Страдные дни Порт-Артура

Часть I

65

67

15

45

45

15

4

55

Введение.

Защита Порт-Артура представляет собою несомненно одну из самых светлых страниц в истории русско-японской войны.

Эта книга имеет целью дать беспристрастное описание самоотверженной защиты крепости и жизни в осажденном городе.

Описывая жизнь в отрезанной от всего мира крепости, отнюдь не имеем в виду поражать читателя избранными эффектными картинами, искусно изукрашенными, сильно действующими на нервы.

Если жизнь называется вообще серенькой, то несомненно жизнь в осажденной крепости не только сера, но в сравнении с обыденной и мрачна. Наша цель нарисовать эту жизнь просто и правдиво; этого достаточно для того, чтобы получить ту разницу между ней и обыденной жизнью мирного уголка, которая сама собой без искусственных эффектов вытекает из необычайных условий войны.

Условия обороны крепости, как впрочем и вообще условия войны, не дают возможности человеку быть всюду, видеть все, что происходит. Официальные же данные всегда более односторонни и имеют, более или менее, особую окраску. Следовательно, чтобы получить более правдивую картину всего происходившего, необходимо иметь возможно больше наблюдений с разных мест и с разных точек зрения и пользоваться возможно большим фактическим материалом,

Именно в таких исключительных условиях начат этот труд, чтобы он мог дать более правдивую картину жизни в осажденной крепости в течении 11 месяцев.

Наш Государь Император Николай Александрович обратился когда-то к представителям печати с просьбой — говорить правду и одну только правду. Тем не менее говорить правду осталось тем же бесполезным и нередко опасным предприятием, как у нас на родине, так, впрочем, и в других странах света.

Но все же попытаемся следовать зову нашего Государя Императора и нашей совести — голосу изболевшей русской души. Скажем, что было и что происходило, насколько что входило в наш кругозор.

Наше повествование расходится неоднократно с официальными данными, частью опубликованными; также расходится оно с объяснениями некоторых лиц, более или менее причастных и ответственных по защите крепости. Но именно это и есть одна из причин появления в печати наших наблюдений, пережитого нами и перечувствованного, что в общей сумме составило в нас непоколебимое убеждение, — дало нам выводы.

Правда остается в фактах и их последствиях, дальнейших фактах. Разберитесь в них и найдете правду. Такой ответ можно дать на вопрос — кому же, наконец, верить — именно в то время, когда факты и небылицы сбросаны в общую, хаотическую кучу.

Просматривая то, что писалось об Артуре в то время, когда мы были отрезаны от всего мира, и что писалось еще в долги после сдачи крепости с явной тенденциею в ту, или другую сторону — становится и смешно и досадно. Боже мой — чего, чего только не писали!

Цель этого издания — помочь разобраться в фактах, чтобы иметь возможность верно судить о событиях.

Для этого, нам думается, необходимо одновременно с описанием протекающих событий приводить и все то, что так или иначе объясняет происходившее.

Но прежде, чем приступить к повествованию, нам кажется необходимым предпослать некоторые штрихи, впечатления свежего человека, прибывшего до войны на место происшествия мировой трагедии — дать некоторые нити, объясняющие дальнейший ход событий в целой их связи.

Как уже сказано выше, официальные данные не вполне освещают действительное положение. Для того, чтобы получить более полную и верную картину всего происходившего, необходимо заглянуть и за кулисы. В этом оказывают нам огромную услугу слухи. Не каждому, конечно, слуху можно верить, но между ними есть весьма достоверные и характерные.

Помимо таких закулисных слухов, объясняющих нам некоторые явления, иначе непонятные, циркулировала в Порт-Артуре, особенно в последнее время, масса фантастических, но тем не менее очень интересных слухов, показывающих нам настроение осажденной массы, особенно солдат, глядящих там, на передовых позициях и в окопах, ежеминутно в глаза смерти и гибели.

Почти не мыслимо проследить, откуда появлялись каждый раз эти слухи. Они подхватывались, как-то на лету; никто не спрашивал о достоверности их, а передавал слышанное дальше — и осажденная, отрезанная от всего мира крепость оживала и жила ими — до появления новых слухов, пока достоверных сведений извне не откуда было взять.

Оставляя в стороне чисто военные — чисто специальные вопросы, которые наверно будут обработаны нашими военными писателями, мы отмечаем здесь только то, что мог наблюдать и узнавать из всего происходившего любознательный, пытливый мирный житель и тот или другой из участников кровавой борьбы на море и на суше. Отмечаем и то, что дала нам логика из всего наблюдаемого.

При всем нашем старании быть вполне беспристрастными, все же предвидим возможность вызвать негодование того или другого из упоминаемых деятелей минувших дней осады и обороны, а также тех из них, о которых, за отсутствием верных данных и составившегося убеждения, приходится умолчать. Но не лицам, а событиям — целой эпопее посвящен этот труд и мерилом в этой работе взята совесть, а не лицеприязнь или вражда.

Обещая заглядывать и дать заглянуть читателю кое-где за кулисы, мы отвергаем наперед всякое обвинение в разглашении каких бы то ни было тайн. Если тайны эти имели когда-то какое либо значение, то в данное время его уже нет. Факты, обнаружившиеся на деле и ставшие достоянием неприятеля, при том неприятеля всех европейских народов, угрожающего всей нашей вековой культуре, — каким мы считаем японцев в эту и в несомненно грядущих войнах, — никак не могут считаться уже тайною. Завладев Порт-Артуром, японцы завладели многими нашими тайнами, не убереженными нами. По улицам уже сданной крепости носило иногда ветром бумаги с надписью «секретно», «не подлежит оглашению» и т. д. Поэтому в оглашении какого-нибудь из таких документов виновен тот, кто обязан был уберечь эти тайны. Если же мы приведем что либо из содержания таких документов, то только для необходимого разъяснения того или другого случая или для указания известного фактора в общем ходе вещей.

Если в этом правдивом повествовании, о происходившем в Порт-Артуре, будут вскрыты некоторые образовавшиеся в нашем государственном организме гнойные язвы, то только для того, чтобы достичь уничтожения этих болячек, при которых не мыслим расцвет даже здорового самого по себе организма. Прикрывать подобные язвы, лишь бы не прозрачной, хотя бы грязной тряпицей замалчиванья, считаем прямо вредным.

Другие страны цивилизованного мира не стесняются обличать свои недостатки и подвигаются, благодаря этому, к большему во всем совершенству между тем, как существующая у нас система запрещений говорить и писать и могущественного прикрывательства злоупотреблений и попущений приводит нас к бедствиям, позору и гибели.

В заключение мы должны заметить, что европейский народ воюет впервые с такйм противником, как японцы — народом бесспорно культурным и восприимчивым, но настолько же бесспорно еще полудиким, оставшимся более сыном природы, чем мы — дети западной вековой культуры, западных мировоззрений.

Этот народ все еще в силах всецело отдаться какому-нибудь делу (в данном случае военному), его ничто не увлекает в сторону и он, поэтому, может дойти до такой высоты в своей специальности, до которой нам, при свойственной нам разбросанности мысли, верований, воззрений и убеждений, при нашем увлечении новым и лишь приятным — почти не мыслимо. При этом мы не должны забывать, что у японцев военное дело составляет особый, доведенный до высокой степени культ, применительно к которому ими выработаны веками особые воззрения на жизнь и даруемые ею блага, на семейные связи и пр.. Например, одна, но в тоже время весьма широко разработанная, японская система физического воспитания для разных видов борьбы — «дзиудзутсу» (Jiujutsu) составляет (в то время, как японцы переняли у нас все полезное, все лучшее) для нас пока почти полную тайну, а в их руках — чудовищную силу. Эта система проглядывает, даже, как бы основной, характерной чертою всей деятельности японцев.

Боевые качества русского солдата — его выносливость, стойкость, беззаветная храбрость и умение спокойно умирать за свою родину — качества, которые ныне только и требуются от солдата, как боевого материала — едва ли могут быть превзойдены чьей либо армией. При этом природный ум и сметливость нашего солдата также не подлежат ни малейшему сомнению.

Применение всех новых адских приспособлений массового истребления противника (тоже плоды нашей высокой западной культуры!) было знакомо всем, пока только теоретически и пока только при маневрировании в хорошо знакомой местности, на легко определимой дистанции и т. д. Но перенесите любое войско в совершенно иные условия и — сразу окажутся, как несовершенства, так и неумение вполне приспособляться к данным условиям.

Если еще принять во внимание полную неподготовленность нашу к этой войне в надежде, что дело окончится дипломатическим соглашением, то — думаем — едва ли кто посмотрит на наше войско, как на что-то малоценное, несоответствующее цели.

Этот первый экзамен показал не только нам, но и всему культурному западу, что многое в наших военных системах не соответствует цели, подлежит изменению.

Так как о начале войны, покуда сообщение крепости со внешним миром не было прервано, писалось очень многое, излагаем наши наблюдения за этот период времени не в виде полного дневника, а лишь выборками о главных моментах и фазисах, касаясь особенно тех сторон, которые, по нашим наблюдениям и собранным нами сведениям, не сходятся с официальными донесениями и отчетами и не могли быть опубликованными в газетных корреспонденциях. Главное же наше внимание посвящено периоду от начала тесной осады, бомбардировки города с суши до капитуляции и включая самую сдачу и эвакуацию крепости мирными жителями

Закончив описание хода событий мы намерены дать, в сжатой форме, наше убеждение, наш взгляд на все причины этой несчастной войны, на сколько они уловимы, а также резюмировать все то, что дало нам выводы о крайне необходимых, не терпящих отлагательства во многом коренных реформах, дабы мы могли все же воспрянуть, оправиться и снова стать грудью за свои жизненные интересы не только на Дальнем Востоке, но везде, где бы это не понадобилось.

Желая быть, первым долгом, беспристрастными правдивыми, приступаем к повествованию с глубокой верой в более успешный прогресс нашей дорогой родины и в несомненно грядущие, необходимые коренные реформы всего её внутреннего, в том числе и военного строя.

Весна 1905 года.

Перед войной.

I. По дороге.

Наконец еду и я на Дальний Восток, который меня интересовал уже несколько лет, благодаря тем разнообразным и часто совершенно противоположным слухам — от великого до смешного — которые носились о нём более, так сказать, в воздухе, чем в осязаемых формах печатного слова.

Переход мой из мирного уголка на передовую позицию русского государства, состоялся довольно просто: мне предложили лучшую оплату моего личного труда, — и я поехал. Рыба ищет где глубже, а человек где лучше; тем более знакомый с нуждою.

Железная дорога уносит меня все дальше от родины, то по тряской Сызрано-Вяземской дороге, то убаюкивая в мягко-рессорных, удобных вагонах Самаро-Златоустовской и Сибирской дорог.

На Урале еще всюду виднелся снег и прохлада иногда переходила далеко за пределы нежности. Но Оренбургская, около Челябинска, и далее Сибирские степи уже начали зеленеть; становилось теплее, запахло весною.

Любуясь ширью совершенно необработанной и малообработанной земли, через которую мчит нас железная дорога несколько дней подряд, задаешь себе вопрос: нужны ли нам, при таком просторе пахатных полей, еще какие нибудь колонии — этот дальний или крайний восток — где, по словам людей дальновидных, едва ли дело может обойтись без войны? Что может дать нам этот восток?

Но, ознакомившись с серьезными исследованиями Сибири и расспросив спутников-сибиряков, скоро приходишь к заключению, что несмотря на то, что Сибирь может еще приютить миллионы безземельного люда и прокормить их, все же благосостояние этого люда, расцвет этой страны не мыслимы, пока Сибирь не имеет путей сбыта своих земледельческих продуктов и других природных богатств. Пока Сибирь не имеет обширного доступа к мировым рынкам, не имеет возможности сама обрабатывать, хотя бы часть своего сырья, она обречена на участь капитала, запертого в сундук скупца, умирающего на этом сундуке с голоду. Культурный прогрес страны не мыслим, если продукты, например, земледелия, настолько малоценны, что не дают большинству — средних пахарей возможности обменять эти продукты на все необходимое в его незатейливом обиходе и для приобретения всего этого приходится ему прибегать к посторонним заработкам, преобладающие между которыми: далеко не рационально поставленная добыча кедрового ореха, чисто хищническое истребление пушного и другого ценного зверя, такое же рыболовство и пр., угрожают окончательным иссякновением этого добавочного дохода, добываемого уже и так все в меньших и меньших размерах. Культурный прогрес земледелия не мыслим, если по крайней мере 90 процентов пахарей не в силах и подумать о приобретении более усовершенствованных орудий земледелия, которые, при данных условиях сбыта и ценах, слишком для него дороги.

Это точка замерзания — заколдованный круг, из которого Сибирь не могла выбраться в течение многих столетий русского ею владения, из которого она не выбилась и, не может на то надеяться, при существовании одной Сибирской железной дороги — этой слишком малой артерии при таком огромном организме.

Доисторические передвижения по Сибири разных народов, все же не осевших в ней и достигших более высокой степени культуры и благосостояния вне её, только подтверждают вышеприведенный вывод.

Но, вопрос в том — правилен ли путь, избранный нашей политикой на Дальнем Востоке, чтобы оживить, обогатить Сибирь и дать выгоду государству? Сумели ли мы обеспечить там наши интересы и сумеем ли мы там отстоять свои права от ненасытных аппетитов других народов?

Стоит лишь поверхностно ознакомиться с экономической жизнью Сибири до постройки железной дороги и данного времени, чтобы найти в ней уже много и существенной разницы.

Пожалеть стоит разве только о том, что железная дорога нарушила её вековую патриархальную жизнь, её полную обособленность от всей внешней, но не следует при этом забывать, — культурной жизни и освежающих волн прогреса. Оставаясь и далее без железной дороги, она должна была бы оставаться и мало населенной, и трудно населяемой страной — тем же мертвым капиталом.

Природная краса Забайкалья — уютные ущелья между гор, покрытых густой зеленью, быстро мчащиеся навстречу поезду горные потоки, меняющиеся один за другим ландшафты — все это заставило меня скоро забыть суетный Иркутск с его огромным переливом капиталов, в данное время преимущественно с Кругобайкальской и Забайкальской железных дорог, и с возбуждаемой легкой наживой алчностью и прочими страстями. Она заставила меня забыть и бурю на Байкале, мешавшую любоваться окружающими это, в высшей степени интересное озеро снежными вершинами, а также забыть негодование всех и каждого на то, что несмотря на бурю, пароход завозил кого-то из крупноокладных инженеров на какой-то еще строющийся участок Кругобайкальской дороги и заставил этой любезностью всех нас, платных пассажиров, из числа обыкновенных смертных, промучиться морской болезнию лишних 4 часа и прибыть на ст. Мысовую лишь вечером.

Не могу не отметить, что прекрасное настроение, навеянное природой Забайкалья нарушалось резким диссонансом — громадными, опустошительными лесными пожарами на склонах гор вблизи Байкала — этим бичем наших богатых лесами окраин, — плодом нашей преступной неосторожности, что, в свою очередь, может быть объяснено тем, что всеми этими богатствами владеет казна, её чиновники, а не само население, в интересах которого экономно расходовать эти богатства, заботиться о сохранности их.

Небрежность, беспорядки и злоупотребления, особенно на строющихся вновь железных дорогах, у нас на столько обычны, что не нахожу нужным коснуться здесь Забайкальской и Китайской Восточной железных дорог. Одно не подлежит никакому сомнению — это то, что, чем дальше от метрополии, тем резче, выпуклее, в полном своем безобразии выступают на свет Божий все эти прелести.

Забайкальская дорога находилась в то время, сколько помнится, еще во временной эксплуатации, а Китайская Восточная или короче Маньчжурская, только недавно открыла сквозное движение и возила пассажиров, хотя по очень высокому тарифу, но как бы только из любезности и не допускала поэтому никаких претензий.

Увозимый по Маньчжурской железной дороге на неведомый, но обещающий много интересного юг и восточную окраину, все еще мало исследованного материка, в среду таких же, мало знакомых нам народов, я заметил, что железнодорожные служащие и прочие оседлые на станциях европейцы почти поголовно вооружены хлыстами и тростьми, и пускают эти хлысты без стеснения в ход среди китайцев, толпящихся около вокзалов ради заработка по переноске багажа и т. д. Этот способ прививки цивилизации был всегда глубоко ненавистен мне и возмущал меня здесь особенно. На одной из станций я не утерпел и обратился со следующим вопросом к дежурному по станции, уже не молодому человеку.

— Скажите пожалуйста, неужели вы находите применение этого атрибута, отжившей школы, необходимым здесь и не роняющим имени русского человека и нашей, так сказать, культурности ?

Он посмотрел на меня испытующе, подумал немного.

— Вы наверное впервые здесь на Дальнем Востоке. Иначе вы не задали бы мне такого вопроса. С этой голытьбой нельзя поступать иначе. Впрочем, если вы ознакомитесь и с колониями других стран, то убедитесь, что там применяется палка более сурово, и только палка. A мы же, если и бьем палкой, то и приглаживаем рублем. Поверьте, что у нас вы встретите даже много излишних нежностей. — Как будто вы не знаете бесхарактерность русского человека! —

Я начал было возражать ему, доказывать, что это не может служить оправданием дурных поступков, — что уже по одному тому, что Европа нас и по сейчас называет «варварами», мы должны стремиться показать, именно, лучшие качества русской души — сочувствие к меньшему или к обиженному судьбой брату — нашу природную гуманность, — а не выносить на показ миру лишь дурные привычки и т. д., но поезд тронулся.

Пока дорога шла по пустынной местности северной Маньчжурии или даже еще Монголии, я имел много времени подумать над этим вопросом. Сколько я не старался понять весь смысл данного мне ответа, я приходил к одному заключению, что, возможно, что местное население и зарабатывает около нас более денег, чем около прочих иностранцев, — также очень может быть, что иногда с нашей стороны проявляется много ненужной и непонятной для других народов нежности, — но все же такое отношение к голодной толпе, ищущей грошового заработка — поступок скверный, если для оправдания его не имеется более веских аргументов. Тот, кто около нас зарабатывает крупные деньги, наверное, не находится в этой толпе, а эта голодная масса, получающая удары хлыстом без всякого на то основания, всегда останется враждебной к обижающему ее иностранцу, и всегда, в случае войны, перейдет на сторону врага, и может отомстить нам за каждый удар хлыстом очень и очень чувствительно.

Чем дальше я углублялся в неведомую мне страну, чем гуще становилось население её и чем многочисленнее толпа, собирающаяся около станций дороги, тем более навязывалась мне эта мысль.

Невольно испытывал я некоторое опасение, допуская всегда возможным здесь вооруженное столкновение с Японией или даже просто, возможность, со временем, более интенсивного восстания китайцев против представителей белой расы, которых здесь, в сравнении с численностью коренного населения, только горсть.

Не мало удивляли меня попадавшиеся уже на Сибирской железной дороге встречные поезда с войсками, возвращающимися из Маньчжурии; здесь встречались они чуть не ежедневно.

Неужели, — думал я, — там так много наших войск, что не смотря на носящуюся в воздухе угрозу войною со стороны Японии, мы имеем там даже излишние силы?..

Наш поезд врезался уже глубоко в Маньчжурию, но я все еще не мог найти тех грандиозных казарм на двести, триста тысяч солдат, постройка которых, по сообщению газет, была уже давно решена или уже предпринята, на случай необходимости эвакуации Маньчжурии. Сколько мне вспоминается из этого, в то время мало меня интересующего известия, казармы эти должны были строиться или на границе Забайкальской области, или же на полосе отчуждения Маньчжурской железной дороги, нарочито расширенной в намеченных местах.

Хотя у меня промелькнула мысль — неужели и эти постройки производились у нас только на бумаге? — я успокоил себя мыслью, что казармы эти наверно выстроены в местности, укрытой от любопытного взора проезжающих по Маньчжурской железной дороге иностранцев; тем более, что здесь ожидалось огромное сквозное движение иностранных пассажиров, и в том числе массы военных. Эту предусмотрительность я одобрял вполне.

Казармы для пограничной (здесь вернее — железнодорожной) стражи, нельзя сказать, чтобы особенно восторгали меня. Зная истинную цену наших казенных построек, я не мог заставить себя поверить, что в этих низменных бараках жилось солдатам гигиенично, а главное зимою, при здешних больших морозах, в них было бы тепло.

Но эти бараки не нарушали, так сказать, общего ансамбля среди всех, возводимых нами вдоль дороги построек. Например, выстроенные и еще достраивающиеся станции железной дороги также не поражали ни красотой, ни своим объемом; их можно было признать вполне соответствующими для любой захолустной, чахлой узкоколейки, но, конечно, уж не такими для великого транзитного пути.

Впрочем, это не дело путешественников, к какому бы званию они не принадлежали. На то существуют у нас приемные комиссии…

Кажется, я уклонился в сторону.

Когда мы уже минули Хинганский хребет с его тупиками на головокружительной круче (тунель только еще строили и никто не мог мне сказать, когда именно он будет достроен), я заметил на одной из платформ вагона III класса японца. Но дело не в нём — японцы встречались мне уже по Сибирской дороге; видал я их и раньше, особенно в труппах странствующих артистов-жонглеров. У этого японца висел через плечо прекрасный. больших размеров фотографический аппарат.

Это явление, как не как, а поразило меня в значительной степени. Недавно в России и Сибири был опубликован правительственный циркуляр, которым строго воспрещалось фотографировать какое бы то ни было железнодорожное сооружение и ближайшие их окрестности, и была предписана конфискация открытых писем с таковыми фотографическими видами.

Не для защиты же строителей-инженеров от возможных обличений в прессе издан такой циркуляр? — мелькнуло у меня в голове, — Можно было полагать, что при этом имелось в виду что-то более важное — чтобы неприятель, кто бы он не был, не имел возможности слишком ознакомиться с нашими путями сообщения, изучить местности. A тут, вдруг, японец с аппаратом на платформе и может снимать все, что ему угодно!

Поэтому, при первом удобном случае, я обращаюсь к этому японцу с вопросом, что он тут делает со своим аппаратом.

Он разъяснил мне прехладнокровно, что он служит у русского участкового инженера и снимает сооружения и все, что ему велят или что он находит интересным…

На мое предложение продать мне интересные снимки, он согласился охотно и обещал доставить мне возможно больший выбор таковых. При этом он пояснил мне, что японцы работают дешевле русских фотографов.

Картина.

И так — у нас, в России конфискуют открытые письма с видами какой бы то ни было железной дороги, а наши инженеры, зарабатывающие здесь баснословные суммы, нанимают, все равно, для нужд ли постройки, для собственного ли удовольствия, японских фотографов, потому, что они дешевле русских…

Не дурно на первый случай, не правда ли? — но куда мы идем при таких порядках?

Чем дальше мы подвигались к югу, тем чаще встречались японцы и в нашем, и во встречных поездах, и на станциях; они, по-видимому, принадлежали к всевозможным профессиям. Между ними виднелись и несомненные интеллигенты, как бы путешествующие ради удовольствия и очень интересующиеся и красивой местностью, и русской деятельностью здесь.

Не смотря на то, что я никогда не служил в полиции и что меня очень занимали встречающиеся все чаще около пути китайские селения, города, своеобразная архитектура, их способы обработки полей, их способы и пути сообщения и все.наблюдаемое из их быта, — я не мог избавиться от сверлящей в мозгу мысли, что Маньчжурская дорога кишит японскими шпионами, или по крайней мере людьми, имеющими к тому все данные.

Но так как это не только могли, но были, прямо таки, обязаны заметить, при том много раньше меня, многие другие, по долгу службы и положения, я был готов приписать это подозрение болезненному во мне явлению — мнительности, а последнюю признать последствием долгого, утомительного путешествия и полному моему незнакомству с истинным положением дел на востоке Азии…

Русский человек замечательно способен полагаться на попечение начальства; он приучен к этому веками.

— Об этом начальство должно заботиться…

К несчастью моему я не имел никого, кто бы мог давать мне необходимые объяснения местностей, игравших какую либо роль в японско-китайской войне, а также в китайском походе 1900 года. В вагоне я был единственным русским; соседями моими были молодой француз-агроном, пожелавший изучить китайскую агрикультуру и какой-то немец, не то коммерсант, не то чиновник, обремененный семьей. Каждый из них был занят своими интересами.

Впрочем, мое назначение было вполне мирное и я никак не думал, что вскоре придется и мне очутиться среди ужасов войны.

Когда, по времени, поезд должен был подходить к Порт-Артуру, я заметил, что на вершинах гор производились какие-то земляные работы. Но вспомнилось мне, тоже газетное описание — что стоит только попытаться подняться на какую-нибудь из окружающих эту крепость гор, как моментально вырастает пред вами жандарм…

— Что мне, — думал я, — любопытствовать; крепость строится и караулится строго. Ну, и ладно! —

II. В Порт-Артуре.

Когда я, после почти целого месяца путешествия, оставил в Порт-Артуре поезд, то сразу попал в шумный водоворот людей, точно в муравейник. Масса всякого народа, преимущественно китайцев-рабочих, сновала около вокзала и вагонов, а более того около гавани, её складов и огромных груд всякого товара. Все копошилось, спешило куда то и не обращало внимание на все остальное.

Шествуя пешком за моим багажем на китайской подводе, запряженной мулом и ослом, я обратил внимание на белые, как лебеди, наши крейсера, стоявшие на якоре в западном бассейне гавани; их было несколько; кроме них тут же стояли минные транспорты, канонерки, а далее виднелись и миноносцы.

Далеко на рейде была расположена эскадра броненосцев, также белея на темном фоне моря.

Все побережье покрыто грозными фортами, между которыми особенно выделяется Золотая гора.

Все это сразу так успокоило меня, что мучивших меня дорогой сомнений, как не бывало. Наскоро поужинав, я лег спать и заснул так, как едва ли когда засыпал.

— Тут, ведь, работает масса людей, специалистов военного и морского дела — сынов отечества — получающих значительные оклады, — шепнул мне с сарказмом внутренний голос, — а ты было вообразил, там, по дороге, что какие-то японцы могут угрожать нам войною, грозить нашей здесь колонии, нашему пути сообщения, могущему, в кою пору, доставить сюда многочисленную армию… Россия велика; излишние опасения не к лицу её подданным и слугам.

Это была моя последняя мысль в этот день.

Следующие дни я посвятил необходимым служебным визитам и ознакомлению с городом.

Город состоит преимущественно из старых китайских построек и ничего особенно интересного, в смысле архитектуры, из себя не представляет. Если китайская архитектура и характерна, то все же довольно однообразна.

Начальством я был принят весьма благосклонно, но тотчас мне было заявлено, что придется возможно скорее приняться за дело, ибо есть кой-какие запущения.

Оглядевшись я заметил, что в Порт-Артуре не видно присущего всем большим портовым городам праздного и пьяного босяческого элемента. Китайцы, среди которых несомненно очень много бедноты, — попадаются и нищие, — не выделили из себя отдельной группы типов-героев Максима Горького. Ими гордится, видимо, только культурный, но пропитанный алкоголем запад.

Квартиры запираются здесь довольно примитивными китайскими замками, но не слыхать, чтобы кражи из квартир были в порядке вещей.

Нашим, арендуемым у Китая, новым краем управлял главный начальник Квантунской области генерал-адьютант адмирал Алексеев; он же командовал тихоокеанскими морскими силами и сухопутными войсками на Квантуне. Фактически подчинялись ему, кроме того, железнодорожная стража вдоль всей Восточной Китайской дороги, гарнизоны, расположенные в городах Маньчжурии и все русские там учреждения. При нём состоял областной совет, дипломатическая канцелярия, морской и сухопутный штабы. Второй инстанцией по управлению областью было гражданское управление, ведающее начальниками участков и полицейскими управлениями в городах. В городе Дальнем существовало особое градоначальство, во главе с инженером Сахаровым. Городом Порт-Артуром заведовал особый городской совет, состоящий из офицеров, чиновников и нескольких представителей купечества, под председательством особого, назначенного на этот пост офицера — капитана, позднее подполковника Вершинина.

Начальником эскадры, расположенной в Порт-Артуре, был вице-адмирал Старк; младшим флагманом контр-адмирал князь Ухтомский; владивостокским отрядом крейсеров и миноносцев командовал контр-адмирал барон Штакельберг.

Помощником командующего сухопутными войсками области состоялт генерального штаба генерал-лейтенант Волков. И. д. коменданта крепости был генерал-лейтенант Стессель, о котором мы услышали впервые во время китайского похода. Командиром порта — контр-адмирал Греве. Вот, все главное начальство.

Как это бывает на далеких окраинах, вокруг главного начальника стояла группа высших чинов и составляла его, так сказать, придворную сферу, которая, в свою очередь, кичилась этой честью, интриговала и разносила разные сплетни в ближайшую среду.

Среди европейского населения города значительно преобладал военный элемент.

Купечество города состояло из разных народностей и менее всего могло быт названо русским. Только одна большая русская торговая фирма существовала в Порт-Артуре — Чурин и К®; остальные более мелкие чисто русские торговцы терялись среди иностранцев и выходцев преимущественно из южной полосы России. Тут были армяне, евреи, греки, молдаване и пр., преимущественно из Одессы. Из иностранных торговых фирм главенствовали немецкия Кунст и Альберс, Сиэтас, Блок и К®, потом английские — Кларксон и К®, французские — Шретер и Марсеру и т. д. Количеством преобладало китайское купечество. И японских торговцев было здесь не мало.

Подрядные работы по постройкам и сооружениям были также в разных руках; рабочия же руки исключительно китайские, ужасно эксплуатируемые подрядчиками и переводчиками компрадорами.

Кроме того в городе прямо таки бросалась в глаза масса легкомысленного элемента — прожигателей жизни, искателей приключений обоего пола, разных прихлебателей.

Не могло также ускользнуть от наблюдателя то, что здесь два, совершенно разных, военных элемента живут разрозненно и в разных условиях. Это — моряки и сухопутные войска.

Первые имеют во всем преимущество, получают значительно большие оклады, имеют, видимо, более свободного времени; по крайней мере они более заметны всюду, на улицах, в садиках, ресторанах и т. п.; они одеты всегда в безукоризненно белые костюмы; видно также, что они не стесняются в средствах.

Например, извозчики, ожидающие вечером у ворот порта выхода морских офицеров, берут весьма неохотно сухопутного или просто частного пассажира, причём заявляют без особого стеснения, что моряки расплачиваются много щедрее.

— Поездишь с ним, и знаешь за что!

Как сухопутные офицеры, так и солдаты, — в сравнении со своими морскими товарищами одинакового чина и положения, — являются как бы пасынками, замарашками, во внешнем блеске далеко уступая вторым и всюду перед ними стушевываясь.

Мне объяснили их привилегированное положение и вытекающие из этого преимущества.

— За то это народ отчаянный, жизнь ему ни почем! В случае войны они принимают первый удар и побеждают или гибнут вместе со своим судном. (А именно здесь может грозить нам, первым долгом морская война. Поэтому и не грешно им погулять, пока на то есть время). Разве вам незнакомы славные традиции нашего доблестного флота?..

Что я мог ответить на такие веские доводы?

— Куда, нашему брату, сухопутному, до столь высокого полета! И образование мы получаем, в подавляющем большинстве, далеко низшее и роль наша на войне куда проще — сиди себе в окопе или на форту, ройся в земле или чахни в каком нибудь штабе и только.

И сухопутные офицеры имеют свое приличное гарнизонное собрание, где устраивались регулярно танцевальные вечера и прочее — и если здесь не выпивается столько шампанского, сколько в морском собрании, то, во всяком случае, живется и сытно и весело.

— Да, наш брат сызмала менее избалован. Наша роль не светская, — говорили мне офицеры гарнизона.

Явное недовольство этих двух категорий офицеров усиливалось нескрываемым высокомерием морской молодежи над сухопутными. Бывали даже неприятные столкновения.

От наблюдателя не ускользала и некоторая расшатанность дисциплины среди нижних чинов, всевозможные вольности, не терпимые в благоустроенных войсках.

И этот оттенок стушевывался в общей шумной, веселой, чтобы не сказать — довольно бесшабашной жизни Порт-Артура.

Человек способен иногда примириться со всем, чтобы не посылала ему судьба.

И флотские, и армейские офицеры встречались дружелюбно в домах общих знакомых и совместно чувствовали себя хорошо. Только когда дело касалось более крупных расходов на что-либо, тут уже сухопутная молодежь должна была стушевываться и затаенная обида на сравнительно неравномерную оценку труда пробуждалась каждый раз снова и оставляла в душе их на долго желчный осадок недовольства.

Меня уже не так удивляло и не так беспокоило то, что и в Порт-Артуре много всевозможных японцев.

Сперва, конечно, казалось странным, что в крепости проживает такая масса иностранцев и, тем более, бесспорно враждебно к нам настроенных. Но, что было делать? Порт-Артур составлял в одно и тоже время крепость, город и весьма оживленный коммерческий порт, в который входили иностранные торговые суда ежедневно и, став на якорь в гавани, были уже среди крепости. Не смотря на все затраты правительства, ему все еще не удавалось направить волну торговых сношений на специально для того созданный порт и город Дальний. Главным потребителем на всем Ляодунском полуострове оказался пока Порт-Артур с эскадрой и гарнизоном, а также с начавшим строиться новым европейским городом. Также необходимые для построек крепости материалы составляли значительную часть морского ввоза.