Правда о Порт-Артуре

Часть 1

Правда о Порт-Артуре Часть I.

Вам, забытые, но истинные герои — защитники Порт-Артура, посвящаю труд свой.

Правда о Порт-Артуре.

Порт-Артур сдался…

Печальный исторический факт — уже достояние военной летописи России.

Теперь, наконец, настало время подвести итоги всему, что происходило в Артуре в период все крепнувшей морской и сухопутной его блокады.

Я, как бывший военный корреспондент на театре военных действий печальной памяти квантунского укрепленного района и крепости «Порт-Артур», ближайший свидетель всего, происходившего здесь, добровольно переживший наравне с другими все тяжести осады, считаю своим непременным нравственным долгом поведать России одну только правду и рассказать, чего эта оборона стоила гарнизону и жителям.

Переживая тяжелые дни осажденного «Порт-Артура», все мыслящее в нём постепенно привыкало и, наконец, примирилось с мыслью, что коменданту крепости, генерал-лейтенанту Смирнову, приходится бороться с двумя врагами, внешним и внутренним.

Внутренний враг одолел.

Вся титаническая работа генерала Смирнова, его ближайших помощников, покойного генерала Кондратенко, адмиралов Григоровича, Лощинского, Вирена, генералов Белого, Горбатовского — пропала даром.

Почему?

На эти вопросы дает ответ моя повесть, причём должен предупредить, что в своих очерках я буду освещать только те факты, которые документально достоверны или которые мне пришлось наблюдать непосредственно.

I.

Когда 26 января 1904 г., в 11 час. ночи, заговорили стальными жерлами суда эскадры и загрохотали орудия с батарей берегового фронта Артура, население, слегка лишь тревожимое всевозможными слухами о близкой войне, о разрыве дипломатических сношений, далеко было от мысли, что орудийный гул был прологом войны.

Все прислушивались к усиливающейся канонаде, но убаюкивали себя надеждой, что происходят внезапные морские маневры совместно с батареями берегового фронта.

Когда же над Золотой горой взвились три ракеты, а Электрический утес и смежные с ним батареи открыли залповый огонь, сомнения для тех, кто знал, что значат эти три ракеты, — исчезли.

Наша бездарная, ленивая и близорукая дипломатия, долго и бессмысленно испытывавшая терпение правительства микадо, могла, наконец, опочить на последнем своем позоре.

Рухнули все надежды на мирный исход переговоров с Японией.

Час неумолимого, холодного и беспристрастного суда истории пробил.

На востоке занялось кровавое, грозное зарево войны.

Это была ужасная неожиданность, увеличивающаяся нашей полной неподготовленностью.

Полки, поднятые по боевой тревоге, строились. Офицеры, застигнутые врасплох, кто у себя на постели, кто на балу, в театре, в ресторанах, спешили к своим частям, чтобы развести их на позиции. К несчастью, раньше никто не позаботился ознакомить их с крепостью, и поэтому офицеры, в большинстве случаев, получив приказания, долго бродили по неведомым дорогам и горным тропам, тщетно разыскивая указанные им места. Произошла невероятная суматоха, которая в конце концов кончилась, как кончил свое существование и русский Порт-Артур.

Войска разошлись на указанные позиции, но, к удивлению солдат и офицеров, у них или не было вовсе ружейных патронов или последние находились в «караульном» комплекте. Солдаты шли на позиции и шутили.

— Это, значит, мы маневру делаем. Где японцу доплыть сюда, а на фронте стреляют, чтоб нас испугать, как будто и вправду война. Ничего, завтра отоспимся.

Только к утру были посланы на позиции патроны. На более отдаленные позиции патроны были доставлены лишь к вечеру следующего дня, равно как и походные кухни.

День же был холодный, ледяной NO со снегом дул немилосердно.

Люди тренировались, сидели в холоде и голоде.

Счастье наше, что японцы в эту роковую ночь не вздумали высадить десант.

Пока в крепости шла невообразимая сумятица, на море уже кончался пролог войны, гремел лишь, скрывшись за горизонтом, «Новик», преследуя японские миноносцы.

По городу с быстротою молнии разнеслась печальная весть: японцы подорвали несколько наших судов. Этому не хотели, боялись верить.

27 января, день первой морской бомбардировки, рассеял все сомнения: война началась.

II.

27 января Артур проснулся ранее обыкновенного. Каждый хотел знать, проверить, что случилось ночью. Слухи о нападении японских миноносцев оправдались: «Цесаревич», «Паллада» и «Ретвизан» выведены из строя.

Несмотря на совершившийся факт ночного нападения, знаменующего, что сомнения не должно быть, что война началась, население, не получая официального сообщения коменданта крепости, еще на что-то надеялось. Только более впечатлительные спешили покинуть крепость.

Положим, давно уже упорно держался слух, что на многих батареях нет орудий, а где есть орудия — нет снарядов, но злые языки есть везде. Комендант жестоко карал таких «язычников».

Все текло обычным путем, как и в предшествовавшие дни, когда японцы по приглашению прибывшего из Чифу консула сразу, почти до единого оставили Артур. Только у набережной гавани толпилось много народа. Смотрели на стоявший в проходе «Ретвизан». Смотрели и не верили, что он поврежден. Многие спорили, доказывая, что все это вранье.

У редакции газеты «Новый Край» также толпа. Получают газету и ищут сообщений о событиях минувшей ночи, но в газете об этом ни полслова.

Уже 9 часов утра. Жизнь Артура стала входить в обыденную колею.

Только спавшие шесть лет до вчерашней ночи штабы проявляли небывалую, кипучую деятельность. В штабе крепости шла невероятная суматоха. Единственные два телефона немолчно дребезжали. Прибегали офицеры. Отдавались, получались приказания.

Все это не производило впечатления организованного учреждения, каким должна являться крепость в серьезные минуты.

Чувствовалось, что эти люди ежесекундно ожидают смертельного громового удара и не знают, что предпринять, чтобы его предотвратить. Правда, начальник штаба крепости, полковник Хвостов, как и ближайшие его помощники, держали себя с полным достоинством.

Начальник штаба понимал, что наступает момент, когда все увидят, в каком состоянии крепость, сколь несокрушимы её твердыни. Он и его предшественник, генерал Флуг, все сделали, что было в их силах, но плетью обуха не перешибешь.

В других штабах кипела такая же горячка. Все понимали, что наступило время показать коменданту, в каком состоянии у него крепость, что сделано им для активной обороны.

В штабе наместника печатали приказ.

Наместник Государя заканчивая приказ словами:

«…Да сохранит каждый из вас спокойствие духа, чтобы наилучшим образом исполнить свой долг и, надеясь на помощь Всевышнего, каждый делайте свое дело, помня, что за Богом молитва, а за Царем служба не пропадает!» — надеялся, что генерал Стессель, которому Государь доверил крепость, и который недавно еще ему доносил, что крепость готова, — с спокойным духом и действительно наилучшим образом исполнит свой долг.

Те, кто видели генерала Стесселя в историческое утро, не уловили в его чертах спокойствия духа.

Приближалось 10 часов.

Крейсер «Боярин», вернувшись на рейд, сигналил о приближении японского флота в значительных силах.

Золотая гора подняла сигналы.

На внешнем рейде, в полной боевой готовности (но без телескопических аппаратов: так их эскадра и не дождалась в Артуре) стояла под парами тихоокеанская эскадра, ожидая приказа ринуться в бой.

Наместник и генерал Стессель, конвоируемые казаками, окруженные огромной свитой, поднимались на Золотую гору.

Что должен был чувствовать Стессель? Вероятно, он был далек в это утро от грез о титуле народного героя.

III.

Стрелка часов Артура показала 11 ч. 7 м. На Золотой горе подняли сигнал о появлении на горизонте всего японского флота.

Оживление на улицах Старого города, прилегающих к порту, увеличилось. Многие бежали на Перепелиную гору. Огромное большинство не знало ничего. В Артуре было тихо.

Вдруг сразу словно земля вздрогнула. Покатился удар за ударом, заревели орудия двух эскадр и берегового фронта. Население замерло от ужаса. Бой начался. Обе стороны боролись, полные жизненных сил и надежды на успех.

Эскадра юной Японии, лишь 32 года тому назад начавшей брать уроки западной культуры, и эскадра России, которой Великий Петр двести лет назад, прорубая основанием Петербурга окно в Европу, другой рукой указывал на восток говоря, что естественный, исторический путь России (но отнюдь не искусственно вызванный) должен завершиться у вод Тихого океана, — начали жестокий спор.

Береговой фронт крепости силился также принять участие в бою, донельзя увеличивая орудийный гул.

Шума от береговых батарей было много, но толку почти никакого, благодаря недальнобойности орудий и, главное, отсутствию на некоторых батареях снарядов и орудий.

Напрасно неприятельские суда, — как выражается «Новый Край», — устилали Электрический утес и Золотую гору снарядами. Гора и утес были почти безвредны.

Но Россия тогда не знала, что много орудий стреляло холостыми зарядами, а некоторые батареи торжественно молчали.

Об этом отлично знали японцы, но дальновидно молчали. Знали об этом и англичане, но в интересах общего с Японией дела тоже молчали и вышучивали нас.

Через 20 минут с моря полетели в город 12-дюймовые бомбы, разрываясь на улицах с страшным грохотом. Население объяла паника: все бросились в Новый Китайский город и горы, ища там спасения. Бой шел с возрастающей силой. Громада Ляотешаня и Перепелиная гора тоже торжественно молчали. Несмотря на то, что их вершины командуют над всеми окружающими Артур высотами, на них вместо батарей были водружены: на первом — маяк, на второй… пожарная каланча.

В 11 часов 55 минуть канонада почти сразу стихла. Японская эскадра по сигналу своего флагманского корабля прекратила огонь и стала отходить. Жители долго прислушивались, долго не верили воцарившейся тишине. Первые впечатления испуга прошли. Все устремились на вокзал. Маленькая станция была заполнена народом. По распоряжению железнодорожной администрации билеты выдавались только женщинам. Переполненные поезда непрерывно отходили на север, увозя семейства военно-служащих и горожан. Много было тут на дебаркадере станции глубоко-трагических сцен расставания. Все уезжали, хотя с искрой надежды увидеться вновь.

Генерал Стессель не выдержал экзамена на коменданта крепости. Что ему вещал в этот день наместник, покрыто мраком неизвестности, но что его, как крайне ненадежного генерала, решили убрать, не подлежит никакому сомнению.

Военный министр искал лишь выдающегося по своим способностям стратега, которому можно было в эти острокритические минуты доверить Порт-Артур.

Выбор пал на генерал-лейтенанта Константина Николаевича Смирнова, который и выехал из Варшавы 12-го февраля с экстренным поездом прямо в Порт-Артур.

IV.

С 27 января Артур с наступлением сумерек погружался в полную темень, окна домов плотно завешаны, полное отсутствие движения, — все это производило впечатление необитаемого города и носило зловещий характер. В несколько дней город заметно опустел, хотя много еще осталось семейств, желавших разделить участь своих отцов и мужей.

Несмотря на строжайший приказ наместника за № 49 о выселении семейств из осажденной крепости, генерал Стессель не выселил их, вопреки настоятельным советам многих начальствующих лиц, которыми указывалось, что женский и детский элементы в осажденной крепости крайне нежелательны, за исключением тех женщин, которые готовы дать подписки ухаживать за ранеными. Масса матерей, обремененных многочисленным семейством, остались в Артуре. Одни — по собственному желанию, другие — не имея возможности выехать, получая лишь 10 рублей пособия и даровой проезд до Иркутска.

Мне самому приходилось слышать следующие по этому поводу заявления:

— Вот предлагают нам выезжать. А с чем поедешь? Последнее должны бросить, а вспомоществования дают гроши. Нет! Уж что будет, то будет. Останемся лучше здесь. Умирать, так уж лучше вместе, если Бог приведет. И так тяжела жизнь, а убьют мужа, отца — по миру придется идти.

И оставались, давая какие угодно подписки.

Положим, тут было не до населения, шли спешные крепостные работы.

4 февраля утром я встретил (теперь уже покойного, убит вместе с Кондратенко) выдающегося по своей энергии инженера, истинного героя обороны Артура подполковника Рашевского.

Он руководил работами по возведению центральной ограды. Стессель, совершенно потеряв голову, вместо того, чтобы все рабочия силы сосредоточить на укреплении Киньчжоуской позиции, возводил так называемую центральную ограду, т. е. обносил рвом и валом Старый город.

Я думаю, что юнкер 1-го курса назвал бы эту работу дикой, исходя из того, что центральная ограда проводилась по котловине, в которой лежит город, и поэтому, в случае прорыва и занятия японцами находящихся в тылу фортов и верков крепости гор, последние, открыв с них прицельный ружейный и орудийный огонь, в несколько часов уничтожили бы весь гарнизон, находящийся в неблиндированных помещениях. Тратя совершенно непродуктивно время, деньги и рабочия силы над возведением никому ненужной ограды, генерал Стессель тормозил работы по возведению фортов и укреплений, бывших в это время в зачаточном состоянии, а об энергичном укреплении Киньчжоуской позиции, важного стратегического пункта, совершенно не заботился.

Нужно при этом заметить, что выработанный крайне неудачно план полигона крепости был утвержден и прислан из Петербурга для исполнения за два года до объявления войны.

Насколько дико был составлен этот проект, служит доказательством то, что вновь прибывший комендант, при первом же знакомстве с крепостью, должен был во многом от него отступить, выбрать и укрепить массу новых позиций, которые отдалили падение Артура, по крайней мере, вдвое.

Нужно заметить, что офицерам строго возбранялось знакомиться с крепостью, и за все время владения нами Артуром были только один раз маневры на фортах и батареях крепости, тогда лишь только распланированных.

3-я сибирская стрелковая дивизия, участвовавшая в этих маневрах, была отправлена на Ялу; это была единственная дивизия, знавшая Квантунский полуостров. Остававшиеся дивизии были вновь сформированы и мобилизованы чинами запаса, и во сне не видавшими гор Квантуна. Они прибыли из сибирских губерний. Запрет офицерам появляться на батареях дошел до таких свирепых пределов, что егермейстер Высочайшего двора, тайный советник Балашов, случайно забредя на дорогу, ведущую на батарею, и не расслышав оклика часового (г. Балашов плохо слышит), был арестован и, несмотря на отчаянные протесты и видимые знаки отличия, отведен на гауптвахту.

Офицерам не разрешали знакомиться с крепостью, но за то по всем батареям спокойно разгуливали в качестве прачек, портных, землекопов переодетые офицеры японского генерального штаба, которых в Артуре было больше, чем следовало. За ними никто не следил. Они имели не только полную возможность досконально изучить крепость, нанеся ее на план, но с математической точностью определить все углы возвышений для перекидной стрельбы из осадных орудий, которыми они блестяще пользовались, все увеличивая их численность и удивляя нас меткостью своей стрельбы. С начала войны среди работавших на оборонительной линии и в городе китайцев было много японских шпионов, свободно сообщавшихся с своими, доказательством чему служила прекрасная осведомленность японцев обо всем, что происходило в Артуре до прибытия нового коменданта генерал-лейтенанта Смирнова, организовавшего при содействии начальника крепостной жандармской команды, ротмистра князя Микеладзе, правильный и строжайший надзор за китайцами.

V.

В Артуре и Квантунской области продолжалась реквизиция убойного скота, которая, благодаря ужасающей халатности, в итоге дала половину того, чего можно было достигнуть при правильной постановке этого дела. Несмотря на все протесты, жалобы, советы, указания комиссара по гражданской части подполковника Вершинина — генерал Стессель поступал по своему и оставил крепость с минимумом запаса скота.

Так шли дни за днями.

С отъездом наместника в Мукден, полновластным хозяином крепости стал генерал Стессель, сдерживаемый еще телеграфом.

Население и купцы уже в середине февраля начали роптать на бессмысленно жестокий режим Стесселя.

С постепенным сосредоточением боевых сил на севере, в Артур стала прибывать масса офицеров для закупки всевозможных продовольственных запасов.

Из крепости, отделенной от России несколькими тысячами верст, блокируемой уже с моря, ожидавшей по естественному ходу событий появления противника на суше, вывозились целыми вагонами сахар, мука, соль, консервированное молоко, зелень, рыбные и мясные консервы и т. д.

Генерал Стессель, объявляя приказ 14-го февраля за № 126, в котором говорилось, что отступления не будет, что с трех сторон море, с четвертой неприятель, — позволял, даже скажу больше, фактически поощрял вывоз предметов первой необходимости, в которых в октябре, ноябре и декабря месяцах ощущался сильный недостаток, вызвавший цынготные заболевания.

Когда генералу Стесселю указывалось, что вывоз продуктов из Артура может его поставить, в случае тесной блокады, в крайне тяжелое положение в отношении питания гарнизона, то он отвечал, что Куропаткин не допустит изоляции Артура, а если Артур и будет отрезан, то на самое непродолжительное, время.

Когда же протесты повторялись, он предложил, как комендант осажденной крепости, не вмешиваться в его распоряжения.

Подчиненным ему гражданским властям оставалось умолкнуть и безучастно следить, как таяли запасы Артура.

Некоторые купцы, поняв, что в сосредоточивающейся армии сильный недостаток в продуктах, сами уже стали отправлять их вагонами на север.

В крепости творилось что-то невероятное. Она производила впечатление не крепости, готовящейся защищаться до последнего, а какой-то ярмарки, главного продовольственного склада для концентрирующейся на севере армии, в который приезжали и дельцо обделать, и в карты поиграть, и покутить.

Несмотря на то, что генерал Стессель оставил для общего пользования только три ресторана и запретил даже дома играть в карты — разгул был широкий, и деньги лились рекой.

Такой разгул, какой я наблюдал в Артуре в течение всего февраля месяца, до прибытия генерала Смирнова, вряд ли мне придется когда-нибудь увидеть.

VI.

Шел февраль месяц. На пути в Порт-Артур, по всей железнодорожной линии от Дашичао, стальной путь охранялся ротами пограничной стражи. У больших мостов стояли даже орудия. Кругом бродили шайки хунхузов. Население станций всегда находилось под страхом внезапного нападения и располагала самыми ничтожными средствами самообороны. Поезда подвозили в Артур солдат, из которых комплектовались запасные батальоны. Мне иногда приходилось бывать на станции, и я всегда удивлялся той бесконечной безалаберности, которая царила в деле приема и отправления по местам назначения прибывших чинов запаса.

Все старались показать, что заняты делом. Однако, все это дело сводилось к писанию приказов, рапортов и отношений. Остальное же делалось само собой. Грянувший гром войны не разбудил в генерале давно уснувшей совести. Подчиненные старшие начальники, находясь под обаянием «генеральского ничего-неделания» — на него главами кивали, но и пальцем не думали двинуть, чтобы установить хотя маломальский порядок. Офицер-бюрократ показал себя во всей красе.

Но за то все, начиная с генерала Стесселя и кончая последним солдатом, знавшие японцев только по тем лицам, которые проживали в Артуре, глумились над ними.

— Что японец? Мошка! Смех! На штыке засушу и в письме домой пошлю, — серьезно говорили солдаты.

Генерал Фок, начальник 4-й стрелковой дивизии, к мнению которого Стессель прислушивался, который поэтому творил все, что ему вздумается, — генерал Фок твердил всем и каждому, что японец «дурак».

— Японец дурак, потому что по японскому полевому уставу его стрелковые цепи при наступлении рассыпаются густо.

Генерал приезжал в вверенные ему полки и объяснял солдатам о глупости японцев таким образом: построятся роты; выходит Фок.

— Ребята! Японец дурак и т. д. Первая шеренга, отвечай! Почему японец дурак?

Рота хором отвечает:

— Потому, что при наступлении рассыпает густо цепи.

Удивительно ли, что после таких популярно-вразумительных приемов, наши солдаты до первых серьезных столкновений считали японца «дураком»? После же, систематично перед ним отступая и неся жестокие потери, они уже потеряли веру в слова своего начальства.

Вообще, вся система нравственного воспитания вверенных генералу Фоку полков была более, чем оригинальна. Мне глубоко врезался в память следующий инцидент в одной из рот дивизии генерала Фока (в каком полку, точно теперь не помню). Приезжает генерал Фок. Рота строится. Является перед фронтом генерал. Начинается популярное изложение недостатков строевого устава японцев. Затем генерал обращается к роте.

— Унтер-офицер N — дурак! Почему? Потому что украл и попался.

— Первая шеренга, отвечай! Почему унтер-офицер N дурак?

Рота хором отвечает.

— Потому что и т. д.

Побалагурив с солдатами, генерал шел к офицерам, чтобы путем дружеской беседы, за стаканом чая сблизиться с ними. Рассказывая как-то о турецкой кампании, он спросил присутствовавших:

— А знаете, как я получил Георгиевский крест? Нет? Ну, так вот как. Бывало, я присмотрюсь, куда турецкая артиллерия больше направляет огонь — туда и не иду, а хожу до противоположной стороне, но далеко впереди. Вот начальство и решило, что Фок храбрый. Я не говорю; нужно быть храбрым, но с умом. Из всего нужно извлекать пользу. В особенности теперь. Зря умереть можно, а офицер дорог на войне. Солдаты без офицера — стадо баранов.

Так шли дни за днями; генерал Фок писал генералу Стесселю пространные докладные записки; Стессель их читал и поучался.

А работы на Киньчжоуской позиции, так называемого стратегического ключа к Артуру, почти не производились.

Как-то я спросил генерала Фока:

— Скажите, ваше превосходительство, насколько сильна Киньчжоуская позиция, и в состоянии ли мы будем на ней долго продержаться?

— Что? Что вы говорите? Да я на этой позиции буду волчком ходить, и японцу не видать Артура, как своих ушей.

А инженеры мне говорили еще ранее и впоследствии, когда я сам приехал в Киньчжоу, что Киньчжоу, с их точки зрения, в том виде, в каком она находится в данный момент, не что иное, как никуда не годная, временного характера, горно-полевая позиция.

Таковой она оставалась, за сравнительно ничтожными изменениями, вплоть до 13 мая. Но об этом после.

Генерал Фок должен понести вполне заслуженное жестокое возмездие.

Я уверен, что следствие обнаружит, что он, вместе с Рейсом, не менее виноваты в печальном конце Порт-Артурской эпопеи, чем сам генерал Стессель.

Смотрел я на все, что происходило в крепости, и не раз мне приходило в голову: «Неужели так нужно готовиться к приему врага?» или «может быть японец, действительно, „дурак“, с которым не нужно церемониться?»

Прожив в Японии свыше года, я знал об энергичных приготовлениях её к войне.

Положим, «Новый Край» в ряде серьезных статей подчеркивал, что Япония очень серьезный и прекрасно подготовленный к войне противник, но этому не верили, не хотели верить. Не верили и серьезным, честным офицерам, участникам китайской кампании, свидетельствовавшим о прекрасной боевой подготовке японцев.

Большинство офицеров склонно было верить фоковской оценке японцев; в особенности, офицеры, недавно прибывшие из Европейской России.

Благодаря инертности нашей военной литературы, — армия не имела ни малейшего представления о том, что представляет из себя современная Япония вообще, и, в частности, её боевые силы.

Обидно было и жалко смотреть на эту неразумную, инертную массу. А кто виноват?!

VII.

Прошли первые дни февраля, а о скрывшейся за горизонтом японской эскадре не было и слуху.

Жизнь в городе мало напоминала об осажденной крепости.

Несмотря на строжайшие приказы и порки в арестном доме за злоупотребление крепкими напитками, пьянство доходило до гомерических размеров.

29 января появился (№ 36) приказ генерала Стесселя, который в скором времени стал общим достоянием. Привожу его дословно:

«Со дня первой бомбардировки крепости появились разные слухи, ни на чём не основанные и часто совершенно нелепые. Часть их совершенно невинные, как например: одна солдатка сообщила, что у арсенала была высадка, и 250 японцев убито; тот, который рассказал, не стесняется в потерях японцев.

Другие слухи, о потоплении некоторых судов, тоже вымышлены, но производят совершенно другое впечатление.

Я объявляю, что пока все спокойно и все идет хорошо. Жителей и торговцев прошу заниматься своими делами и не верить глупостям».

Жители и, в особенности, гарнизон поверили, что все спокойно, все идет хорошо, и вместе с своими начальниками беспечно проводили время, мало заботясь о будущем.

Где мне ни приходилось бывать — все с полной уверенностью говорили, что отрезать Артур от маньчжурской армии немыслимо.

— Помилуйте, да если бы Артур мог быть отрезан, разве Стессель позволил бы вывозить продукты?! — возражали мне.

— Разве можно допустить, что японцы поведут войну на два фронта? Они сосредоточатся на Ялу и двинутся на наши главные силы. Стессель говорит, что пусть японцы высаживаются на Квантуне, чем больше, тем лучше. Он их всех передавит.

Говорили явную чушь. Но говорили это все, за малым лишь исключением. На берегах Ляодуна не принималось пока никаких мер против возможной высадки, кроме минирования берегов адмиралом Лощинским.

В самой крепости проявлялась некоторая деятельность. Согласно новому приказу по крепости (от 30 января, за № 42), вновь формируемый крепостной телеграф было приказано обратить на обслуживание станций и линий, построенных телеграфною ротою 2-го восточно-сибирского саперного батальона.

Начали спешно проводить крепостной телеграф, но за недостатком материала, рабочих рук, и отчасти времени — форты, укрепления и батареи связывались не подземным, а надземным кабелем. Благодаря неумению или каким-нибудь другим причинам, телефоны и телеграфы работали очень плохо, в особенности с момента тесной блокады, когда снаряды портили воздушные проводы. Постоянная их починка была чисто Сизифовой работой. Кроме того, — линии так перепутались, что, бывало, с батарей легче было послать донесение с ординарцем, чем добиться у центральной станции соединения с тем нумером, который просишь.

До начала войны о правильной постановке и устройстве телефонов очень мало думали. Говорят, что кредитов не было.

— Кредитов не было?!

— Это вздор-с!

Мне доподлинно известно, что задолго до войны артиллерии капитаном Мошинским (во время осады блестящий командир стрелковой батареи, наносившей огромный вред осаждающему противнику) был разработан план крепостного телеграфа и составлена смета. Деньги были ассигнованы. Куда они делись? Почему капитан Мошинский вместо спешного производства работ был командирован на север?

Это все благодарный материал для энергичного следователя.

Это крупная черта для иллюстрации деятельности Стесселя, как коменданта крепости.

Огромной стратегической важности крепость без крепостного телефона (секретная прокладка проводов, неуязвимость, хорошая изоляция), это жесточайший абсурд, это государственное преступление, граничащее с изменой!

Читатель должен помнить, что в Артуре воздушные, как военные, так и частные провода подвешивались вместе.

Благодаря сильной индукции, при желании можно было преспокойно слушать переговоры начальствующих лиц и отдаваемые ими секретные приказания.

VIII.

З1-го января генерал Стессель в приказе № 45 — писал: "Продолжаю встречать команды 7-й бригады (бригада генерала Кондратенко), особенно 28-го полка в безобразном виде по одежде (не в смысле старости, а в смысле того, как она одета), так и по тому невоинскому виду, в котором они бродят; еще раз предлагаю начальнику 7-й бригады принять самые строжайшие меры для поддержания строевой дисциплины в частях, памятуя, что дисциплинированные и хорошо выученные части — стоят четырех невыученных.

«Организовать в свободное время, т. е. если нет боя, обучения, особенно приготовительные к стрельбе упражнения — это ничего, что неудобно, можно целиться по местным предметам; производить и строевые занятия для поддержания бодрого вида. Непременно, чтобы пели песни и играла музыка. Помните, г.г., что люди будут драться, они-то и должны быть отличны, мы на это мало обращаем внимания. Командирам полков на фортах указать местопребывания, обозначать его флажком, а ночью фонарем, разумеется, обращенным внутрь, с надписью No полка».

Когда принесли этот приказ в редакцию «Нового Края», его не решились печатать, как впоследствии часто и делалось. На этой почве начались разногласия со Стесселем. Генерал требовал, чтобы все его приказы печатались, редакция же помещала только удобные для печати, давая понять, что газета — не юмористический журнал.

Генерал Стессель, указывая на невоинский вид вверенного ему гарнизона, был совершенно прав. Но что же делалось, что предпринимали по этому поводу раньше? Генерал Кондратенко недавно прибыл в Артур и не мог в короткое время дисциплинировать в полном смысле разнузданный гарнизон.

Помимо деятельности, выражавшейся в писании обширных приказов, у коменданта крепости генерала Стесселя развилась мания сигнализации. Ему везде по горам чудилось, что кто-то непрерывно сигналит. Был отдан строжайший приказ следить днем и ночью за сигнализирующими. По горам разгуливали патрули. Ловля сигнальщиков превратилась в какой-то спорт. Даже жители им заразились. Кто же серьезнее смотрел на дело, тот отлично понимал, что тут что-то не то. Зачем японцам сигнализация, когда они прекрасно изучили крепость, и она уже кишела шпионами?!

Много невинных китайцев, благодаря этой мании генерала, переселились в лучший мир, после приказа от 13-го февраля за № 120.

«Несмотря на то, что вчера поймали 20 человек, замеченных в производстве какой-то сигнализации, сего числа ночью, около 3-х часов, на площадке между моим домом и интендантскими складами, кто-то сигнализировал фонарями; поймать его не могли, убежал он к Новому Китайскому городу. Постам, которые для сего учреждены, вменить в обязанность стрелять по убегающим сигнальщикам».

После этого приказа начали подстреливать китайцев, как куропаток.

Военно-прокурорский надзор в большинстве случаев, однако, за недостатком улик не находил состава преступления в действиях арестованных китайцев.

Вначале я тоже был склонен думать, что это — умышленная сигнализация. Но после первой ночи, проведенной в поисках с патрулем с крейсера «Баян» за мнимыми сигнальщиками, я вылечился от своего психоза. Лазая в темную ночь по горам, я упал с крутого обрыва на крышу бамбуковой фанзы, чуть не проломив себе черепа.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

IX.

С 27-го января был полный застой в военных действиях. О неприятеле не было ни слуху, ни духу; офицерство, под впечатлением минувших событий, невольно начало разбирать причины внезапно для них вспыхнувшей войны. Всем бросилась в глаза полная неподготовленность крепости и тот хаос, который в ней царил. Под влиянием лишне выпитого везде горячились, браня начальство. Менее сдержанные страшно волновались и не стеснялись посторонних; в ресторанах, клубах позволяли себе поносить в очень резких выражениях самого генерала Стесселя, результатом чего, 5-го февраля 1904 г. за № 73, появился следующий приказ:

— «До сведения моего дошло, что в гарнизонном собрании г. г. офицеры занимаются совершенно не своим делом, вкривь и вкось обсуждают ход военных действий, сообщают разные нелепые слухи, Бог знает, откуда ими набранные. Дело офицера хорошенько обдумать и обсудить, как бы лучше выполнить данное приказание, а не обсуждать действия высших начальников; такие господа крайне вредны, и я, разумеется, буду их карать по силе предоставленной мне власти».

После этого приказа все прикусили языки, поняв, что у коменданта крепости очень чувствительный слух.

В крепости не было жандармов, необходимых для наблюдения за подозрительным элементом, но за то было прекрасно организовано охранное отделение личности ген. Стесселя. Деятелями здесь были: капитан В., поручик М. и К. Второй, как оказалось впоследствии, писал в иностранные газеты на английском языке хвалебные гимны деятельности генерала Стесселя.

Для того, чтобы занять чем-нибудь совершенно праздное 1 офицерство, комендант крепости отдал 5~го февраля за № 75 приказ:

— «Предлагаю начальнику 70-й восточносибирской стрелковой бригады (генералу Контратенко) подробно указать обязанности комендантов фортов, из коих главные — никогда не сдавать фортов».

Мне не удалось спросить покойного Романа Исидоровича Кондратенко, почему он не указал подробно комендантам фортов их обязанностей. Но знаю отлично, что над этим приказом хохотали не только фельдфебеля, но и полуграмотные ефрейторы и солдаты.

Сидя как-то в ресторане, я громко обратился к одному знакомому офицеру:

— «Ну что, теперь вы знаете, что главная ваша обязанность никогда не сдавать фортов?»

Офицер побледнел и, нагнувшись ко мне, шепотом сказал:

— «Я вас прошу, оставьте этот разговор. Он мне может стоить карьеры. Завтра же могут Стесселю передать, что я над ним смеюсь».

Вообще, я заметил, что офицеры стали крайне осторожны. Даже чуждались друг друга: Бог его знает, вдруг донесет.

Генерал Стессел продолжал энергично проявлять свою деятельность.

«Предписываю, — писал он в приказе от 5~го февраля за № 78, — чтобы в госпиталях Артура и Талиенвана принимались больные только частей, здесь расположенных, а отнюдь не принимались бы из Маньчжурии. Крепость нельзя заваливать больными».

Крепость нельзя заваливать больными — это верно. Но крепость так же не следовало ослаблять предметами первой необходимости, которые продолжали вывозиться на север.

X.

Я познакомился со многими офицерами, прибывшими из северной армии, которые, заручившись разрешением генерала Стесселя, вывозили вагоны всевозможных продуктов.

Реквизиция скота шла крайне вяло. Главная причина была, что гражданским властям было отказано в прикомандировании достаточного количества нижних чинов для производства самой реквизиции. Китайцы успели уже угнать массу скота в Маньчжурию.

Мало того, 8-го февраля генерал Стессель приказом своим за № 93 сообщил, что:

«Реквизиция в области без моего разрешения отнюдь не допускается, особенно скота и съестных припасов».

Все так и ахнули, когда прочли этот приказ. Гражданский комиссар протестовал, но безрезультатно. Скот преспокойно угонялся из пределов Квантунской области. Китайцы прекрасно поняли, что здесь возьмут по низкой реквизиционной цене, а впоследствии они получат от крупных купцов большие деньги, что фактически и оправдалось.

С оставлением многими Артура освободилась масса квартир. Небольшие из них были заняты неимущими семействами. Генерал Стессель, приказом своим от 8-го февраля, основанным на личном капризе, предписал:

«Все городские квартиры, принадлежащие военному ведомству и состоящие по описи в штабе крепости, никто не имеет права занимать без отвода штабом; если кто-либо такую квартиру занял, то немедленно выселить, чтобы в день выхода сего приказа квартира была освобождена без всяких отговорок».

Беднота не протестовала. Полиция ее выселяла. Квартиры вначале пустовали, а потом постепенно вновь занимались, с разрешения генерала Стесселя, но уже не беднотой, а людьми, которым хотелось жить просторней.

XI.

Мне часто приходилось проезжать мимо пожарного двора. Если это бывало утром, то волей иль неволей приходилось слышать свист розог и душу раздирающие вопли. Там шла очередная порка арестованных за пьянство. Генерал Стессель разрешил полицеймейстеру «исправлять» домашними мерами алкоголиков. Пороли жестоко и нещадно. Процедура эта проделывалась следующим образом.