Общественный договор или Принципы государственного права

КНИГА ПЕРВАЯ.

Я хочу изслѣдовать, можетъ ли въ гражданскомъ строѣ, если мы возьмемъ людей такими, какъ они есть, а законы такими, какими они могутъ быть, существовать прииципъ законнаго и надежнаго правленія. Я всегда буду стараться въ этомъ изслѣдованіи соединять то, что дозволяетъ право, съ тѣмъ, что требуетъ интересъ, для того, чтобы не отдѣлять справедливости отъ пользы.

Я приступаю къ изложенію, не доказывая важности мой темы. Меня спросятъ, не пашу ли я о политикѣ потому, что я правитель или законодатель. Я отвѣчаю, что нѣтъ, и что именно поэтому я пишу о политикѣ. Если бы я былъ монархомъ или законодателемъ, я бы несталъ терять времени въ разговорахъ о томъ, что надо дѣлать; я бы дѣлалъ это или молчалъ.

Разъ я рожденъ гражданиномъ свободнаго государства, членомъ верховной власти, то права подавать свой голосъ, какъ бы ни слабо могло оказаться его вліяніе въ общественныхъ дѣлахъ, достаточно, чтобы наложить на меня обязанность изучать ихъ: я счастливъ, что всякій разъ, размышляя о различныхъ правительствахъ, я нахожу въ своихъ изслѣдованіяхъ новые поводы, чтобы любить правительство своей страны!

ГЛАВА I.

43

Человѣкъ рожденъ свободнымъ, а онъ всюду въ оковахъ. Свободнымъ считаетъ себя повелитель другихъ, и въ то же время онъ еще болѣе рабъ, чѣмъ они. Какимъ образомъ случилось это превращеніе, я не знаю. Кто можетъ сдѣлать его законнымъ? Я, кажется, могу разрѣшить этотъ вопросъ.

Если бы я разсматривалъ только силу и дѣйствіе, которое она производитъ, я бы сказали: „поскольку народъ принужденъ повиноваться и повинуется, онъ поступаетъ хорошо; но какъ только онъ можетъ сбросить иго и сбрасываетъ его, онъ поступаетъ еще лучше, такъ какъ при возвращеніи народомъ себѣ свободы посредствомъ того же права, которое отняло ее у него, или они въ правѣ ее взять обратно, или не въправѣ были отнять ее у него". Могутъ возразить, что общественный строй—это священное право, которое служитъ основаніемъ всѣмъ другими. Но это право не дано природой, оно основано на соглашеніяхъ. Необходимо узнать, каковы эти соглашенія. Прежде чѣмъ перейти къ этому, я долженъ установить то, что только что утверждалъ.

ГЛАВА II.

43

Самое древнее изъ всѣхъ обществъ и единственное естественное—это семья; но даже дѣти связаны съ отцомъ только до тѣхъ поръ, пока они нуждаются въ немъ для сохраненія своего существованія. Какъ только прекращается эта необходимость, уничтожается естественная связь. Дѣти, освобожденные отъ послушанія, которымъ они обязаны отцу; отецъ, освобожденный отъ заботъ, которыми онъ обязанъ по отношенію къ дѣтямъ,—и та и другая сторона становятся снова независимыми. Если они остаются связанными, то уже не въ силу естественныхъ причинъ, а по своей доброй волѣ, и семья тогда поддерживается только соглашеніемъ.

Эта общественная свобода—слѣдствіе природы человѣка. Его первымъ закономъ является стремленіе къ самосохраненію, его первой заботой—забота о себѣ самомъ,и какъ только онъ достигаетъ разумнаго возраста, онъ дѣлается своимъ собственнымъ господиномъ, такъ какъ онъ одинъ является судьей въ выборѣ средствъ для самосохраненія. Слѣдовательно, если хотите, семья—первый образецъ политическихъ обществъ: глава ихъ подобенъ отцу, а народъ—дѣтямъ, и всѣ, рожденные равными и свободными, отчуждаютъ свою свободу только для своей пользы. Вся разница въ томъ, что въ семьѣ любовь отца къ дѣтямъ вознаграждаетъ его за заботы о нихъ, а въ государствѣ эту любовь, которой глава не чувствуетъ къ своему народу, замѣняетъ наслажденіе властью.

Гроцій отрицаетъ, что всякая человѣческая власть учреждается въ пользу тѣхъ, которыми управляютъ: онъ приводитъ въ примѣръ рабство. Самый обычный способъ его разсужденія—устанавливать право посредствомъ факта. Можно было бы употребить методъ болѣе послѣдовательный, но не болѣе благопріятный для тирановъ.

По мнѣнію Гроція, слѣдовательно, сомнительно, принадлежитъ ли родъ человѣческій сотнѣ людей или принадлежитъ ли эта сотня людей человѣческому роду; и, повидимому, онъ во всей своей книгѣ склоняется къ первому мнѣнію; къ этому также склоняется Гоббсъ. Такимъ образомъ родъ человѣческій раздѣленъ на стада скотовъ, изъ которыхъ каждое имѣетъ своего пастуха, оберегающаго его, чтобы пожрать.

Такъ же какъ пастухи по своей породѣ выше, чѣмъ его стадо, такъ и пастыри людей, каковыми являются ихъ правители, принадлежатъ къ высшей породѣ, чѣмъ ихъ народы. По свидѣтельству Филона, такъ разсуждалъ императоръ Калигула, выводя изъ этой аналогіи довольно послѣдовательное заключеніе, что цари—боги, или народы— скоты.

Разсужденіе Калигулы похоже на разсужденія Гоббса и Гроція. Раньше ихъ всѣхъ Аристотель также сказалъ, что люди не созданы природой равными, что одни рождаются для рабства, другіе —для господства.

Аристотель былъ правъ; но онъ принималъ слѣдствіе за причину. Всякій человѣкъ, рожденный въ рабствѣ, рожденъ для рабства; нѣтъ ничего вѣрнѣе этого. Рабы теряютъ все въ своихъ цѣпяхъ, даже желаніе сбросить ихъ; они любятъ свою неволю, какъ спутники Улисса любили свое животное состояніе. Если есть рабы по природѣ, то потому, что были рабы вопреки природѣ. Сила создала первыхъ рабовъ, ихъ малодушіе увѣковѣчило ихъ.

Я не упомянулъ о царѣ Адамѣ и объ императорѣ Ноѣ, отцѣ трехъ вѳликихъ монарховъ, которые раздѣлили между собою вселенную, какъ сдѣлали дѣти Сатурна, которыхъ узнавали въ нихъ. Я думаю, мнѣ будутъ благодарны за эту сдержанность, такъ какъ, происходя по прямой и, можетъ быть, старшей линіи отъ одного изъ этихъ монарховъ, кто знаетъ, не оказался ли бы я при провѣркѣ званій законнымъ королемъ человѣческаго рода? Какъ бы то ни было, нельзя оспаривать, что Адамъ былъ царемъ міра, такъ же какъ Робинзонъ — своего острова, пока онъ былъ его единственнымъ обитателемъ. И что въ этомъ государствѣ было очень удобно, это—то, что монархъ, увѣренный въ своемъ престолѣ, могъ не опасаться ни возстаній, ни войнъ, ни заговорщиковъ.

ГЛАВА III.

43

Никогда самый сильный не бываетъ достаточно силенъ, чтобы всегда быть повелителемъ, если онъ не превратитъ свою силу въ право, a повиновеніе—въ долгъ. Отсюда— право сильнѣншаго, повидимому право, употребленное въ ироническомъ смыслѣ, а въ дѣйствительности возведенное въ принципъ. Но объяснятъ ли намъ когда-нибудь это слово? Сила—это физическая мощь; я не вижу, какая мораль можетъ быть результатомъ ея проявленій. Уступить силѣ—актъ необходимости, а не воли; самое большее—это актъ осторожности. Въ какомъ смыслѣ это можетъ быть долгомъ?

Допустимъ на минуту это мнимое право. Я говорю, что изъ этого произойдетъ только невообразимая галиматья, такъ какъ, разъ сила создаетъ право, слѣдствіе измѣняется вмѣстѣ съ причиной; всякая сила, превышающая предыдущую, наслѣдуетъ и ея право. Разъ только можно безнаказанно не повиноваться, это можно дѣлать законно, и такъ какъ самый сильный всегда правъ, то дѣло только въ томъ, чтобы сумѣть стать самымъ сильнымъ. Что же это за право, которое погибаетъ, когда прекращается сила? Если нужно повиноваться насильно, нѣтъ необходимости повиноваться по долгу, и какъ только насъ не заставляютъ силой повиноваться, мы болѣе и не обязаны дѣлать это. Мы видѣли, слѣдовательно, что это слово „право" ничего не прибавляетъ къ силѣ; оно здѣсь ничего не обозначаетъ.

Повинуйтесь властямъ. Если это должно означать: уступайте силѣ,—предписаніе хорошо, но излишне; я ручаюсь, что его никогда не нарушатъ. Всякая власть отъ Бога, я это признаю; но отъ него также всякая болѣзнь. Значитъ ли это, что запрещено приглашать врача? Разбойникъ нападаетъ на меня въ лѣсу: неужели я долженъ отдать свой кошелекъ, не только вслѣдствіе силы, но обязанъ былъ бы отдать его по совѣсти и въ томъ случаѣ, если бы я могъ взять его обратно? Вѣдь въ концѣ-концовъ пистолетъ, который онъ держитъ,—также власть.

Согласимся же, что сила не есть право и что мы обязаны повиноваться только законной власти. Итакъ, опять возникаетъ мой первоначальный вопросъ.

ГЛАВА IV.

43

Такъ какъ ни одинъ человѣкъ не имѣетъ естественной власти надъ себѣ подобнымъ и такъ какъ сила не производитъ никакого права, соглашеніе остается единственнымъ основаніемъ всякой законной власти среди людей.

Если частное лицо, говоритъ Гроцій, можетъ отчудить свою свободу и стать рабомъ хозяина, почему не можетъ цѣлый народъ поступить такъ же и стать подданнымъ короля? Здѣсь много словъ съ двойнымъ значеніемъ, который нуждались бы въ объясненіи; но будемъ держаться только слова „отчудить". Отчудить это значить отдать или продать. A человѣкъ, который становится рабомъ другого, не отдаетъ себя въ даръ; онъ продаетъ себя по меньшей мѣрѣ за свое содержаніе; но за что народъ продаетъ себя? Король отнюдь не доставляетъ пропитанія своимъ подданнымъ; онъ свое собственное извлекаетъ только изъ нихъ; а по мнѣнію Рабле, король живетъ не малымъ. Слѣдовательно, подданные отдаютъ свою личность съ условіемъ, чтобы взяли также ихъ имущество? Я не вижу, что же у нихъ останется.

Скажутъ, что деспотъ обезпечиваетъ для своихъ подданныхъ гражданское спокойствіе. Хорошо; но что они отъ этого выиграютъ, если войны, которыя на нихъ навлекаетъ его честолюбіе, если его ненасытная жадность, если притѣсненія его министровъ мучаютъ ихъ больше, чѣмъ мучили бы ихъ междоусобицы? Что выиграютъ они отъ этого, если самое это спокойствіе—одно изъ ихъ несчастій? И въ темницахъ живутъ спокойно: довольно ли этого, чтобы чувствовать себя тамъ хорошо? Запертые въ пещерѣ Циклопа, греки сидѣли тамъ спокойно, ожидая, когда настанетъ ихъ очередь быть сожранными.

Сказать, что человѣкъ отдаетъ себя даромъ, это значитъ сказать нелѣпую вещь, абсурдъ; такое дѣйствіе незаконно и недѣйствительно уже потому только, что тотъ, кто совершаетъ его, находится не въ здравомъ умѣ. Сказать то же самое о цѣломъ народѣ, это—предположить народъ безумнымъ: безуміе не составляетъ права.

Если бы каждый могъ отчудить себя самого, онъ не можетъ отчудить своихъ дѣтей; они рождаются людьми и свободными; ихъ свобода принадлежитъ имъ; никто, кромѣ нихъ, не можетъ распоряжаться ею. До достиженія ими зрѣлаго возраста отецъ можетъ отъ ихъ имени заключать условія для ихъ сохраненія и для ихъ благополучія, но онъ не можетъ отдать ихъ безповоротно и безъ условия, такъ какъ такой даръ противорѣчитъ цѣлямъ природы и превышаетъ отцовскія нрава. Для того чтобы самодержавное правительство стало законными, было бы, слѣдовательно, необходимо, чтобы при каждомъ поколѣнін народъ • былъ властенъ принять или отвергнуть его; но въ такомъ случай это правительство болѣе не было бы самодержавными.

Отказаться отъ своей свободы—значитъ отказаться отъ своего человѣческаго достоинства, отъ правъ человѣческаго рода, даже отъ своихъ обязанностей. Нѣтъ никакого возможнаго вознагражденія для того, кто отказывает- ся отъ всего. Такое отреченіе несовмѣстимо съ природой человѣка, и лишить свою волю всякой свободы—значитъ лишить свои дѣйствія всякой нравственности. Наконецъ безполезно и проникнуто противорѣчіемъ такое соглашеніе, которое одной сторонѣ выговариваетъ неограниченную власть, а другой— безпредѣльное повиновеніе. Развѣ не ясно, что не существуетъ никакого обязательства по отношенію къ тому, отъ кого имѣешь право требовать всего? И одно это условіе безъ эквивалента, безъ обмѣна не влечетъ ли за собою недѣйствительность самаго акта? Какое право могъ бы имѣть по отношенію ко мнѣ мой рабъ, если все, что онъ имѣетъ, принадлежитъ мнѣ и если его право, будучи моимъ, право мое противъ меня же, является словомъ безъ всякаго смысла?

Гроцій и другіе выводятъ изъ войны другое происхожденіе мнимаго права рабства. Такъ какъ, по ихъ мнѣнію, побѣдитель имѣетъ право убить побѣжденнаго, то послѣдній можетъ выкупить свою жизнь цѣною своей свободы,—соглашеніе тѣмъ болѣе законное, что оно обращено въ пользу обоихъ.

Но ясно, что это мнимое право убивать побѣжденныхъ никоимъ образомъ не вытекаетъ изъ сущности войны. Что люди по природѣ не враги, слѣдуетъ изъ того, что, живя въ первобытной независимости, они не находятся въ такихъ постоянныхъ отношеніяхъ, чтобы устанавливать положеніе войны и положеніе мира. Отношеніе вещей, а не людей, устанавливаетъ войну, и такъ какъ война не можетъ возникнуть изъ простыхъ личныхъ отношеній, а только изъ отношеній владѣнія, то частная война, или война человѣка съ человѣкомъ, не можетъ существовать ни въ естественномъ состояніи, когда нѣтъ постоянной собственности, ни въ общественномъ строй, когда все находится подъ властью законовъ.

Частныя столкновенія, дуэли, стычки являются дѣйствіями, не создающими положенія; а что касается частныхъ войнъ, разрѣшенныхъ постановленіями Людовика IX, короля Франціи, и запрещенныхъ „Божьимъ Миромъ", то это—злоупотребленія феодальнаго правительства, безсмысленная система, если она только когда-нибудь была таковой, противорѣчащая принципамъ естественнаго права, всякой правильной государственности. Итакъ, война —вовсе не отношеніе человѣка къ человѣку, a отношеніе государства къ государству, въ которомъ частныя лица являются только случайно врагами, не какъ люди и даже не какъ граждане, но какъ солдаты; не какъ члены отечества, но какъ его защитники. Наконецъ всякое государство можетъ имѣть врагомъ только другія государства, а, не людей, такъ какъ между предметами, различными по природѣ, нельзя установить никакихъ настоящихъ отношеній.

Этотъ принципъ даже соотвѣтствуетъ установленнымъ правиламъ всѣхъ временъ и постоянной тактикѣ всѣхъ просвѣщенныхъ народовъ. Объявленіе войны является не столько увѣдомленіемъ властей, сколько ихъ подданныхъ. Иностранецъ, будь то король, частное лицо или народъ, если онъ крадетъ, убиваетъ или захватываетъ подданныхъ, не объявляя войны монарху,—не непріятель, это—разбойникъ. Далее въ разгарѣ войны справедливый монархъ завладѣваетъ въ непріятельской странѣ всѣмъ, что принадлежитъ обществу, но онъ уважаетъ личность и имущество частныхъ лицъ, онъ уважаетъ права, на которыхъ основаны его права. Такъ какъ цѣлью войны является разрушеніе непріятельскаго государства, то имѣютъ право убивать защитниковъ его, пока у нихъ въ рукахъ оружіе; но какъ только они складываютъ его и сдаются, переставая быть непріятелемъ или орудіемъ непріятеля, они снова становятся просто людьми и на ихъ жизнь больше не имѣютъ права. Иногда можно убить государство, не убивая ни одного изъ его членовъ; война не даетъ никакого права, которое не является необходимымъ для ея цѣли. Эти принципы—не принципы Гроція; они не основаны на авторитетѣ поэтовъ, но они вытекаютъ изъ природы вещей и основаны на разумѣ.

Что касается права завоеванья, то оно не имѣетъ другого основанія, кромѣ закона сильнаго. Если война не даетъ побѣдителю права избивать побѣжденные народы, то это право, котораго онъ не имѣетъ, не можетъ быть основой права на порабощеніе ихъ. Только тогда имѣютъ право убить непріятеля, когда его еще не могутъ сдѣлать рабомъ; право сдѣлать его рабомъ, значитъ, не происходитъ отъ права убить его; слѣдовательно, несправедливъ обмѣнъ, въ силу котораго его заставляютъ покупать цѣною своей свободы свою жизнь, на которую не имѣютъ никакого права. Основывая право надъ жизнью и смертью на правѣ рабства и права рабства—на правѣ надъ жизнью и смертью, не ясно ли, что мы попадаемъ въ заколдованный кругъ?

Допуская даже это ужасное право убивать всякаго, я говорю, что рабъ, созданный войной, или побѣжденный народъ связанъ со своимъ господиномъ только необходимостью повиноваться ему, насколько онъ принужденъ къ этому силой. Беря за его жизнь равнозначащую цѣнность, побѣдитель этимъ не оказалъ ему никакой милости: вмѣсто того, чтобы убить его безплодно, онъ убилъ его съ пользой; значитъ, онъ отнюдь не пріобрѣлъ надъ нимъ какую-нибудь новую власть, кромѣ силы; состояніе войны существуетъ между ними, какъ раньше, даже ихъ отношенія являюся его слѣдствіемъ, и примѣненіе военнаго права не предполагаетъ мирнаго договора. Они заключили договоръ. Пусть. Но этотъ договоръ, далекій отъ того, чтобы уничтожить военное положеніе, предполагаетъ его дальнѣйшее существованіе. Итакъ, съ какой бы стороны мы ни разсматривали вещи, право рабства недѣйствительно не только потому, что оно незаконно, но потому, что оно безсмысленно и ничего не означаетъ. Слова эти—рабъ и право—противорѣчивы; они исключаютъ другъ друга. Обращенная человѣкомъ къ человѣку или человѣкомъ къ народу, всегда будетъ одинаково безсмысленна слѣдующая рѣчь: „Я заключаю съ тобой договоръ весь въ тягость тебѣ и весь въ пользу мнѣ, — договоръ, который я буду исполнять, пока мнѣ будетъ угодно, и который ты будешь исполнять, пока мнѣ будетъ угодно".

ГЛАВА V.

43

Если бы я согласился со всѣмъ, что отвергали до сихъ поръ, приверженцы деспотизма отъ этого ничего бы не выиграли. Всегда будетъ большая разница между тѣмъ, чтобы подчинить толпу, и тѣмъ, чтобы управлять обществомъ. Сколько бы отдѣльныхъ людей ни было подчинено постепенно одному лицу, каково бы ни было ихъ количество, я въ этомъ вижу только господина и рабовъ, я не вижу въ этомъ народа и его главу; это, если угодно, скопленіе людей, но не ассоціація; здѣсь нѣтъ ни общественнаго имущества, ни политическаго тѣла. Если бы этотъ человѣкъ поработилъ себѣ полміра, онъ — все-таки только частное лицо; его интересъ, отделенный отъ интереса другихъ, — все-таки только частный интересъ. Если этотъ самый человѣкъ погибнетъ, — то послѣ него его государство останется разбросаннымъ и безъ связи, такъ же какъ распадается и превращается въ груду пепла дубъ, послѣ того какъ его уничтожили огонь.

Народъ, говоритъ Гроцій, можетъ отдать себя королю. По мнѣнію Гроція, следовательно, народъ является народомъ, прежде чѣмъ отдать себя королю. Самый этотъ даръ есть гражданскій актъ; онъ предполагаетъ общественное рѣшеніе. Итакъ, прежде чѣмъ изслѣдовать актъ, посредствомъ котораго народъ избираетъ короля, было бы полезно изслѣдовать актъ, благодаря которому народъ является народомъ, такъ какъ этотъ актъ, необходимымъ образомъ предшествуя первому, является настоящимъ основаніемъ общества.

Дѣйствительно, если бы совсѣмъ не было предшествовавшаго соглашенія, откуда явилась бы, если только избраніе не было единогласнымъ, для меньшинства обязанность подчиниться выбору большинства? И откуда сто, которые желаютъ государя, имѣютъ право подавать голосъ за десятерыхъ, которые его не желаютъ? Самый законъ о большинствѣ голосовъ является постановленіемъ договора и предполагаетъ по крайней мѣрѣ одинъ разъ единогласіе.

ГЛАВА VI.

43

Я предполагаю людей, дошедшихъ до такого момента, когда препятствія, вредящія сохраненію ихъ существованія въ естественномъ состояніи, превышаютъ своими сопротивленіемъ силы, который каждый индивидуумъ можетъ затратить, чтобы удержаться въ этомъ состояніи. Тогда это первобытное состояніе не можетъ больше продолжаться, и родъ человѣческій погибъ бы, если бы не измѣнилъ образа своего существованія.

А такъ какъ люди не могутъ производить новыя силы, а могутъ только соединить и направить существующія, то у нихъ нѣтъ другого средства для самосохраненія, какъ образовать посредствомъ соединенія сумму силъ, которая могла бы превзойти сопротивленіе, пустить эти силы въ ходъ посредствомъ одного двигателя и заставить ихъ дѣйствовать согласно.

Эта сумма силъ можетъ произойти только изъ соединения многихъ силъ; но какимъ образомъ каждый человѣкъ отдастъ свою силу и свободу, которыя являются первыми орудіями его сохраненія, не вредя себѣ и не пренебрегая заботами, которыми онъ обязанъ по отношенію къ себѣ? Это затрудненіе, съ точки зрѣнія моей темы, можетъ выразиться въ слѣдующемъ положеніи:

„Найти форму ассоціаціи, которая всѣми общими силами охраняетъ и защищаетъ личность и имущество каждаго своего члена и въ которой каждый, соединяясь со всѣми, повинуется все-таки только себѣ самому и остается такимъ же свободнымъ, какъ и раньше", — такова основная задача, рѣшеніе которой даетъ Общественный Договоръ.

Статьи этого общественнаго договора такъ точно установлены самой природой акта, что малѣйшее измѣненіе сдѣлало бы ихъ напрасными и недѣйствительными; такимъ образомъ, хотя онѣ, быть можетъ, никогда не были выражены формально, онѣ вездѣ — тѣ же, вездѣ молчаливо при- няты и признаны до такой степени, что, если нарушенъ общественный договоръ, каждый снова вступаетъ въ свои первоначальныя права и беретъ обратно свою естественную свободу, теряя условную свободу, для которой онъ отказался отъ первой.

Вѣрно понятыя, эти статьи сводятся всѣ къ одной: именно полное отчужденіе каждаго члена со всѣми его правами въ пользу всей общины; такъ какъ каждый отдаетъ себя цѣликомъ, то условіе одинаково для всѣхъ, а такъ какъ условіе одинаково для всѣхъ, то никто не заинтересованъ въ томъ, чтобы сдѣлать его тягостнымъ для другихъ.

Къ тому же, если отчужденіе совершается безъ изъятія, союзъ обладаетъ возможнымъ высшимъ совершенствомъ, и ни одинъ членъ не можетъ больше ничего требовать: въ самомъ дѣлѣ, если бы оставались какія-нибудь права у частныхъ лицъ, то, въ виду отсутствія общаго начальника, который могъ бы быть судьей между ними и обществомъ, каждый, будучи своимъ собственнымъ судьей въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ, захотѣлъ бы вскорѣ быть имъ во всѣхъ, первобытное состояніе продолжало бы существовать и ассоціація стала бы неизбѣжно тиранической или безплодной.

Наконецъ, каждый, отдавая себя всѣмъ, не отдаетъ себя никому, и такъ какъ нѣтъ члена союза, надъ которымъ не пріобрѣли бы того же самаго права, которое ему уступаютъ надъ собой, всѣ получаютъ эквивалентъ всего, что теряютъ, и въ то же время больше силы, чтобы сохранить то, что имѣютъ.

Слѣдовательно, если мы отбросимъ отъ общественнаго договора все, что не составляетъ его сущности, мы увидимъ, что онъ сводится къ слѣдующему положенію: каждый изъ насъ отдаетъ свою личность въ общее владѣніе и всю свою силу подчиняетъ верховному распоряжению общей воли; и въ общемъ организмѣ мы получаемъ каждаго члена, какъ нераздѣльную часть цѣлаго.

Тотчасъже, вмѣсто отдѣльной личности каждаго договаривающагося, этотъ актъ ассоціаціи порождаетъ моральный и коллективный организмъ, состоящій изъ столькихъ же членовъ, сколько собраніе имѣѳтъ голосовъ, и получающій посредствомъ этого самаго акта свое единство, свое общее „я", свою жизнь и волю. Эта общественная личность, образующаяся такимъ путемъ изъ союза всѣхъ другихъ, прежде носила названіе гражданской общины (cilé), а теперь носитъ названіе республики или политического организма, который его членами называется государствомъ, когда онъ пассивенъ, верховной властью, когда онъ активенъ, державой, когда его сравниваютъ съ подобными ему. Что касается членовъ союза, то они коллективно носятъ названіе народа, въ частности, какъ участники верховной власти, называются гражданами, а подданными— какъ подчиненные законамъ государства. Но эти слова часто смѣшиваются и употребляются одно вмѣсто другого; достаточно умѣть ихъ различать, когда они употреблены въ точномъ своемъ значеніи.

ГЛАВА VII.

43

Мы видимъ изъ этой формулы, что актъ ассоціаціи заключаетъ взаимное обязательство общества съ частными лицами и что каждый индивидуумъ, заключая договоръ, такъ сказать, съ самимъ собою, находится подъ обязательствомъ въ двойномъ отношеніи: именно какъ членъ верховной власти по отношенію къ частнымъ лицамъ и какъ членъ государства по отношенію къ верховной власти. Но здѣсь нельзя примѣнить правило гражданскаго права о томъ, что никто не связанъ обязательствами по отношенію къ себѣ самому, такъ какъ большая разница между тѣмъ, чтобы обязываться по отношенію къ себѣ или по отношению къ цѣлому, часть котораго составляешь.

Надо еще замѣтить, что общественное рѣшеніе, которое можетъ обязать всѣхъ подданныхъ по отношенію къ верховной власти, вслѣдствіе двухъ различныхъ отношеній, въ которыхъ разсматривается каждый изъ нихъ, не можетъ, по противоположной причинѣ, обязать верховную власть по отношенію къ ней же; поэтому, слѣдовательно, противорѣчитъ природѣ политическаго организма наложеніе верховною властью на себя закона, котораго она не можетъ нарушить.

Такъ какъ она разсматриваетъ себя только въ одномъ и томъ же отношеніи, она находится въ положеніи частнаго лица, заключающего договоръ съ самими собою, изъ чего мы видимъ, что нѣтъ и не можетъ быть никакого рода основного закона, обязательнаго для народнаго организма, не исключая даже общественнаго договора. Но это не означаетъ, что этотъ организмъ не можетъ вполнѣ правильно брать на себя обязательства по отношенію къ постороннимъ во всемъ, что не нарушаетъ этого договора, такъ какъ по отношенію къ иностранцу онъ становится однимъ существомъ—индивидуумомъ.

Но политическій организмъ или верховная власть, извлекая свое существованіе только изъ святости договора, никогда не можетъ обязаться, даже по отношенію къ постороннему, къ чему-нибудь, что нарушаетъ этотъ первоначальный актъ, какъ, напримѣръ, отчудить какую-нибудь часть самого себя или подчиниться другой верховной власти. Нарушить актъ, который даетъ ему существованіе, значило бы уничтожить себя; а то, что есть ничто, ничего не производитъ.

Какъ только эта масса соединена такими образомъ въ одинъ организмъ, нельзя оскорбить кого-нибудь изъ членовъ, не нападая на организмъ, и тѣмъ болѣе нельзя оскорбить организмъ, чтобы отъ этого не страдали члены. Такимъ образомъ долгъ и интересъ въ одинаковой степени обязываютъ обѣ договаривающіяся стороны помогать взаимно другъ другу, и одни и тѣ же люди должны стараться соединить въ этомъ двойномъ отношеніи всѣ выгоды, которыя отъ него зависятъ.

Верховная власть, будучи образована только изъ частныхъ лицъ, которыя ее составляюсь, не имѣетъ и не можетъ имѣть интереса, противоположнаго ихъ интересу; слѣдовательно, нѣтъ никакой надобности въ гарантіи со стороны верховной власти по отношенію къ подданными, такъ какъ невозможно, чтобы политическое тѣло пожелало вредить всѣмъ своимъ членамъ, а ниже мы увидимъ, что оно не можетъ вредить какому-нибудь въ частности. Верховная власть по одному тому, что она есть, всегда есть все то, чѣмъ она должна быть.

Но не такъ обстоитъ дѣло съ подданными по отношенію къ верховной власти, которой, несмотря на общій интересъ, ничто не гарантировало исполненіе ихъ обязательствъ, если бы она не нашла способовъ обезпечить себѣ ихъ вѣрность.

Дѣйствительно, каждый индивидуумъ можетъ, какъ человѣкъ, имѣть отдѣльную волю, противоположную или не похожую на общую волю, которую онъ имѣетъ, какъ гражданинъ. Его частный интересъ можетъ говорить ему совсѣмъ другое, чѣмъ общій интересъ; его отдѣльное и естественно независимое существованіе можетъ заставить его смотрѣть на то, чѣмъ онъ обязанъ общему дѣлу, какъ на добровольную дань, потеря которой не такъ вредна для другихъ, какъ тягостна ея уплата для него; и, смотря на моральную личность, которая составляетъ государство, какъ на отвлеченное существо, потому что это—не человѣкъ, онъ воспользовался бы правами гражданина, не желая исполнять обязанностей подданнаго,—несправедливость, распространеніе которой повело бы къ разрушенію политическаго организма.

Слѣдовательно, для того, чтобы общественный договоръ не былъ пустой формулой, онъ молчаливо заключаетъ въ себѣ слѣдующее обязательство, которое одно только можетъ дать силу другимъ: если кто-нибудь откажется повиноваться общей волѣ, то онъ будетъ къ этому принужденъ всѣмъ организмомъ; это означаетъ только то, что его заставятъ быть свободнымъ, такъ какъ таково условіе, которое, отдавая каждаго гражданина отечеству, гарантируетъ его отъ всякой личной зависимости; это условіе даетъ ловкость и ходъ политической машинѣ, и оно одно только дѣлаетъ законными гражданскія обязательства, которыя безъ этого были бы безсмысленными, тираническими и стали бы предметомъ огромныхъ злоупотребленій.

ГЛАВА VIII.

43

Этотъ переходъ изъ первобытнаго состоянія въ гражданское состояніе производитъ въ человѣкѣ замѣчательное превращеніе, замѣняя въ его поведеніи инстинктъ справедливостью и сообщая его поступкамъ нравственный характеръ, котораго раньше имъ недоставало. Именно тогда только, когда голосъ долга заступаетъ мѣсто физическаго импульса, а право—мѣсто вожделѣнія, человѣкъ, считавшійся до тѣхъ поръ только съ самимъ собою, видитъ себя вынужденнымъ дѣйствовать по другимъ принципамъ и, прежде чѣмъ слушаться своихъ наклонностей, справляться со своимъ разумомъ. Хотя онъ въ этомъ состояніи лишаетъ себя нѣкоторыхъ выгодъ, которыя онъ извлекаетъ изъ природы, онъ пріобрѣтаетъ взамѣнъ такія крупныя выгоды: его способности упражняются и развиваются, его идеи расширяются, его чувства облагораживаются, вся его душа возвышается до такой степени, что если бы злоупотребленія, связанныя съ этимъ новымъ положеніемъ, не низводили его часто ниже того положенія, изъ котораго онъ вышелъ, онъ долженъ былъ бы безъ конца благословлять счастливый моментъ, который навсегда вырвалъ его изъ него и который изъ тупого и органического животнаго сдѣлалъ разумное существо и человѣка.

Сведемъ весь этотъ балансъ къ величинамъ, удобнымъ для сравненія. То, что человѣкъ теряетъ вслѣдствіе общественнаго договора, это его естественная свобода и безграничное право на все, что его прельщаетъ и чего онъ можетъ достигнуть; то, что онъ выигрываетъ, это гражданская свобода и право собственности на все, чѣмъ онъ владѣетъ. Чтобы не отнестись ошибочно къ этой замѣнѣ, надо точно отличать естественную свободу, предѣломъ которой являются только силы индивидуума, отъ гражданской свободы, которая ограничивается общей волей; отличать такое обладаніе, которое является только слѣдствіемъ силы или права перваго завладѣвшаго, отъ собственности, которая можетъ основываться только на положительномъ правѣ.

Можно было бы, помимо предыдущаго, прибавить къ пріобрѣтеніямъ гражданскаго состоянія моральную свободу, которая одна только дѣйствительно дѣлаетъ человѣка господиномъ надъ самимъ собою, такъ какъ побужденія одного только вожделѣнія есть рабство, a повиновеніе закону, предписанному себѣ самому, есть свобода. Но я уже слишкомъ много сказалъ объ этомъ предметѣ, a философскій смыслъ слова свобода не относится къ моей темѣ.

ГЛАВА IX.

43

Каждый членъ общины отдаетъ себя ей въ тотъ моментъ, когда она образуется, такимъ, какимъ онъ въ то время является въ дѣйствительности, себя и всѣ свои силы, часть которыхъ составляетъ принадлежащее ему имущество. Этимъ актомъ владѣніе, переходя въ другія руки, отнюдь не измѣняетъ свою природу и не становится собственностью среди собственностей верховной власти. Но такъ какъ силы гражданской общины несравненно болѣе велики, чѣмъ силы частнаго лица, общественное владѣніе также въ дѣйствительности сильнѣе и непреложнѣе, не будучи болѣе законнымъ, по крайней мѣрѣ для иностранцевъ. По отношенію къ своимъ членамъ государство является хозяиномъ всего ихъ имущества вслѣдствіе общественнаго договора, который въ государствѣ служитъ основаніемъ всѣхъ правъ, но оно является таковымъ по отношенію къ другимъ державамъ только по праву перваго захвата, которое оно перенимаетъ у частныхъ лицъ.

Право перваго завладѣвшаго, хотя и болѣе дѣйствительное, чѣмъ право сильнѣйшаго, становится настоящимъ правомъ только послѣ учрежденія права собственности. Каждый человѣкъ имѣетъ естественное право на все, что для него необходимо; но положительный актъ, который дѣлаетъ его собственникомъ какого-нибудь имущества, устраняетъ его отъ всего остального. Разъ его часть установлена, онъ долженъ ограничиться ею и не имѣетъ больше никакого права на общинную собственность. Вотъ почему право перваго захвата, такое слабое въ естественномъ состояніи, достойно уваженія въ глазахъ каждаго человѣка въ гражданскомъ строѣ. Въ этомъ правѣ не столько уважается то, что принадлежитъ другому, сколько то, что не принадлежитъ себѣ.

Вообще, чтобы утвердить въ какой-нибудь области право перваго завладѣвшаго, необходимы слѣдующія условія: вопервыхъ, чтобы эта область не была еще никѣмъ населена; во - вторыхъ, чтобы занята была только такая ея часть, которая необходима для существованія; въ - третьихъ, чтобы вступили въ ея владѣніе не посредствомъ пустой церемоніи, но путемъ труда и обработки—единственнымъ признакомъ собственности, который, при отсутствіи юридическихъ правъ, долженъ уважаться другими.

Развѣ дѣйствительно даровать потребности и труду право перваго захвата не значитъ расширить его насколько возможно? Возможно ли не ставить предѣловъ этому праву? Достаточно ли поставить ногу на общественную землю, чтобы тотчасъ же обнаружить претензію на владѣніе ею? Достаточно ли проявить разъ силу для изгнанія оттуда другихъ людей, для того чтобы лишить ихъ права вернуться туда когда-нибудь? Какимъ другимъ образомъ можетъ человѣкъ или народъ завладѣть необъятной территорией и отнять ее у всего человѣческаго рода, какъ не посредствомъ захвата, достойнаго наказанія, разъ онъ лишаетъ остальныхъ людей мѣстожительства и пищи, который природа даетъ имъ сообща? Когда Нуньесъ Бальбао именемъ кастильской короны вступилъ на берегу во владѣніе южнымъ моремъ и всей Южной Америкой, было ли этого достаточно, чтобы отнять владѣнія у всѣхъ жителей и устранить всѣхъ монарховъ міра? На такой почвѣ подобныя церемоніи множились довольно безплодно, и католическому монарху оставалось только изъ своего кабинета вдругъ овладѣть всей вселенной, отрѣзавъ потомъ изъ своей имперіи то, чѣмъ раньше владѣли другіе монархи.

Мы видимъ, какимъ образомъ соединенныя и смежныя земли частныхъ лицъ становятся общественной территоріей и какимъ образомъ право верховной власти, простираясь съ подданныхъ на землю, которую они занимаютъ, становится заразъ земельнымъ и личнымъ. Это ставитъ собственниковъ въ большую зависимость и изъ самыхъ ихъ силъ создаетъ гарантію ихъ вѣрности. Это преимущество, кажется, не было хорошенько понято древними монархами, которые, называясь только царями персовъ, скиѳовъ, македонянъ, казалось, разсматривали себя скорѣе какъ правителей людей, чѣмъ какъ властелиновъ земли. Нынѣшніе монархи называются болѣе вѣрно: королями Франціи, Испаніи, Англіи и т. д. Владѣя такимъ образомъ землей, они вполнѣ увѣрены, что владѣютъ ихъ обитателями.

Въ этомъ отчужденіи необыкновенно то, что община, принимая имущество частныхъ лицъ, отнюдь не отнимаетъ его у нихъ; она только обезпечиваетъ за ними законное владѣніе имъ и превращаетъ захватъ въ настоящее право, a пользованіе—въ собственность. Такъ какъ въ этомъ случай собственники разсматриваются какъ хранители общественнаго имущества и ихъ права уважаются всѣми членами государства и поддерживаются всѣми его силами противъ чужеземца, то они, вслѣдствіе передачи правъ, выгодной для общества и еще болѣе для нихъ самихъ, пріобрѣли, такъ сказать, все, что отдали,—парадоксъ, который легко объясняется различіемъ правъ, которыя верховная власть и собственникъ имѣютъ на одинъ и тотъ же предметъ, какъ мы увидимъ ниже.

Можетъ также случиться, что люди начинаютъ соединяться, прежде чѣмъ они чѣмъ-нибудь владѣютъ, и что, завладѣвъ потомъ областью, достаточной для всѣхъ, они пользуются ею сообща или дѣлятъ ее между собою либо на равныя части, либо на части, установленныя верховною властью. Какимъ бы образомъ ни совершилось это пріобрѣтеніе, право, которое каждое частное лицо имѣетъ на свою собственную землю, всегда подчинено праву, которое община имѣетъ на всѣ земли; безъ этого не было бы ни прочности въ общественномъ союзѣ, ни дѣйствительной силы въ отправленіяхъ верховной власти.

Я закончу эту главу и эту книгу замѣчаніемъ, которое должно служить основой всякой общественной системы: именно, что основной договоръ, вмѣсто того чтобы разрушить естественное равенство, напротивъ, замѣщаетъ моральнымъ и законнымъ равенствомъ все то физическое не- равенство, которое природа могла внести между людьми и что если они могутъ быть неравными по силѣ или уму, то они всѣ становятся равными вслѣдствіе договора и права.

КНИГА ВТОРАЯ.

ГЛАВА I.

43

Первое и самое важное слѣдствіе выше установленныхъ принциповъ есть то, что только одна общая воля можетъ направлять силы государства согласно цѣли его учрежденія, которой является общее благо. Въ самомъ дѣлѣ, если противорѣчіе частныхъ интересовъ сдѣлало необходимыми образованіе обществъ, то согласіе этихъ же интересовъ сдѣлало eгo возможнымъ. То, что есть общаго въ этихъ различныхъ интересахъ, составляетъ общественную связь, и если бы не существовало такой точки, въ которой сходились бы всѣ интересы, никакое общество не могло бы существовать. Единственно только этимъ общимъ интересомъ должно управляться общество.