Валериан Николаевич Майков (Майков) — ДО

Валеріанъ Николаевичъ Майковъ.

Матеріалы для его біографіи и литературной характеристики.

Въ началѣ 1846 года произошелъ разрывъ между редакторомъ издателемъ «Отечественныхъ Записокъ» А. А. Краевскимъ и главнымъ его сотрудникомъ по критическому отдѣлу В. Г. Бѣлинскимъ, статьями котораго въ особенности созданъ былъ успѣхъ журнала. Для завѣдыванія критикой въ этомъ изданіи понадобилось другое лицо: И. С. Тургеневъ указалъ Краевскому на Валеріана Николаевича Майкова.

Критическая дѣятельность В. Майкова продолжалась въ «Отечественныхъ Запискахъ» всего пятнадцать мѣсяцевъ — съ апрѣля 1846 года по іюль 1847, когда послѣдовала его кончина. До тѣхъ поръ, въ 1845 году, В. Майковъ помѣстилъ нѣсколько статей въ журналѣ «Финскій Вѣстникъ» и участвовалъ въ «Карманномъ словарѣ иностранныхъ словъ, вошедшихъ въ составъ русскаго языка», изданіе котораго было предпринято Н. С. Кириловымъ; слѣдовательно, имя новаго критика было очень мало извѣстно въ литературѣ. Но съ того времени, какъ его статьи стали появляться въ самомъ распространенномъ изъ тогдашнихъ журналовъ, онѣ не замедлили обратить на себя, общее вниманіе. По свидѣтельству Тургенева, Бѣлинскій, сдѣлавшись съ 1847 года дѣятельнымъ сотрудникомъ въ «Современникѣ» И. И. Панаева и Н. А. Некрасова, видѣлъ въ молодомъ писателѣ преемника себѣ на томъ поприщѣ, на которомъ самъ дѣйствовалъ много лѣтъ съ такимъ талантомъ и такою горячностью. Издатели преобразованнаго «Современника» спѣшили привлечь В. Майкова къ участію въ своемъ журналѣ. С. П. Шевыревъ считалъ нужнымъ оспаривать сужденія новаго критика «Отечественныхъ Записокъ» даже тогда, когда его уже не было въ живыхъ. Очевидецъ этихъ быстрыхъ литературныхъ успѣховъ В. Майкова, самъ коротко знавшій его и почти одновременно съ нимъ выступившій на литературное поприще Ѳ. М. Достоевскій вспоминалъ впослѣдствіи (въ 1861 году) о критическихъ опытахъ В. Майкова слѣдующими словами теплаго сочувствія: «Валеріанъ Майковъ принялся за дѣло горячо, съ свѣтлымъ убѣжденіемъ, съ первымъ жаромъ юности. Но онъ не успѣлъ высказаться. Онъ умеръ въ первый же годъ своей дѣятельности. Много обѣщала эта прекрасная личность, и можетъ быть многаго мы съ нею лишились» {Полное собраніе сочиненій Ѳ. М. Достоевскаго, изданіе 1883 года, т. X, стр. 38. — Вотъ еще два отзыва о критической дѣятельности В. Майкова, высказанные В. П. Боткинымъ. Въ ноябрѣ 1846 года онъ писалъ П. В. Анненкову слѣдующее: «Майковъ младшій занимается теперь критикой въ „Отечественныхъ Запискахъ“. Въ статьяхъ его нѣтъ ни твердаго рисунка, ни опредѣленнаго колорита, неопытность мысли чисто ярко обнаруживается, а часто и неопредѣленность, во всемъ очень мало такта и много растянутости и водяности, — но при всемъ этомъ знаете ли, что въ его статьяхъ есть добраго? То, что этотъ человѣкъ не зараженъ нѣмецкими теоріями и получилъ французское образованіе. Нѣмецкія теоріи чуть не убили здравый смыселъ въ нашей критикѣ, и если Бѣлинскій успѣлъ такъ сберечь его въ себѣ, то за то сколько же и въ городилъ онъ дикостей на своемъ вѣку! Да, Французскій взглядъ, то-есть, взглядъ, опирающійся на здравомъ смыслѣ, исторіи, имѣющій въ виду множество, а не посвященныхъ и избранныхъ, — вотъ что нужно для русской критики. Для такого взгляда нужна твердая рука и мѣткій умъ, — ну, а въ Майковѣ, увы! этого еще не видать. Авось выработается!» Менѣе чѣмъ черезъ годъ, въ письмѣ Боткина къ Анненкову отъ 24-го августа 1847 года находимъ такія строки: «Вы, конечно, уже слышали о смерти В. Майкова. Съ душевною печалью узналъ я объ его смерти. Я былъ съ нимъ мало знакомъ, но въ статьяхъ его высказывался умъ крѣпкій и самостоятельный. Правда, что видно было много неопытности, незрѣлости, иногда много шума изъ пустого, — но вѣдь ему было только 23 года! Изъ него вышелъ бы замѣчательный критикъ* Тургеневъ зналъ его хорошо и вѣрно будетъ очень жалѣть о немъ». Сопоставленіе этихъ двухъ отзывовъ любопытно, какъ доказательство быстро возраставшаго значенія критическихъ работъ В. Майкова въ тогдашней литературѣ.

Въ позднѣйшее время литературная дѣятельность В. Майкова дважды была предметомъ оцѣнки въ печати: въ статьѣ А. М. Скабичевскаго: «Сорокъ лѣтъ русской критики» (Сочиненія А. М. Скабичевскаго. С.-Пб. 1890, т. I, а первоначально въ «Отечественныхъ Запискахъ» 1870—1872 годовъ) и въ статьѣ К. К. Арсеньева «Валеріанъ Майковъ» (Критическіе этюды по русской литературѣ. С.-Пб. 1888, т. II, а первоначально въ «Вѣстникѣ Европы» 1886 года).}.

Эти факты и отзывы доказываютъ, что молодой писатель на самыхъ первыхъ порахъ своей дѣятельности успѣлъ проявить выдающееся дарованіе и былъ оцѣненъ своими современниками, какъ выразитель новыхъ идей, дальнѣйшее развитіе которыхъ обѣщало дать ему видную роль въ нашей литературѣ. Этимъ объясняются и тѣ искреннія горькія сѣтованія, какія вызвала его кончина. При такихъ условіяхъ, какъ ни коротка была дѣятельность В. Майкова на поприщѣ науки и литературы, какъ ни мало могъ онъ высказаться въ этотъ недолгій срокъ, нѣкоторое вниманіе къ его трудамъ не можетъ быть сочтено неумѣстнымъ.

Короткая жизнь Валеріана Николаевича Майкова не можетъ быть предметомъ пространнаго разсказа: она не была ознаменована никакими выдающимися событіями. Въ свое время, вскорѣ послѣ его внезапной кончины, появились некрологическія статьи о немъ на страницахъ нѣкоторыхъ періодическихъ изданій. Написанныя людьми близкими къ покойному, онѣ заключаютъ въ себѣ не только существенныя черты его біографіи, но и характеристику его личныхъ свойствъ. Поэтому онѣ, какъ лучшая дань его памяти, помѣщаются здѣсь цѣликомъ, съ дополненіемъ лишь нѣкоторыхъ частностей въ подстрочныхъ примѣчаніяхъ.

I. «Современникъ», августъ 1847 года.

(Статья И. А. Гончарова).

На нынѣшній разъ мы должны начать нашъ русскій фельетонъ очень печальною новостью. 15-го числа прошедшаго мѣсяца скончался, по несчастному случаю, въ 50-ти верстахъ отъ Петербурга, Валеріанъ Николаевичъ Майковъ, сынъ извѣстнаго художника и братъ поэта, — на 24-мъ году отъ рожденія. Онъ съ семействомъ своимъ отправился на нѣсколько дней въ деревню къ знакомымъ и на другой день по пріѣздѣ туда, разгоряченный продолжительною прогулкою, сталъ купаться въ прудѣ и умеръ тамъ внезапно отъ апоплексическаго удара.

Сообщая это печальное извѣстіе нашимъ читателямъ, мы долгомъ считаемъ сказать нѣсколько словъ о покойномъ, тѣмъ болѣе, что имя Майкова 2-го почти не было извѣстно публикѣ, между тѣмъ какъ съ половины прошедшаго года въ «Отечественныхъ Запискахъ», а въ послѣднее время и въ «Современникѣ», появлялись его статьи по части критики и библіографіи, обратившія ни себя вниманіе публики.

В. Майковъ вступилъ на поприще общественной дѣятельности въ то время, когда другіе сидятъ еще на школьной скамьѣ. Быстрымъ и раннимъ развитіемъ своихъ прекрасныхъ способностей онъ обязанъ былъ, вопервыхъ, природѣ, которая также щедро надѣлила его дарами своими, какъ и прочихъ, извѣстныхъ уже публикѣ членовъ его семейства, — вовторыхъ, разумному, свободному, чуждому застарѣлыхъ, педантическихъ формъ первоначальному воспитанію, которое получилъ онъ въ своемъ домашнемъ кругу. Послѣ такого образованія, совершавшагося среди диллетантовъ наукъ и искусствъ, В. Майковъ перешелъ уже къ строгому и методическому ученію въ Петербургскомъ университетѣ, откуда по окончаніи курса и выпущенъ кандидатомъ. Вскорѣ послѣ того онъ вступилъ въ службу по министерству государственныхъ имуществъ, но слабое отъ природы здоровье, не подкрѣпляемое тѣлесными упражненіями, — ибо весь избытокъ силъ принесенъ былъ въ жертву умственной жизни, — не устояло противъ постоянныхъ служебныхъ трудовъ. В. Майковъ принужденъ былъ выйдти въ отставку и ѣхать для возстановленія здоровья за границу. Но любовь къ наукѣ и труду никогда не покидала его. Продолжая заниматься исторіей и политико-экономическими науками, онъ пристрастился къ философіи и изучалъ новѣйшую философію, преимущественно нѣмецкую. Какъ любознательный человѣкъ, онъ успѣвалъ заглядывать въ область науки и другого разряда: урывками учился химіи; какъ человѣкъ съ душой, страстно любилъ искусство во всѣхъ его видахъ и отрасляхъ и изучалъ его теоретически и практически, дома и за границею. Знаніе трехъ языковъ дѣлало ему доступнымъ чтеніе всѣхъ замѣчательныхъ произведеній по части науки и изящной словесности. Слабость здоровья, препятствовавшая ему просиживать по нѣскольку часовъ на службѣ, отнюдь не мѣшала однакоже предаваться любимымъ занятіямъ. Одаренный умомъ свѣтлымъ, проницательнымъ и воспріимчивымъ, онъ съ необыкновенною легкостью пріобрѣталъ познанія, и едва ли кому такъ дешево досталось бы званіе ученаго, какъ ему.

Учась, онъ не запирался отъ людей, не прятался отъ общества, избѣгалъ малѣйшаго педантизма и всякаго внѣшняго при знака учености. Онъ ловилъ знаніе всюду, на лету, въ разговорахъ, почерпалъ изъ книгъ, и часто серьезная мысль заставала его въ кругу пріятельскомъ. Онъ тутъ же легко и увлекательно развивалъ ее и, обладая вполнѣ даромъ слова, умѣлъ придать ей общую, всѣмъ доступную занимательность. Ему довольно было одного намека на идею, и онъ быстро усвоивалъ ее себѣ, тотчасъ подвергалъ ее своему врожденному, тонкому анализу и мгновенно дѣлалъ изъ нея какой-нибудь блистательный, часто неожиданный, но всегда строго логическій выводъ, избѣгая съ необыкновеннымъ искусствомъ всего, что есть парадоксъ и софизмъ. Такъ точно достаточно было ему легкаго очерка цѣлой системы, чтобы силою своей мыслящей способности покорить ее своему вѣдѣнію и приложить въ данномъ случаѣ къ дѣлу. Важное и глубокое твореніе мыслителя-философа онъ читалъ съ такою же легкостью, какъ и произведеніе беллетриста, гдѣ и когда угодно, не запираясь въ кабинетѣ, не завѣшивая оконъ и т. п. При немъ въ то время можно было говорить, шумѣть; умъ его ненарушимо дѣлалъ свое дѣло и, не смотря ни на какую помѣху, достигалъ цѣли.

Еще въ ранней молодости В. Майковъ остротой и мѣткостью своихъ сужденій о произведеніяхъ наукъ и искусствъ обнаруживалъ будущій критическій талантъ. Извѣстные публикѣ изъ двухъ журналовъ опыты его въ этомъ родѣ, въ такія лѣта, когда другіе еще не успѣли проститься со школьными тетрадями, подтвердили проявившіяся въ юношѣ надежды и обѣщали блистательные плоды въ будущемъ. Судя по этимъ прекраснымъ началамъ, по трудолюбію, по многостороннему образованію Майкова и еще по тому, что развитіе его способностей далеко не совершилось вполнѣ, можно съ достовѣрностью заключить, что ему суждено было пополнить именемъ своимъ небольшое число нашихъ истинныхъ, призванныхъ критическихъ талантовъ высшаго разряда… Напомнимъ нашимъ читателямъ написанную имъ одну изъ первыхъ статей: «Общественныя науки въ Россіи»; статья первая напечатана была въ «Финскомъ Вѣстникѣ», въ первомъ году его существованія; послѣ того Майковъ прекратилъ свое участіе въ этомъ журналѣ, и продолженія этой статьи не было. Вотъ перечень главнѣйшихъ его статей, помѣщенныхъ въ «Отечественныхъ Запискахъ» 1846 и 1847 годовъ: въ критикѣ: «Стихотворенія Кольцова» (двѣ статьи); «Краткое начертаніе исторіи русской литературы»; «Романы Вальтера Скотта»; въ библіографіи: «Бесѣды русскаго купца о торговлѣ» (двѣ статьи); «Мысли о существѣ и значеніи чиновническаго быта»; «Руководство къ всеобщей исторіи, сочиненіе Лоренца»; «Петербургскія Вершины, описанныя Я. Бутковымъ»; «Критическое изслѣдованіе о значеніи военной географіи и военной статистики»; «О земледѣліи въ политико-экономическомъ отношеніи»; «Объ источникахъ и употребленіи статистическихъ свѣдѣній»; «Постепенныя упражненія въ сочиненіи» г. Чистякова, и up. Участіе В. Майкова въ «Современникѣ» началось не задолго до его смерти; ему принадлежатъ: разборъ комедіи г. Меншикова «Шутка», разборъ «Путешествія въ Черногорію» и большая часть статьи о «Справочномъ Энциклопедическомъ Словарѣ».

Отличительныя достоинства этихъ статей В. Майкова — строгая послѣдовательность въ развитіи идей, логичность и доказательность положеній и выводовъ, потомъ глубина и вѣрность взгляда, остроуміе и начитанность; недостатки — излишняя плодовитость и непривычка распоряжаться богатствомъ своихъ силъ, недостатокъ, свойственный молодости, о чемъ было уже однажды замѣчено въ нашемъ журналѣ по поводу его статей, наконецъ — раздробленность и мѣстами слишкомъ тонкая и отвлеченная изысканность анализа.

На это намъ могутъ возразить, что самыя лѣта В. Майкова не позволяютъ думать, чтобъ онъ обладалъ необходимою для критическаго суда степенью опытности. Но неужели не пора перестать думать, что не число лѣтъ, даже не рядъ событій, случаевъ и т. п. дѣлаютъ человѣка опытнымъ? Можно быть пятидесятилѣтнимъ ребенкомъ и двадцатипятилѣтнимъ старикомъ. Для пріобрѣтенія опытности нужно то волшебное стекло, которое даетъ природа, и сквозь которое проходятъ передъ глазами время и дѣла. Это стекло — наблюдательный, аналитическій умъ, ведущій къ сравненію и повѣркѣ всего вращающагося около насъ. Сколько есть людей, надъ головами которыхъ пронеслись великія событія, и которые не вынесли никакого заключенія о нихъ! Сколько напротивъ другихъ, которые въ тиши кабинета, по окружающимъ ихъ ничтожнымъ и мелочнымъ обстоятельствамъ, научились судить міровые дѣла и случаи!

Вотъ все, что слѣдовало бы сказать о Майковѣ для публики: такъ кратокъ былъ путь его общественной дѣятельности. Но если иногда до свѣдѣнія ея доводится и не считается недостойною ея участія біографія лица, не отличеннаго ни талантомъ, не ознаменовавшаго своей жизни ни какимъ-нибудь замѣтнымъ трудомъ, но достойнаго памяти только по своей прекрасной личности, по характеру, украшавшему кругъ, въ которомъ оно жило, то и съ этой стороны Валеріанъ Майковъ болѣе всякаго другого имѣетъ права на почетное упоминовеніе. Есть два рода сожалѣнія, которымъ общество напутствуетъ человѣка въ могилу. Одно есть не что иное, какъ сознаніе утраты даровитаго и полезнаго дѣятеля: на это сожалѣніе имѣетъ право всякой, участвовавшій въ общественныхъ интересахъ; другое есть боль сердца, оплакивающаго потерю любимаго человѣка. В. Майковъ въ цвѣтѣ лѣтъ успѣлъ пріобрѣсти право на тотъ и на другой родъ сожалѣнія. Въ немъ соединялись двѣ, не всегда уживающіяся вмѣстѣ, одинаково счастливыя организаціи — головы и сердца. Ему также легокъ и доступенъ былъ путь къ сердцу всякаго, съ кѣмъ судьба сталкивала его, какъ и дорога къ знанію. Онъ, сближаясь съ человѣкомъ, прежде всего умѣлъ найдти въ немъ добрую сторону, полюбить ее и дать ей вѣсъ въ глазахъ того человѣка и въ своихъ собственныхъ. Но онъ дѣлалъ это не съ умысломъ, даже не сознательно и не съ разчетомъ,.какъ дѣлаютъ иные отъ избытка осторожности, страха или умѣнья жить съ людьми, но по нѣжному, благородному природному своему инстинкту. По кратковременности его жизни, чувства не успѣли выработаться немъ до степени притворства: это были чистые, юношескіе порывы проистекавшіе изъ прекрасной его натуры. Нельзя думать, чтобъ отъ его тонкаго и наблюдательнаго ума ускользали недостатки человѣка; нѣтъ, но кротость и почти женская мягкость его сердца внушали ему удивительную терпимость и снисхожденіе къ нимъ. Никогда и никто не слыхалъ отъ него ѣдкаго и желчнаго отзыва, какого-нибудь рѣзкаго, рѣшительнаго приговора не въ пользу другого. Никто не замѣчалъ въ немъ враждебнаго расположенія къ кому-нибудь. Онъ старался или извинить, или смягчить замѣченную имъ нравственную уродливость, или если это было уже рѣшительно не возможно, выражалъ свое невыгодное мнѣніе улыбкой сожалѣнія, иногда ироніи, рѣдко словомъ. Надобно было видѣть его безпокойство, когда онъ думалъ, что могъ возбудить въ комъ-нибудь неудовольствіе къ себѣ: какъ онъ заботился изгладить всякій непріятный слѣдъ, и кто бы не простилъ ему! Мудрено ли, что онъ сразу вызывалъ у человѣка привязанность къ себѣ, что этими рѣдкими свойствами онъ пріобрѣлъ себѣ многочисленныхъ друзей, и что смерть его поразила ихъ какъ двойная утрата — умнаго, даровитаго дѣятеля и добраго, нѣжнаго, благороднаго друга?

Тѣло его погребено 18-го іюля въ слободѣ Ропшѣ, въ 38 верстахъ отъ Петербурга, на церковномъ кладбищѣ. На этихъ похоронахъ не было ни одного празднаго наблюдателя, ни одного охотника позѣвать на чужое горе, ни даже равнодушнаго свидѣтеля Никто не явился и по долгу приличія съ прилично-печальнымъ лицомъ, въ прилично-печальномъ костюмѣ: для приличія была приличная отговорка не быть — 40 верстъ разстоянія. Было нѣсколько литераторовъ, но всѣ они находились въ личныхъ сношеніяхъ съ покойнымъ и, слѣдовательно, неизбѣжно любили его, потому что знать и не любить его было не возможно. Они отдавали грустный долгъ ему, какъ собрату по занятіямъ и, можетъ быть, еще болѣе какъ человѣку. Была и горько, единодушно плакала одна пораженная нежданнымъ горемъ семья родныхъ и друзей. Мѣсто, гдѣ покоится В. Майковъ, тихо, уединенно и живописно. День похоронъ былъ прекрасный, жаркій день; все кладбище усажено тѣнистыми деревьями, между которыми воздвиглась свѣжая могила. Къ ней уже бѣжали дѣти: и солнце, и дѣти, и деревья, "се рѣзко напоминало слова поэта:

И пусть у гробоваго входа Младая будетъ жизнь играть И равнодушная природа Красою вѣчною сіять!…

II. «Русскій Инвалидъ» 1847 года, № 181

(Статья А. Н. Плещеева).

Литература понесла еще утрату. Въ Ропшѣ скончался отъ апоплексическаго удара во время купанья Валеріанъ Николаевичъ Майковъ, сынъ извѣстнаго художника Николая Аполлоновича Майкова и братъ поэта. Валеріану Николаевичу Майкову было только двадцать-три года… Неумолимая смерть скосила его на разцвѣтѣ жизни. Полный силъ и надежды, вступилъ онъ на литературное поприще. Превосходныя критическія статьи, которыми онъ дебютировалъ въ одномъ изъ наиболѣе читаемыхъ журналовъ, не могли не обратить на себя вниманія публики, хотя она и не знала, кому эти статьи принадлежатъ. Разборы стихотвореній Кольцова, «Исторіи литературы» Аскоченскаго и «Романовъ Вальтера Скотта» отличаются необыкновенною доказательностью, логичностью выводовъ, отсутствіемъ парадоксовъ и значительною эрудиціей, качествами, которыми не могла до него похвалиться наша критика. Сверхъ того, В. Н. Майковъ написалъ нѣсколько мелкихъ рецензій, также весьма замѣчательныхъ. Чрезвычайная совѣстливость, анализъ самыхъ мелкихъ художественныхъ подробностей, обличавшій тонкій эстетическій вкусъ, отъ проницательности котораго не могли ускользнуть ни одно достоинство, ни одинъ недостатокъ разбираемаго произведенія, — вотъ что особенно поражаетъ въ этихъ рецензіяхъ, какъ вообще и во всѣхъ статьяхъ покойнаго Майкова. Изъ этого можно заключить, какого полезнаго дѣятеля лишилась въ немъ русская литература. Въ наше время, когда духъ анализа преобладаетъ всюду, когда критическія статьи возбуждаютъ всеобщее любопытство и читаются также жадно, какъ и разбираемыя произведенія, потребность хорошаго эстетическаго критика слишкомъ ощутительна. Въ массѣ живетъ художественный инстинктъ; но понятія ея не установились, и она ищетъ человѣка, который бы направилъ ее, котораго сужденія, основанныя на законахъ разума и вкуса, могли бы служить ей опорой; но вмѣсто того она встрѣчаетъ людей, унижающихъ художественность, приносящихъ эстетическія начала въ жертву произвольнымъ теоріямъ. В. Н. Майковъ, не принадлежавшій къ числу этихъ людей, обѣщалъ именно такого критика, какого ждетъ теперь наше общество, и въ которомъ бы соединялись основательность, эрудиція и художественный тактъ. Намъ случалось слышать, какъ обвиняли молодого критика въ длиннотѣ его статей, въ растянутости и въ отсутствіи въ нихъ журнальной бойкости. Первое, если оно и было, происходило единственно отъ желанія высказать мысль какъ можно яснѣе и доказательнѣе. Майковъ имѣлъ всегда въ виду массу, которой необходимо бываетъ повторять по нѣскольку разъ и, такъ-сказать, разжевывать идею для того, чтобъ она приняла и усвоила ее себѣ… Хотя онъ и зналъ, что иногда толпа вѣритъ на слово, но онъ думалъ, что навязывать ей свои парадоксы, ничѣмъ не доказанные, вовсе недобросовѣстно. Но въ статьяхъ Майкова никогда не было той водянистой растянутости, которая происходитъ или отъ недостатка содержанія (когда авторъ, довольный тѣмъ, что поймалъ какую-нибудь идею, вертитъ и выжимаетъ ее, какъ только можетъ), или просто отъ желанія наполнить какъ можно больше печатныхъ листовъ. Растянутость его статей была слѣдствіемъ не безплодности ума, а напротивъ чрезвычайной плодовитости. Что же касается до отсутствія бойкости, то, по вашему мнѣнію, это — еще не недостатокъ. Бойкость пріобрѣтается опытностью, рутиной, да и не въ ней одной заключается жизнь и колоритъ статьи. Никто не назоветъ эстетическихъ статей Шиллера вялыми и безцвѣтными, хотя онѣ, по видимому, вовсе лишены полемическаго задора.... Итакъ, вотъ какую утрату понесла еще наша литература! Вотъ какого полезнаго дѣятеля лишилось общество! Много благородныхъ стремленій и помысловъ, много широкихъ концепцій, смѣлыхъ, глубокихъ идей унесено имъ въ могилу!

Хотя мы имѣемъ право говорить съ публикой только объ утратѣ дѣятеля, но да позволено будетъ сказать также два слова и о человѣкѣ. Всѣ знавшіе покойнаго Майкова долго не позабудутъ о немъ. Довольно было сойдтись съ нимъ разъ, чтобъ увидѣть, сколько любви заключалось въ этомъ сердцѣ, какъ горячо умѣло оно сочувствовать всему благородному и высокому и какъ возмущалось при видѣ всего, что унижаетъ человѣческое достоинство… Будучи весь доброта, весь симпатія, этотъ человѣкъ не могъ имѣть враговъ: онъ никогда не рѣшился бы никого оскорбить даже словомъ; а если когда-нибудь въ разговорѣ ему и случалось невольно уязвить чье-нибудь самолюбіе, то, замѣтивъ это, онъ тотчасъ удвоивалъ ласки свои къ оскорбленному и всячески старался заставить его забыть обиду, видимо безпокоившую его. Такого человѣка нельзя было не любить. Одна изъ главныхъ чертъ его характера состояла въ томъ, что онъ умѣлъ находить во всякомъ хорошую сторону, за которую готовъ былъ простить всѣ недостатки: этимъ качествомъ владѣютъ немногіе въ наше время, когда на каждаго человѣка неодинаковыхъ съ нами чувствъ и понятій мы готовы смотрѣть съ какимъ-то высокомѣрнымъ презрѣніемъ… Майкова доставало на всѣхъ: каждый, кто приходилъ къ нему съ какою-нибудь исповѣдью, мучимый какимъ-нибудь тайнымъ сомнѣніемъ, не разрѣшеннымъ вопросомъ, находилъ въ немъ сочувствіе и утѣшеніе и уходилъ отъ него спокойнѣе. Эгоизма не имѣлъ онъ нисколько или, лучше сказать, имѣлъ на столько, на сколько его должно быть въ каждомъ разумномъ человѣкѣ: въ немъ была потребность счастія, наслажденія, но не въ ущербъ другому… Да, природа, казалось, хотѣла сосредоточить въ немъ только однѣ свѣтлыя стороны человѣческаго духа! Затѣмъ же суждено было ему пасть такъ рано? Зачѣмъ почти каждый день встрѣчаемъ мы въ жизни оправданіе этихъ словъ: «il était de ce monde, où les plus belles choses ont le plus pir déstin!» Миръ тебѣ, добрый, умный, превосходный человѣкъ! Ты долго будешь жить въ памяти всѣхъ, кому дано было счастіе знать тебя! Изъ этого міра никто не въ силахъ тебя изгнать, и не пройдетъ между ними ни одной дружеской бесѣды, въ которой бы не вспомнили они о тебѣ, кроткомъ, нѣжномъ, любящемъ, чуждомъ всякаго педантизма и всякой изысканности!

III. «Отечественныя Записки», августъ 1847 года.

(Статья А. У. Порѣцкаго).

Не удивляйтесь, читатели, и не сѣтуйте, если мы на этотъ разъ не сумѣемъ притвориться и обнаружимъ предъ вами свое личное настроеніе, если рѣчь наша отзовется горечью. Думая о журналѣ, мы не можемъ еще оторвать мысли отъ одного событія, которое собственно для насъ имѣетъ неодолимую силу глубокой скорби, а для васъ… мы не должны, не имѣемъ права требовать отъ васъ такой же глубокой скорби, и потому не должны, не имѣемъ права вполнѣ предаться своему чувству и свободно высказать вамъ все, что лежитъ у насъ на душѣ теперь… Дѣло идетъ объ утратѣ, о смерти человѣка; но извѣстіе о смерти человѣка только тогда имѣетъ право на общественное вниманіе и сочувствіе, когда этотъ человѣкъ успѣлъ проявить въ цѣломъ обществѣ свою личность, успѣлъ для всѣхъ опредѣлиться и силою своихъ проявленій сталъ какъ бы лично знакомъ цѣлому обществу… Человѣкъ, о которомъ мы говоримъ, и преждевременную, никѣмъ нежданную кончину котораго оплакиваемъ, былъ двадцатичетырехлѣтній юноша Валеріанъ Николаевичъ Майковъ; нѣсколько критическихъ статей его, напечатанныхъ въ нашемъ журналѣ, могли только показать вамъ крайній предѣлъ, до котораго по настоящую минуту развилась наша критика, могли навести васъ на мысль, что есть у насъ кто-то, одаренный полною силой для подобной дѣятельности; вы могли замѣтить яркій признакъ, отдѣлявшій эти статьи отъ прочихъ однородныхъ съ ними статей; но вы не знали, читатели, что этотъ человѣкъ жилъ недолго, что главные его замыслы остались не осуществленными; вы не знали этихъ замысловъ, и потому-то мы не имѣемъ права требовать отъ васъ полнаго сочувствія къ нашей утратѣ. Наконецъ, вы не знали этого человѣка, не знали, что таилось въ его дивномъ существѣ… Еслибы фраза: «его всѣ любили» не вертѣлась съ давнихъ поръ во всѣхъ панегирикахъ и некрологахъ, мы могли бы употребить ее здѣсь въ полномъ ея значеніи; но теперь она намъ кажется слабою, тупою. Любили! Нѣтъ, этого мало: всякій, кто зналъ его, кто имѣлъ къ нему какія-нибудь отношенія, чувствовалъ его могучее превосходство, и въ то же время всѣмъ было невыразимо хорошо съ нимъ. Одинъ изъ понимавшихъ эту избранную натуру, въ минуту скорби, опредѣлилъ ее такимъ образомъ: «Этотъ человѣкъ видѣлъ въ другомъ все — и хорошее, и дурное, но дѣйствовалъ такъ, что другой сейчасъ же чувствовалъ въ себѣ свое хорошее и былъ доволенъ, и становилось ему удобно и ловко; а его дурное ставилось въ такомъ свѣтѣ, что какъ будто никому не мѣшало, такъ что было и тому хорошо, и другому хорошо». Вникните, читатели, въ этотъ фактъ, поймите его значеніе, и вы увидите, какъ онъ рѣдокъ на свѣтѣ.. Но простите: мы боимся, не слишкомъ ли измѣнили себѣ; намъ дорогѣ наша печаль, и мы рѣшились выставить ее на всенародныя очи! Что дало намъ право надѣяться, что никто не употребитъ во зло нашего невольнаго увлеченія и не отвѣтитъ намъ холодною улыбкой?… Намъ слышатся стихи:

Взгляни: передъ тобой играючи идетъ

Толпа дорогою привычной;

На лицахъ праздничныхъ чуть виденъ слѣдъ заботъ,

Слезы не встрѣтишь неприличной…

Зачѣмъ же мы позволили себѣ такое нарушеніе приличій? Кто мѣшалъ намъ пойдти на свѣжую могилу и горевать тамъ на просторѣ? Но должны же мы были воротиться на эти страницы! Мы предупредили васъ, что не можемъ оторваться отъ горькой мысли… Гдѣ же взять намъ душевной силы? Мы потеряли человѣка, лучше котораго трудно найдти: вотъ все, что можемъ сказать въ свое оправданіе.

Природа щедро надѣлила Валеріана Майкова способностями для отвлеченной умственной дѣятельности. Рано сталъ онъ обогащать свой умъ разнообразными свѣдѣніями и почувствовалъ склонность къ научнымъ занятіямъ. Это влеченіе не было въ немъ связано съ соображеніями объ избраніи той или другой профессіи — къ преподаванію, напримѣръ, онъ не имѣлъ охоты — и не отличалось диллетантскимъ оттѣнкомъ, поверхностною любознательностью. Занятія наукой обусловливались для него потребностью выработать себѣ самостоятельное міросозерцаніе, и въ то же время онъ сознавалъ, что трудами этого рода онъ можетъ привести посильную пользу обществу.

Въ одной изъ своихъ статей онъ проводитъ параллель между двумя типами ученыхъ писателей. Между тѣмъ какъ одни «со вершенно удовлетворяются знаніемъ и изложеніемъ спорныхъ пунктовъ (разсматриваемаго ими вопроса), пассивнымъ созерцаніемъ борьбы противоположныхъ мнѣній, исторіей и картиной битвы, безъ всякаго участія въ успѣхѣ той или другой изъ враждующихъ сторонъ», — другіе не могутъ «встрѣтиться съ вопросомъ изъ сферы, доступной ихъ разумѣнію, и не дать ему посильнаго рѣшенія: ихъ мучитъ, томитъ этотъ вопросъ; они голодны его рѣшеніемъ, они страждутъ и ищутъ, безпрестанно ищутъ его. Такіе люди, разумѣется, до тѣхъ поръ не примутся за перо, пока не удастся имъ наконецъ найдти слово загадки: имъ кажется безполезнымъ и даже невозможнымъ написать что-нибудь о предметѣ спорномъ, съ тою только цѣлью, чтобы разсказать публикѣ, что вотъ-молъ какой вопросъ возникъ въ человѣчествѣ, вотъ какъ рѣшаютъ его такіе-то и такіе-то знатоки и не-знатоки дѣла». Разницу между этими двумя типами ученыхъ В. Майковъ опредѣляетъ ихъ взглядомъ на отношеніе науки къ жизни: первые не придаютъ значенія этой связи, тогда какъ ученые второго типа «не только понимаютъ, но и глубоко чувствуютъ отношеніе науки къ жизни»; они «прежде чѣмъ полюбили науку, полюбили жизнь», то-есть, человѣчество, и потому «на самую науку смотрятъ они какъ на средство осмыслить и ублажить существованіе человѣка на землѣ». В. Майковъ самъ принадлежалъ несомнѣнно къ этому второму типу, который и очерченъ имъ съ нескрываемымъ сочувствіемъ. Наука представлялась ему во всей силѣ своего нравственнаго и общественнаго значенія, и служить ей онъ желалъ именно подъ условіемъ ея живого воздѣйствія на общество. Отсюда — его строгое отношеніе къ печатному слову: все, что имъ высказано, — утверждено на прочныхъ доказательствахъ и облечено въ стройную систему; ни одно чужое мнѣніе не принято имъ на вѣру, а напротивъ того, каждое подвергнуто разбору, и если затѣмъ усвоено, то вполнѣ сознательно. Поэтому-то все, что онъ высказывалъ, запечатлѣно полною искренностью и проникнуто тѣмъ воодушевленіемъ, съ какимъ можетъ говорить только человѣкъ, глубоко убѣжденный въ правильности своего взгляда на вещи. Яркое изображеніе внутренняго процесса, совершавшагося въ его сознаніи предъ тѣмъ, какъ онъ брался за перо, представляютъ первыя страницы его статьи о Кольцовѣ; мы читаемъ здѣсь какъ бы собственную исповѣдь автора о той внутренней борьбѣ, которую онъ пережилъ прежде, чѣмъ рѣшился изложить въ печати идеи, порожденныя въ немъ изученіемъ произведеній и личности названнаго поэта. Въ искренности молодого писателя заключался надежный залогъ для дальнѣйшаго самостоятельнаго развитія его мысли.

Въ то время, когда В. Майковъ слушалъ лекціи въ Петербургскомъ университетѣ, юридическій факультетъ давалъ не только спеціальную подготовку въ области права, но и болѣе широкое общее образованіе: на немъ читались лекціи исторіи всеобщей и русской, а также словесности; изъ главныхъ факультетскихъ предметовъ обширный курсъ энциклопедіи права, читаемый П. Д. Калмыковымъ, вводилъ вообще въ знакомство съ философіей, а лекціи даровитаго В. С. Порошина по политической экономіи не только излагали теорію этой науки, но и представляли исторію развитія разныхъ экономическихъ системъ. Эти чтенія въ особенности оказали вліяніе на направленіе научныхъ интересовъ В. Майкова. Затѣмъ служба въ департаментѣ сельскаго хозяйства побудила его заняться естественными науками, въ особенности химіей въ ея приложеніи къ агрономіи. Таково было начало тому обширному образованію, которое В. Майковъ успѣлъ пріобрѣсти въ свои молодые годы.

Первымъ литературнымъ трудомъ его былъ переводъ «Писемъ о химіи» Либиха, оставшійся впрочемъ не напечатаннымъ. Затѣмъ онъ написалъ статью «Объ отношеніи производительности къ распредѣленію богатства», въ которой подвергъ критикѣ ученія Адама Смита и Сисмонди и сдѣлалъ попытку самостоятельно разрѣшить одинъ изъ коренныхъ вопросовъ экономической науки; трудъ этотъ также не былъ напечатанъ въ свое время; нынѣшнее изданіе его быть можетъ, обратитъ на себя вниманіе спеціалистовъ въ томъ отношеніи, что авторъ уже высказываетъ въ немъ мысль о долевомъ вознагражденіи рабочихъ, значительно позже сдѣлавшуюся достояніемъ экономической науки.

Въ печати труды В. Майкова стали появляться съ 1845 года, когда почти одновременно онъ принялъ дѣятельное участіе въ двухъ изданіяхъ — въ «Карманномъ словарѣ иностранныхъ словъ, вошедшихъ въ составъ русскаго языка», затѣянномъ Н. С. Кириловымъ, и въ журналѣ «Финскій Вѣстникъ», основанномъ Ѳ. К. Дершау.

«Словарь» Кирилова былъ задуманъ въ очень небольшомъ размѣрѣ, однако не въ видѣ простого перечня иностранныхъ словъ, снабженнаго переводомъ ихъ на русскій языкъ. Это былъ, что называется, словарь «толковый». Онъ долженъ былъ заключать въ себѣ сжатое, но обстоятельное объясненіе усвоенныхъ русскою рѣчью выраженій иноязычнаго происхожденія, въ особенности — какъ сказано было въ объявленіи объ этомъ изданіи — «терминовъ, наиболѣе употребляющихся въ изящной литературѣ и въ ученыхъ сочиненіяхъ не техническаго содержанія». Кромѣ того, къ нему предполагалось присоединить, въ видѣ отдѣльнаго приложенія, «особую алфавитную энциклопедію, въ которой коротко и ясно излагается исторія каждой науки и ея современное состояніе». Издатель — говорилось въ объявленіи — «приведенъ былъ къ такой мѣрѣ тѣмъ, что въ массѣ публики господствуютъ по большей части устарѣлыя понятія о наукахъ, что не мало препятствуетъ читателямъ уразумѣвать надлежащимъ образомъ взглядъ и направленіе современныхъ писателей. Посему, при опредѣленіи наукъ въ ихъ современномъ развитіи, нельзя было не упомянуть сколько-нибудь объ ихъ исторіи — такъ чтобы тѣ, которые имѣютъ о той или другой наукѣ понятіе, не соотвѣтствующее ея современному значенію и объему, легче могли усвоить себѣ новѣйшее воззрѣніе». При такомъ характерѣ «Словаря», дававшемъ ему видъ маленькаго энциклопедическаго лексикона, работа въ этомъ изданіи должна была представить для В. Майкова значительный интересъ. Въ первой половинѣ сороковыхъ годовъ, послѣ паденія извѣстнаго предпріятія Плюшара, въ учено-литературныхъ кружкахъ немало было толковъ объ изданіи новой русской энциклопедіи, и В. Майкову, какъ онъ самъ свидѣтельствуетъ въ одной изъ своихъ статей, «приводилось даже читать нѣсколько рукописныхъ программъ и присутствовать не на одномъ совѣщаніи по этому предмету». Въ этихъ толкахъ преобладало мнѣніе, что «Лексиконъ» Плюшара — образцовое въ своемъ родѣ изданіе, что ему и слѣдуетъ подражать, воздерживаясь только отъ растянутости и отъ противорѣчій въ сообщеніи историческихъ фактовъ. Но самъ В. Майковъ думалъ иначе: онъ признавалъ изданіе Плюшара «безобразнымъ», потому что оно не одушевлено общею мыслью. Онъ былъ того убѣжденія, что всего интереснѣе и важнѣе тѣ изъ энциклопедій, которыя появляются вслѣдствіе водворенія новой идеи въ наукѣ и обществѣ. «Такія энциклопедіи», говоритъ онъ, — «называются философическими и служатъ могущественнымъ средствомъ въ распространенію новыхъ взглядовъ и уничтоженію устарѣлыхъ. Сила ихъ дѣйствія заключается въ умѣньи составителя смотрѣть на каждый предметъ съ одной извѣстной точки зрѣнія и всюду провести свою задушевную мысль. Разумѣется, дѣло рѣдко обходится безъ натяжекъ; очень часто въ энциклопедической статьѣ не развиваютъ, а навязываютъ идею; но всѣ подобные недостатки имѣютъ свое оправданіе и смыслъ въ самой цѣли». Къ типу именно такихъ лексиконовъ приближался «Словарь» Кирилова, на сколько это было возможно при его ограниченномъ объемѣ.

В. Майкову принадлежалъ главный трудъ надъ первымъ выпускомъ «Словаря»: онъ былъ его редакторомъ и авторомъ важнѣйшихъ, руководящихъ статей въ этомъ выпускѣ; остальныя написаны товарищемъ В. Майкова по университету, даровитымъ Р. Р. Штрандманомъ. То обстоятельство, что русская ученая терминологія почти вся заимствована изъ иностранныхъ языковъ, давало «Словарю» возможность коснуться всего круга человѣческихъ знаній; но въ этомъ отношеніи «Словарь» оказался далекимъ отъ полноты, и не всѣ его опредѣленія могутъ быть названы удовлетворительными; притомъ, статьи по философіи, литературѣ и общественнымъ наукамъ вообще обширнѣе, чѣмъ объясненія изъ области естествознанія и техники. За то въ одномъ достоинствѣ нельзя отказать труду составителей перваго выпуска, въ томъ, что въ немъ проведено цѣлостное воззрѣніе на науку: торжественно возвеличивается значеніе аналитическаго направленія въ современномъ знаніи, направленія, оказавшаго великія услуги человѣчеству тѣмъ, что оно ставитъ науку въ прямую связь съ дѣйствительною жизнью и такимъ образомъ могущественно содѣйствуетъ человѣческому развитію. Особенно ярко высказана эта мысль въ статьѣ «Анализъ и синтезъ», принадлежащей перу В. Майкова. Приводимъ изъ нея отрывокъ, чтобы показать, съ какимъ пыломъ молодости авторъ защищалъ свою любимую мысль:

«Со временъ Бэкона аналитики не перестаютъ спорить съ синтетивами. Въ теченіе половины прошедшаго столѣтія, и въ теченіе всего настоящаго, анализъ взялъ верхъ надъ синтезомъ. Но торжество его до сихъ поръ болѣе въ наукѣ, чѣмъ въ дѣйствительной жизни: синтезъ такъ долго господствовалъ въ человѣчествѣ, что большая часть понятій, составляющихъ наши наслѣдственныя убѣжденія и руководствующихъ насъ въ жизни, суть не что иное, какъ синтетическія (апріорическія) идеи, укорененныя въ нашихъ умахъ тысячелѣтіями. Уничтожить эти призраки, освободиться отъ предразсудковъ, провести все, что составляетъ жизнь, сквозь спасительное горнило основательнаго размышленія — вотъ задача, которую предположила себѣ современная цивилизація. Противники успѣховъ (прогресса) жалуются, что, анализируя жизнь, разбирая всѣ явленія, изъ которыхъ она слагается, мы лишаемъ себя возможности ею наслаждаться, разрушаемъ множество плѣнительныхъ обмановъ, словомъ — дѣлаемъ себя несчастными. Анализу приписывается современное разочарованіе, которымъ такъ колятъ глаза новымъ поколѣніямъ. Нельзя не сознаться, что, предавшись анализу, мы дѣйствительно не можемъ наслаждаться тѣмъ. что находимъ недостойнымъ человѣка. Но въ стремленіяхъ къ истинѣ и къ добру не должна ли поддерживать насъ надежда на осуществленіе завѣтныхъ нашихъ мыслей? Кромѣ того, анализъ не можетъ передѣлать человѣческой природы: никакая сила ума не уничтожитъ въ человѣкѣ его потребностей, которыхъ удовлетвореніе составляетъ жизнь и наслажденіе. Такъ напримѣръ, говорятъ, что анализъ долженъ убить любовь и дружбу. Это не правда: онъ можетъ разрушить разныя нелѣпыя мнѣнія объ этихъ чувствахъ, а убить самыя эти чувства онъ не въ силахъ. Притомъ, вся непріятность разочарованія (если кому-нибудь дѣйствительно непріятно разстаться съ понятіями, которыя онъ нашелъ нелѣпыми) падаетъ на то поколѣніе, которое испытываетъ его на себѣ. Слѣдующему же поколѣнію уже не приходится пить ту же горькую чашу; оно уже застаетъ новыя понятія, которыя препятствуютъ ему очароваться и разочароваться въ томъ, что служило предметомъ очарованія и разочарованія предыдущаго поколѣнія. Наконецъ, еслибъ это разочарованіе и было такъ страшно, то спрашивается: неужели не стоитъ нести этотъ крестъ за все, что анализъ сдѣлалъ для человѣчества? Не онъ ли привелъ насъ къ изученію общества, къ познанію его ранъ и болѣзней и къ изысканію средствъ ихъ излѣченія? Синтетикъ равнодушно смотритъ на такія явленія; онъ даже рѣдко замѣчаетъ ихъ; нищета, голодъ, развратъ, невѣжество, все это — такія явленія, которыя онъ спѣшитъ объяснить какимъ-нибудь міровымъ закономъ гармоніи, какою-нибудь блестящею теоріей зла, а потому никто и не вздумаетъ заняться ихъ устраненіемъ».