

Также Сенатор, и когда эти два Сенатора съезжались у Графа Ростопчина, то можно было предугадывать что вечер будет шумный и веселый. Образование Кн. Багратиона было весьма посредственное, но он имел много природного ума и хитрости, которыми под личиною простака умел снискивать благорасположение людей, в которых имел нужду. Он усердно помогал Графу Ростопчину в изображении разных шуток, особенно когда имели они целию тревожить князя Мосальского, всегда готового впадать в приуготовляемые ему сети.

КНЯЗЬ ВАСИЛИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ ХОВАНСКИЙ

Граф Ростопчин ездил часто к нему по вечерам. Князь жил открытым домом, имел отличный стол. К нему съезжалось лутчее московское общество, петербургская молодежь, приезжавшая в Москву повеселиться, все знаменитые путешественники, певицы, певцы, музыканты и артисты, объезжавшие Европу для показания своего искусства. На этих вечерах Князя Хованского были различного рода увеселения и занятия для всякого: музыка, карты, биллиард, приятная беседа и отличный ужин. Старшая дочь Князя, Княжна Наталья (жена моя), славилась в Москве отличным своим пением и любезностью, обе ее сестры, Софья Васильевна Соковнина41 и Прасковья Васильевна (вышедшая впоследствии замуж за Василия Александровича Обрезкова)2 помогали отцу в угощении многочисленного общества. Князь Хованский был человек очень добрый, приятнейшего обхождения и большой хлебосол. Несмотря на ближнее наше родство, я не скрою, что он имел привычку все преувеличивать и любил подчас похвастать, но эти две безвредные слабости имели свою хорошую сторону, ими оживлялся как-то больше общий разговор.

Кроме поименованных здесь мной особ бывали также у Графа Ростопчина: Федор и Дмитрий Ивановичи Киселевы, Иван Николаевич Римский-Корсаков, Апол. Алекс. Майков, Федор Федорович Кокошкин, Иван Петрович Архаров, Алекс. Анд. Кикин, Е. М. Кашкин. Гр. Гр. Спиридов43 и многие другие.

Теперь остается мне досказать, как кончилась вторая часть вечера, который начался для меня биллиардною победою над Графом Ростопчиным и выигрыше шести гривенников у Приклонского. К восьми часам начали съезжаться гости. Иные останавливались в биллиардной смотреть нашу игру, другие уходили с Графом при появлении Багратиона. Мосальского, Муромцева, Давыдова. Граф сказал мне, улыбаясь: «Сходятся наши ратники, надобно будет заварить кашу и кровопролитную войну между Сенаторами».

В то же время, как проходила мимо нас Графиня Екатерина Петровна, ехавшая со двора, Граф пригласил нас и гостей, ее провожавший, перебраться в его кабинет. «Я жду, господа, — говорил он, — утешения от вас, меня Булгаков сегодня в пух разбил, и хорошо еще, что я не слушался премудрых советов Николая Богдановича, а то было бы нам еще хуже».

Кабинет Графский помещался в маленькой комнате с двумя окнами на задний двор. Кабинет этот был наполнен изображениями людей, близких к сердцу Ростопчина, которых он уважал. Тут смешивались без чинов портреты его отца44, брата45, жены и детей с портретами Императора Павла Петровича, Екатерины II, Графа Николая Николаевича Головина46, Суворова, Графа Семена Романовича Воронцова7, Князя Павла Дмитриевича Цицианова, Графа Александра Андреевича Безбородко, Д. А. Новосильцова48, Графини Протасовой49 и др. Не один раз замечал я, что когда речь доходила до каких-нибудь важных дел или случаев, то Ростопчин, обращаясь к портретам, говаривал: «Они знали бы, что делать! Да где взять этих людей? Их нет!».