Столетие «Писем русского путешественника» (Анучин) — ДО

I. «Московскій журналъ» 1791—1792 гг.

Въ нынѣшнемъ году исполнилось сто лѣтъ со времени появленія въ Москвѣ первыхъ книжекъ Московскаго журнала, и въ нихъ первыхъ Писемъ русскаго путешественника — Карамзина. Начавшись въ январской книжкѣ 1791 г., Письма помѣщались въ теченіе всего этого года, а затѣмъ и слѣдующаго, продолжались въ сборникѣ Аглая и вышли, наконецъ, отдѣльнымъ изданіемъ, въ четырехъ частяхъ, въ 1797 г. и въ послѣднихъ двухъ, пятой и шестой, въ 1799—1801 гг. Такъ Письма русскаго путешественника составились изъ дѣйствительныхъ писемъ, которыя посылалъ изъ-за границы Карамзинъ къ своимъ друзьямъ, А. А. и Н. И. (мужу и женѣ) Плещеевымъ въ 1789—90 гг., то, очевидно, они были закончены уже въ 1790 г., и только внѣшнія обстоятельства были причиною, что печатаніе ихъ растянулось на нѣсколько лѣтъ. Съ Другой стороны, уже первыя напечатанныя Письма явственно отмѣтили собою новую эпоху въ исторіи нашего литературнаго слога и языка и выдвинули Карамзина, какъ одного изъ первыхъ дѣятелей этой новой эпохи и одного изъ образованнѣйшихъ русскихъ людей современнаго ему поколѣнія. Вотъ почему время появленія первыхъ Писемъ русскаго путешественника можетъ считаться, въ одно и то же время, и важною гранью въ литературной дѣятельности Карамзина, и замѣтнымъ моментомъ въ развитіи русской словесности, а потому и столѣтній юбилей первыхъ Писемъ заслуживаетъ быть отмѣченнымъ въ текущей печати воспоминаніемъ объ этомъ выдающемся произведеніи русской литературы конца прошлаго столѣтія.

Первыя Письма русскаго путешественника появились (до письма изъ Парижа отъ 27 марта 1790 г. включительно) въ издававшемся Карамзинымъ въ 1791—92 гг. Московскомъ журналѣ. Мысль объ изданіи журнала возникла у Карамзина еще за границей. Возвратившись въ Россію моремъ осенью 1790 г., онъ остановился въ Петербургѣ, познакомился тамъ, чрезъ посредство своего пріятеля И. И. Дмитріева, съ Державинымъ и пригласилъ его, Дмитріева и другихъ литераторовъ къ сотрудничеству въ проектированномъ имъ журналѣ. Пріѣхавъ въ Москву и поселившись въ домѣ своихъ друзей Плещеевыхъ, Карамзинъ немедленно принялся за осуществленіе своей мысли и уже въ № 89 Московскихъ Вѣдомостей, отъ 6 ноября 1790 г., появилось объявленіе о пріемѣ подписки на новый журналъ, имѣвшій выходить съ января 1791 г. ежемѣсячно, книжками страницъ до 10" и болѣе, за цѣну въ Москвѣ 5 р. въ годъ, а въ другихъ городахъ съ пересылкою 7 р. Подобные журналы и объявленія о нихъ въ то время уже не составляли рѣдкости въ Россіи. Не считая С.-Петербургскихъ (академическихъ) и Московскихъ (университетскихъ) Вѣдомостей, за тридцать два года, съ 1759 по 1790 г. включительно, возникло не менѣе 80 періодическихъ изданій, большинство которыхъ имѣло, впрочемъ, кратковременное существованіе, годъ (и даже меньше) или много два-три. Изданія эти возникали какъ въ Петербургѣ, такъ и въ Москвѣ и даже въ провинціальныхъ городахъ — Ярославлѣ, Тобольскѣ. Издавались они и академіей наукъ, и обществами (вольно-экономическимъ, вольнымъ россійскимъ собраніемъ), и при учебныхъ заведеніяхъ (Шляхетномъ и кадетскомъ корпусѣ, Московскомъ университетѣ и др.), и частными лицами, русскими и иностранцами, чиновники и нечиновными. Были въ числѣ этихъ журналовъ и литературные и научные, сатирическіе и мистическіе, посвященные исторіи и естествознанію, духовно нравственные, сельско-хозяйственные, музыкальные, модные и т. д. Число журналовъ постепенно возростало и въ 1791 г., когда на поприще журналистики выступилъ Карамзинъ, ихъ имѣлось уже (кромѣ Вѣдомостей) 15, изъ коихъ 4 возникли (какъ и Московскій журналъ) въ этомъ году, а прочіе составляли продолженіе основанныхъ однимъ или нѣсколькими годами раньше. Порядокъ выхода, форматъ и цѣна Московскаго журнала также не отличались ничѣмъ особеннымъ отъ другихъ журналовъ того же времени, тѣмъ не менѣе, новый журналъ во многомъ выдѣлился изъ среды своихъ собратій и представлялъ собою шагъ впередъ въ развитіи русской журналистики.

Уже самое названіе новаго журнала, по своей простотѣ, выдѣляло его изъ другихъ, ему современныхъ. Въ то время предпочитали большею частью длинныя и замысловатыя названія, вродѣ, напримѣръ: Лѣкарство отъ скуки и заботъ, Иртышъ, превращающійся въ Иппокрену; Чтеніе для вкуса, разума и чувствованій, Дѣло отъ бездѣлья или пріятная забава, рождающая улыбку на челѣ угрюмыхъ; Прохладные часы или аптека, врачующая отъ унынія; Иппокрена или утѣхи любословія и т. п. Карамзинъ постарался дать самое простое названіе: «Журналу, — сказалъ онъ въ своемъ объявленіи, — надобно дать имя, онъ будетъ издаваемъ въ Москвѣ, и такъ имя готово — Московскій журналъ». Объявленіе о подпискѣ на новый журналъ отличалось также простотою и скромностью сравнительно съ тѣмъ, что представляли другія подобныя объявленія въ то время. Правда, тогда не умѣли еще привлекать публику такими заманчивыми обѣщаніями, какими пользуются многіе новѣйшіе издатели, тѣмъ не менѣе, и въ то время уже старались возбудить вниманіе подписчиковъ разъясненіемъ пользы періодическихъ изданій, витіеватыми посвященіями вельможамъ, а чаще громкими обѣщаніями: «питать вкусъ читателей, занимать разумъ ихъ и возбуждать благородныя и пріятныя чувствованія, наблюдая для всего величайшую разборчивость въ помѣщеніи матерій и ничего не упустить, чтобы журналъ приносилъ удовольствіе и пользу читателямъ всякаго рода и званія, дабы каждый изъ нихъ могъ обрѣтать что-нибудь такое, что бы удовлетворять могло собственному его вкусу и склонностямъ». Одинъ издатель объявлялъ, что главное попеченіе его «посвящено будетъ на то, чтобы пьесы были самыя соотвѣтственныя, отборныя и оцѣненныя здравою и безпристрастною критикой… яко плоды кроткой, благонамѣренной литературы, между всѣми просвѣщенными народами растворяющей жизнь благородную невиннымъ и полезнымъ удовольствіемъ». Другой увѣрялъ, что его журналъ «будетъ не въ числѣ такихъ, которые по прочтеніи ни къ чему болѣе не служатъ, какъ только къ умноженію библіотеки, но что оный всегда имѣть и по-часту употреблять весьма будетъ нужно всякому, какого бы онъ званія и чина ни былъ». Въ числѣ издателей были и такіе, которые старались побудить къ подпискѣ угрозой, что потомъ журналъ будетъ продаваться дороже; другіе всячески увѣряли въ своей аккуратности, замѣчая, что «обмануть публику — значитъ оскорблять нѣчто священное», или старались прельстить предложеніемъ, что кто подпишется на десять экземпляровъ, получитъ одиннадцатый безплатно. Иные, наконецъ, пробовали стыдить неподатливую публику; такъ, Туманскій, въ объявленіи о своемъ Россійскомъ Магазинѣ (1792—94 гг.), восклицалъ: «Неужели любители наукъ и усердные сыны, о прямомъ своего отечества познаніи старающіеся, оставятъ сіе предпріятіе безъ подкрѣпленія? И думать стыжусь. Конечно, стыдно» Ничего подобнаго въ объявленіи о Московскомъ журналѣ не было. Карамзинъ прямо начинаетъ съ «содержанія» журнала, которое можетъ быть сведено, въ главныхъ чертахъ, къ пяти рубрикамъ: 1) русскія сочиненія въ стихахъ и прозѣ; 2) переводы небольшихъ иностранныхъ сочиненій съ извѣстіями о новыхъ важныхъ книгахъ, выходящихъ на иностранныхъ языкахъ; 3) «критическія разсматриванія русскихъ книгъ, особенно оригинальныхъ»; 4) «извѣстія о театральныхъ пьесахъ, съ замѣчаніями на игру актеровъ»; 5) смѣсь. Какъ ни проста можетъ казаться эта программа (или «планъ», какъ ее называетъ Карамзинъ), однако, именно этой-то простоты, соединенной съ сознаніемъ того, что требовалось для литературнаго журнала, я не было въ «планахъ» тогдашнихъ періодическихъ изданій. Въ планѣ одного журнала встрѣчаемъ, напримѣръ, такія рубрики: «Нравоученія ко впечатлѣнію добродѣтели»; «Ко увеселенію сердца и разбитію скучныхъ мыслей отличными, забавными, смѣшными и замысловатыми сказаніями» и т. п.; въ планѣ другаго находимъ: «Побужденія къ добродѣтели»; «Острыя и замысловатыя шутки»; «Справедливыя, невредныя и ни до кого лично не касающіяся критики» и т. д. Хотя большинство издателей и заявляло о своемъ намѣреніи печатать «статьи въ стихахъ и прозѣ, россійскаго сочиненія и переводимыя съ иностранныхъ языковъ», однако, послѣднія преобладали, а въ нѣкоторыхъ журналахъ составляли даже единственное содержаніе. Издатель одного журнала (въ 1793 г.), въ отвѣтъ на чей-то упрекъ въ маломъ числѣ «сочиненій» (т.-е. оригинальныхъ статей), оправдывался тѣмъ, что онъ «ихъ мало получалъ», что «сочиненія вообще требуютъ много времени, требуютъ зрѣлости въ литературѣ, до которой мы еще не достигли». Со стороны Карамзина было поэтому довольно смѣлымъ поставить на первомъ мѣстѣ «русскія сочиненія въ стихахъ и прозѣ», да еще такія, которыя «могутъ доставлять удовольствіе читателю». Но онъ заручился сотрудничествомъ Державина, Дмитріева и другихъ, а для прозы имѣлъ въ виду собственныя Письма русскаго путешественника и другія своя, какъ онъ выражался послѣ, «бездѣлки». Интересна и другая особенность Карамзинскаго объявленія. Большинство издателей старались о томъ, чтобы угодить читателямъ «всякаго роду и званія», обѣщая «питать ихъ вкусъ и занимать разумъ» или «плѣнять красотами добродѣтели», и всѣ вообще обращались съ просьбою къ своимъ читателямъ присылать въ журналъ свои «творенія», обѣщая помѣщать ихъ «съ чувствительнѣйшею признательностью». Карамзинъ, напротивъ того, заявилъ, что будетъ печатать только то, «что можетъ нравиться людямъ, имѣющимъ вкусъ», что онъ будетъ принимать съ благодарностью «все хорошее и согласное съ его планомъ, въ который не входятъ только теологическія, мистическія, слишкомъ ученыя, педантическія, сухія пьесы». Устраненіемъ такихъ «пьесъ» Карамзинъ подступалъ, конечно, ближе къ дѣйствительной задачѣ литературнаго журнала, и дальнѣйшая дѣятельность его, какъ журналиста, доказала, что онъ умѣлъ и выбирать интересное, и устранять, по возможности, сухое и скучное.

1 января 1791 г. было объявлено въ Вѣдомостяхъ о выходѣ первой книжки Московскаго журнала. Эта книжка была составлена такъ, что несомнѣнно могла быть прочитана съ интересомъ отъ начала до конца? Въ ней были помѣщены стихотворенія Державина, Дмитріева, Карамзина и друг., первыя Письма русскаго путешественника, изложеніе Эмиліи Галотти Лессинга и разборъ игры этой трагедіи на московской сценѣ, изложеніе тогдашней русской литературной новости, Кадма и Гармоніи Хераскова, съ указаніемъ нѣкоторыхъ недостатковъ въ этомъ «древнемъ повѣствованіи», и переводъ французской рецензіи (изъ Mercure de France) о путешествіи Ле-Вальяна въ южную Африку, съ интересными подробностями о бытѣ тамошнихъ дикарей. Послѣдующія книжки представляли не меньшій интересъ. Онѣ начинались всегда стихотвореніями, затѣмъ слѣдовали Письма русскаго путешественника и другая проза, сначала преимущественно переводная, послѣ и оригинальная, біографическіе очерки (между прочимъ, жизнь извѣстнаго Каліостро, о которомъ тогда было много толковъ), отчеты о московскихъ и парижскихъ спектакляхъ, рецензіи книгъ (представлявшія первыя попытки литературной или, точнѣе, стилистической критики), смѣсь и т. д.

Въ слѣдующемъ году Московскій журналъ сталъ еще интереснѣе и разнообразнѣе. При той же программѣ, въ немъ начали появляться оригинальныя повѣсти Карамзина: Бѣдная Лиза, Наталья боярская дочь и другія, также историческіе очерки, переводы изъ Шиллера, Монтескьё, біографіи Клогнитока и Виланда и т. д. Но, вслѣдствіе отлучекъ Карамзина въ деревню, нѣкоторыя книжки запаздывали выходомъ, а въ послѣдней, декабрьской, книжкѣ Карамзинъ неожиданно объявилъ, что Московскій журналъ заключается и что мѣсто его «заступятъ» отдѣльныя книжки (сборники), которыя будутъ издаваться несрочно и безъ подписки.

Причины, почему Карамзинъ рѣшилъ прекратить изданіе журнала, не достаточно выяснены. Съ одной стороны, его могла отягощать срочность составленія и выдачи книжекъ, тѣмъ болѣе, что онъ былъ, въ одно и то же время, и издателемъ, и редакторомъ. Позже, въ 1802—1803 гг., онъ не испугался почти удвоенной срочности, принявъ на себя редакцію Вѣстника Европы, выходившаго два раза въ мѣсяцъ, книжками не менѣе 5 печатныхъ листовъ. Но необходимо принять во вниманіе, что тогда онъ былъ только редакторомъ, а изданіе приняли на себя содержатели московской университетской типографіи. Кромѣ того, и условія литературнаго дѣлавъ это время, съ воцареніемъ Александра I, во многомъ измѣнились къ лучшему. Эти условія, какъ они сложились къ концу царствованія Екатерины II, имѣли, повидимому, несомнѣнное вліяніе на «омраченіе духа» Карамзина и на ограниченіе Карамзинымъ своей литературной дѣятельности. Въ концѣ 1791 г. была закрыта извѣстная «типографическая компанія», организованная Новиковымъ, а въ апрѣлѣ 1792 г. Новиковъ былъ арестованъ и отвезенъ въ Петропавловскую крѣпость; друзья его были также разосланы по отдаленнымъ городамъ и деревнямъ. Карамзинъ былъ несомнѣнно пораженъ участью людей, которымъ онъ былъ значительно обязанъ своимъ развитіемъ и которыхъ привыкъ цѣнить и уважать. Вообще горизонтъ становился настолько мраченъ, что возбуждалъ опасеніе. Въ августѣ 1792 г. московскій главнокомандующій, князь Прозоровскій, допрашивая одного изъ членовъ дружескаго масонскаго общества, кн. Трубецкаго, освѣдомлялся и о Карамзинѣ, хотя онъ «ѣздилъ вояжиромъ» не по порученію общества, а «на свои деньги».

Однимъ изъ поводовъ къ прекращенію журнала могло быть и недостаточное число подписчиковъ. Въ концѣ 1791 г. Карамзинъ жаловался, что У него на первый годъ было только 300 «субскрибентовъ». Въ дѣйствительности ихъ было еще менѣе, если судить по перечнямъ подписчиковъ, помѣщеннымъ въ концѣ различныхъ книжекъ журнала, именно — всего 256. На слѣдующій годъ число это нѣсколько возросло, но немного — до 294. Карамзинъ, между тѣмъ, если издавалъ и не съ корыстною цѣлью, то, все таки, надѣялся на нѣкоторое вознагражденіе за свой трудъ. Но такая надежда въ то время была обманчива: число читателей было вообще очень ограничено, а подписчиковъ и подавно. Какъ ни мала цифра 300 «субскрибентовъ», но и ея достигалъ въ то время рѣдкій журналъ. Очень часто это число ограничивалось сотней или даже десятками. Нѣкоторые журналы прерывались на первой книжкѣ или даже заявляли о себѣ только объявленіемъ. Библіотека ученая, экономическая… и т. д., издававшаяся въ 1793—94 гг., въ Тобольскѣ, П. Сумароковымъ, имѣла всего 111 подписчиковъ. Утренніе Часы 1788 — 89 гг. заявляли въ своемъ объявленіи, что къ изданію журнала «не можно приступить иначе, какъ по собраніи двухъ сотъ подписчиковъ», но на самомъ дѣлѣ приступили при 48, окончили годъ при 102 и прекратились въ началѣ слѣдующаго года. Издатель С.-Петербургскаго Еженедѣльнаго Изданія 1778 г. заявлялъ при его прекращеніи, что оно обошлось ему въ 2,000 руб., «а съ подписавшихся едва десятая часть получена». Лѣкарство отъ скуки и заботъ 1786—87 гг. увѣдомило при своей кончинѣ «малое число подписавшихся», что «причина пресѣченія та, что издатель доселѣ и пятой части издержаннаго иждивенія не возвратилъ». Въ заявленіи о прекращеніи Зеркала Свѣта (1786 — 87 гг.) читаемъ, что «малое число подписателей, сей годъ бывшихъ, а и того менѣе на будущій явившихся, утвердили давно извѣстную о писателяхъ, общую пользу предметомъ имѣющихъ, истину».

Вообще въ то время могли выдерживать по нѣскольку лѣтъ только такія изданія, которыя пользовались субсидіями (отъ академіи наукъ, Обществъ, Императрицы) или издавались содержателями типографій, какъ приложеніе къ Вѣдомостямъ, которыя и тогда расходились въ значительно большемъ числѣ экземпляровъ, чѣмъ журналы. Впрочемъ, Московскія Вѣдомости до 1779 г. имѣли тоже не болѣе 600 подписчиковъ, и только съ переходомъ изданія ихъ къ Новикову, который всячески старался объ ихъ улучшеніи и оживленіи, число подписчиковъ стало возростать и дошло до 4,000. Какъ на исключеніе, въ ряду журналовъ XVIII в., по ихъ успѣху, слѣдуетъ указать на нѣкоторые сатирическіе семидесятыхъ годовъ, особенно на живописецъ Новикова (съ апрѣля 1772 до іюля 1773 г.). Успѣхъ въ данномъ случаѣ выражался, впрочемъ, не въ количествѣ собственно подписчиковъ, такъ какъ журналъ печатался, несомнѣнно, тоже въ какихъ-нибудь двухъ стахъ или немногимъ болѣе экземпляровъ, а въ томъ, что къ концу года понадобилось второе изданіе журнала, а затѣмъ, въ 1775 и 1781 гг. — третье и четвертое (въ 1793 г. вышло еще пятое). Вообще въ то время книги получали извѣстность, повидимому, медленно, и охотники на тотъ или другой журналъ оказывались нерѣдко тогда, когда журналъ уже успѣвалъ прекратиться за малымъ числомъ подписчиковъ.

Если сопоставить съ этими фактами судьбу Московскаго журнала, то она оказывается, сравнительно, благопріятною. Замѣтимъ, что когда Карамзинъ началъ изданіе своего журнала, онъ былъ совершенно неизвѣстенъ публикѣ, и, съ другой стороны, что въ этомъ году (1791) издавалось еще 14 другихъ журналовъ, большая часть которыхъ была основана ранѣе и могла заручиться уже нѣкоторымъ числомъ подписчиковъ. И, тѣмъ не менѣе, уже на первый годъ Московскій журналъ имѣлъ болѣе 250 подписчиковъ, а на слѣдующій годъ ихъ число, вмѣсто того, чтобы уменьшиться, какъ это случалось тогда нерѣдко съ другими журналами, возросло до 300. Что журналъ, хотя и медленно, но пріобрѣталъ извѣстность и сочувствіе, видно изъ того, что помѣщенныя въ немъ статьи Карамзина потребовали въ 1794 г. отдѣльнаго изданія (подъ названіемъ Мои бездѣлки), которое было повторено въ 1797 г., не считая отдѣльныхъ изданій Бѣдной Лизы и Писемъ русскаго путешественника, и что потребовалось также второе изданіе всего журнала въ 1801—1803 гг.

О впечатлѣніи, произведенномъ статьями журнала, особенно принадлежавшими самому Карамзину, мы можемъ судить изъ разсказовъ современниковъ, наприм., Ѳ. Н. Глинки и другихъ. Къ началу 1800-хъ годовъ, когда Карамзинъ былъ приглашенъ въ редакторы Вѣстника Европы (журнала сравнительно дорогого, стоившаго 12—15 р. въ годъ), имя его пользовалось такою извѣстностью въ публикѣ, что уже ко времени выхода первой книжки журнала у него было 580 подписчиковъ, а къ концу года число ихъ достигло неслыханной ранѣе цифры — 1,200, и Карамзинъ на второй годъ изданія могъ получать уже съ журнала, по его собственнымъ словамъ, 6,000 р. дохода.

II. Значеніе «Писемъ» и литературное развитіе ихъ автора.

Письма русскаго путешественника были самымъ значительнымъ произведеніемъ Карамзина за всю первую половину его литературной дѣятельности. Ни въ какомъ другомъ его произведеніи этого періода (можно сказать даже — ни въ какомъ другомъ произведеніи русской литературы вообще конца прошлаго вѣка) не было соединено столько образовательнаго матеріала, столько интересныхъ данныхъ объ европейской литературѣ и цивилизаціи, ни одно не было проникнуто такимъ сочувствіемъ къ европейскому просвѣщенію, уваженіемъ къ выдающимся его представителямъ, увлеченіемъ успѣхами общественности; ни одно, наконецъ, не выдѣлилось въ подобной степени изящностью и простотой формы и легкостью языка, какъ эти Письма молодаго 22—23-хъ лѣтняго русскаго писателя, соединявшаго въ себѣ обширную литературную начитанность съ художественнымъ вкусомъ и съ общительностью свѣтскаго европейскаго человѣка"

Въ объявленіи объ изданіи Московскаго журнала Карамзинъ выразился о своихъ Письмахъ такъ: «Одинъ пріятель ной, который изъ любопытства путешествовалъ по разнымъ землямъ Европы, который вниманіе свое посвящалъ натурѣ и человѣку, преимущественно предъ всѣмъ, прочимъ, и записывалъ то, что видѣлъ слышалъ, чувствовалъ, думалъ и мечталъ, — намѣренъ записки свои предложить почтенной публикѣ въ моемъ журналѣ, надѣясь, что въ нихъ найдется что-нибудь занимательное для читателей». Отдѣльное изданіе Писемъ (1797 г.) имѣетъ такое надписаніе: «Семейству друзей моихъ Плещеевыхъ». «Къ вамъ писанное, вамъ и посвящаю». Въ предисловіи къ этому изданію Карамзинъ говорить: «Я хотѣлъ при новомъ изданіи многое перемѣнить въ сихъ письмахъ, и не перемѣнилъ почти ничего. Какъ они были писаны, какъ удостоились лестнаго благоволенія публики, пусть такъ и остаются. Пестрота, неровность въ слогѣ, есть слѣдствіе различныхъ предметовъ, которые дѣйствовали на душу молодого, неопытнаго русскаго путешественника: онъ. сказывалъ друзьямъ своимъ, что ему приключалось, что онъ видѣлъ, слышалъ, чувствовалъ, думалъ, и описывалъ свои впечатлѣнія не на досугѣ не въ тишинѣ кабинета, а гдѣ и какъ случалось, дорогою, на лоскуткахъ, карандашомъ. Много неважнаго, мелочи — соглашаюсь, но… для чего же и не простить путешественнику нѣкоторыхъ бездѣльныхъ подробностей?..» А кто въ описаніи путешествій ищетъ однихъ статистическихъ и географическихъ свѣдѣній, тому, вмѣсто сихъ писемъ, совѣтую читать Бишингову географію".

Письма Карамзина были совершенно новымъ и оригинальнымъ явленіемъ въ русской литературѣ. Конечно, и до Карамзина не мало русскихъ перебывало заграницей, но никому изъ нихъ не приходило, повидимому, ина мысль написать нѣчто въ этомъ родѣ, да едва ли кто изъ нихъ и могъ осуществить что-либо подобное. Для этого требовалось соединеніе исключительныхъ благопріятныхъ условій, какое въ то время могло встрѣтиться очень рѣдко. Въ XVIII в. заграницу ѣздило не мало молодыхъ людей, «для пополненія своего образованія», но болѣе состоятельные изъ нихъ предавались большею частью праздной и шумной жизни въ большихъ, городахъ, проматывали тамъ нерѣдко цѣлыя состоянія и вывозили изъ чужихъ земель только свѣдѣнія о видѣнныхъ ими модахъ и увеселеніяхъ. Были, правда, и другаго сорта молодые люди, отправлявшіеся заграницу дѣйствительно для образованія, и многіе изъ нихъ принесли потомъ значительную пользу въ качествѣ академиковъ, профессоровъ и т. д., принявъ дѣятельное участіе въ пересаживаніи на русскую почву началъ европейскаго знанія, но почти всѣ они посылались заграницу прямо со школьной скамьи, изъ духовныхъ академій, корпусовъ, университета (какъ это было, напримѣръ, съ Ломоносовымъ, Тредьяковскимъ, Десницкимъ, Радищевымъ и др.) и имѣли задачею подготовленіе себя къ извѣстной профессія и обученіе въ тѣхъ или иныхъ иностранныхъ университетахъ, согласно данной имъ инструкціи. Получая обыкновенно скромныя средства и обязанные воспользоваться своимъ заграничнымъ пребываніемъ для изученія извѣстныхъ наукъ, они не имѣли ни времени, ни возможности знакомиться шире съ заграничною жизнью, вращаться въ литературныхъ сферахъ, разъѣзжать и собирать различныя наблюденія и впечатлѣнія. Въ болѣе подходящихъ условіяхъ находился Фонъ-Визинъ, который ѣздилъ за границу нѣсколько разъ во второй половинѣ XVIII вѣка (до Карамзина) и, какъ человѣкъ образованный и состоятельный, былъ вхожъ тамъ въ лучшее общество, знался и съ аристократіей, и съ литераторами, и, какъ писатель съ талантомъ и наблюдательностью, могъ составить интересныя замѣтки о заграничныхъ своихъ впечатлѣніяхъ и наблюденіяхъ. Тѣмъ не менѣе, въ его письмахъ интересны лишь остроумныя замѣчанія о темныхъ сторонахъ характера и жизни европейскихъ народовъ, да и то остроуміе автора часто сильно пересаливаетъ. Такъ, Лейпцигъ, напримѣръ, съ его знаменитымъ университетомъ, вызвалъ у Фонъ-Визина только замѣчаніе, что «ученость не родитъ разума»; итальянцы произвели на него впечатлѣніе, что всѣ они «злы безмѣрно и трусы подлѣйшіе»; у французовъ онъ нашелъ либо грубое невѣжество и суевѣріе, либо «наглость разума» и шарлатанство; относительно Кёнигсберга имъ было замѣчено только, что «улицы тамъ узкія, дома высокіе, набиты нѣмцами, у которыхъ рожи по аршину».

Исключительныя условія, соединявшіяся въ Карамзинѣ, какъ авторѣ Писемъ русскаго путешественнику, заключались отчасти въ свойствахъ его природы, отчасти въ особенностяхъ его воспитанія и развитія. По своей природѣ Карамзинъ отличался съ дѣтства, при выдающихся способностяхъ, значительною впечатлительностью и чувствительностью, на основѣ которыхъ, благодаря послѣдующимъ благопріятнымъ вліяніямъ, развилось горячее стремленіе къ усвоенію себѣ литературной образованности, усиленное стараніе въ выработкѣ легкаго, «пріятнаго» слога, наклонность къ увлеченію «прекраснымъ» и благодушный оптимизмъ, соединенный отчасти съ искреннею, отчасти съ искусственною сантиментальностью. Первоначальное воспитаніе Карамзина было, впрочемъ, такое же, какъ и у многихъ другихъ его современниковъ и сверстниковъ изъ среднепомѣстныхъ дворянъ; оно было также руководимо иностранцами, съ тѣмъ только отличіемъ, что Карамзинъ былъ воспитанъ не французами, а въ нѣмецкомъ пансіонѣ, и, притомъ, въ одномъ изъ лучшихъ въ то время, именно въ московскомъ пансіонѣ профессора Шадена (откуда онъ посѣщалъ и нѣкоторыя лекціи въ университетѣ). Дальнѣйшее кратковременное пребываніе его въ Петербургѣ, на службѣ въ гвардіи и затѣмъ, послѣ смерти отца, въ деревнѣ и въ Симбирскѣ, могло только способствовать развитію въ молодомъ человѣкѣ общительности и свѣтскости, хотя дружба съ И. И. Дмитріевымъ благопріятствовала и поддержанію интереса къ литературѣ. Настоящее литературное образованіе Карамзина началось съ тѣхъ поръ, какъ другъ его отца, отставной бригадиръ и ревностный масонъ, И. П. Тургеневъ, уговорилъ его ѣхать въ Москву и ввелъ его здѣсь въ общество извѣстнаго Новикова. Четыре года, проведенные подъ эгидою новиковскаго кружка, въ постоянномъ общеніи съ близкими къ Новикову «молодыми любословами», оказали громадное вліяніе на развитіе способнаго и впечатлительнаго юноши. Кружокъ Новикова преслѣдовалъ, какъ извѣстно, широкія просвѣтительныя задачи, содѣйствуя распространенію въ русскомъ обществѣ образованности и началъ разумной педагогіи, и призывая его къ филантропіи и нравственному усовершенствованію. Кружокъ издавалъ и распространялъ журналы, книги, учебники, заводилъ типографіи, книжныя лавки и публичныя библіотеки, открывалъ училища и приготовлялъ учителей для нихъ, привлекалъ къ себѣ молодыхъ способныхъ людей и давалъ имъ средства къ дальнѣйшему образованію и даже къ поѣздкѣ за грацицу, устраивалъ больницы и аптеки для бѣдныхъ, сближалъ людей различныхъ положеній и состояній во имя высшихъ цѣлей и проводилъ убѣжденіе въ необходимости стремиться къ осуществленію извѣстнаго нравственнаго идеала. Примкнувъ къ масонству, усвоивъ себѣ его символическіе знаки, странные обряды и тайныя собранія, а затѣмъ увлекшись мистицизмомъ и даже средневѣковымъ «испытаніемъ натуры вещей» и стремленіемъ къ отысканію «философскаго камня», кружокъ возбудилъ противъ себя насмѣшки, подозрѣнія и, наконецъ, преслѣдованія; но эта обрядовая и мистическая сторона кружка не въ состояніи заслонить другихъ сторонъ его дѣятельности и не можетъ лишить его значенія, какъ одной изъ замѣчательныхъ попытокъ къ пробужденію плодотворной и безкорыстной самодѣятельности въ средѣ русскаго общества XVIII вѣка. Мистико-масонскія стремленія далеко не поглощали собою всей дѣятельности кружка и занимали, главнымъ образомъ, высшихъ его представителей; прочіе же, а въ особенности привлеченные кружкомъ молодые люди, пользовались полною возможностью воспитывать себя для будущаго просвѣщеннаго служенія обществу и усвоивать себѣ болѣе или менѣе широкое литературное образованіе.

Карамзинъ былъ именно въ числѣ такихъ молодыхъ людей. Онъ вращался въ сферѣ масоновъ, посѣщалъ ихъ собранія, былъ вхожъ въ домъ вы. Трубецкаго и другихъ московскихъ баръ, друзей Новикова, сошелся близко съ А. А. Петровымъ, ученикомъ и почитателемъ профессора Шварца (мистика и масона, умершаго передъ самымъ пріѣздомъ Карамзина въ Москву), и съ А. М. Кутузовымъ, уѣхавшимъ послѣ того за границу въ качествѣ агента русскихъ масоновъ, но это вліяніе мистико-масонской атмосферы было только благотворнымъ для Карамзина, содѣйствуя превращенію его (по свидѣтельству Дмитріева) изъ беззаботнаго, свѣтскаго юноши въ «благочестиваго ученика мудрости съ пламеннымъ рвеніемъ къ усовершенствованію въ себѣ человѣка». Передъ отъѣздомъ за границу Карамзинъ откровенно заявилъ въ обществѣ Новикова, что, «не переставая питать уваженіе къ почтеннымъ членамъ его и признательность за ихъ постоянное доброе къ нему расположеніе, онъ, однако-жь, по собственному убѣжденію, принимать долѣе участія въ ихъ собраніяхъ не будетъ и долженъ проститься». Впослѣдствіи Карамзинъ говорилъ, что онъ никогда не могъ примириться съ таинственностью масонскаго ученія и съ его обрядами, «которые всегда казались ему нелѣпыми». Онъ воспользовался за то въ полной мѣрѣ всѣми тѣми благопріятными условіями, какія представлялъ ему повиновеній кружокъ, для литературнаго образованія и развитія. Благодаря Петрову, Карамзинъ ознакомился съ «литературными правилами» Баттё и Лессинга, вмѣстѣ съ нимъ онъ читалъ Адиссона, Боннета, Шекспира, Виланда и т. д., подъ его руководствомъ переводилъ съ нѣмецкаго и французскаго для Дѣтскаго Чтенія и вырабатывалъ свой литературный языкъ и художественный вкусъ. Кутузовъ, слушавшій вмѣстѣ съ Татищевымъ лекціи въ Лейпцигскомъ университетѣ, увлекавшійся тамъ Гельвеціемъ, а послѣ ставшій страстнымъ поклонникомъ Клопштока, переведшій его Мессіаду и вступившій въ близкія сношенія съ московскими масонами, тоже содѣйствовалъ, повидимому, болѣе литературному, чѣмъ мистическому развитію Карамзина, который былъ также обязанъ Кутузову укрѣпленіемъ своей мысли о поѣздкѣ за границу, гдѣ онъ надѣялся встрѣтиться съ своимъ другомъ и искалъ его потомъ въ Берлинѣ и Франкфуртѣ. Другое вліяніе на Карамзина шло отъ Ленца, нѣмецкаго поэта, друга Виланда, Гёте и Лафатера, одного изъ видныхъ представителей эпохи такъ называемыхъ «бурныхъ стремленій Германіи» (Sturm und Drang-Periode), еще юношей 16—25 лѣтъ получившаго извѣстность своимъ дѣятельнымъ участіемъ въ новомъ германскомъ литературномъ движеніи. Вынужденный удалиться по какимъ-то причинамъ (какъ говорятъ, вслѣдствіе неудачи въ любви и оскорбленнаго самолюбія) въ Россію и поселившись въ Москвѣ, Ленцъ нашелъ здѣсь пріютъ въ домѣ одного изъ членовъ новиковскаго кружка, познакомился съ Карамзинымъ, Петровымъ, но скоро впалъ въ меланхолію и, наконецъ, сошелъ съ ума и умеръ (въ 1792 г.). Ленцу былъ, повидимому, въ значительной степени обязанъ Карамзинъ своими обстоятельными свѣдѣніями о нѣмецкой литературѣ, ея современныхъ теченіяхъ и представителяхъ, своимъ, замѣчательнымъ по тому времени, пониманіемъ Шекспира, увлеченіемъ мирною швейцарскою свободой и т. под.

Благодаря всѣмъ этимъ вліяніямъ, Карамзинъ къ 22 годамъ могъ усвоить себѣ такое широкое литературное образованіе, какимъ рѣдко кто изъ русскихъ обладалъ въ то время и, вмѣстѣ съ тѣмъ, успѣлъ выработать себѣ сравнительно легкій языкъ и литературный слогъ, и заявить себя нѣсколькими печатными литературными трудами. Онъ перевелъ Юлія Цезаря Шекспира (съ французскаго перевода) и Эмилію Галотти Лессинга, — примѣчательный выборъ, такъ какъ оба эти произведенія, кромѣ своихъ художественныхъ достоинствъ, отличаются сочувствіемъ къ свободѣ и ненавистью къ тираніи. Онъ ознакомился обстоятельно съ нѣмецкою литературой и не только съ классиками: Клопштокомъ, Виландомъ, Гердеромъ, Гёте, Шиллеромъ, Лессингомъ, но и съ поэтами вродѣ Блейста, Маттмзона, Галлера, Рамлера, Бодмера, съ сочиненіями Лафатера, Мендельзона, Морица, Энгеля, Мейстера и т. д. Изъ французскихъ писателей ему были знакомы не только первоклассные, какъ Руссо, Вольтеръ, Боннетъ, Расинъ и т. д., но и такіе, какъ Сенъ-Ламберъ и Делиль, Жанлисъ и Мармонтель, Вернъ, а изъ старыхъ — Рабле, Монтанъ и др. Изъ англійскихъ, онъ особенно высоко цѣнилъ Шекспира, зналъ чуть не наизусть Стерна, просиживалъ ночи за Адиссопомъ, переводилъ изъ Томсона, былъ знакомъ съ Опытомъ о человѣкѣ Попа, съ поэмой Мильтона, одами Драйдена, Ночами Юнга, произведеніями Свифта, поэзіей Оссіана, романами Ричардсона, Фильдинга, Гольдсмита. Ему была извѣстна и тогдашняя періодическая литература: Берлинскій журналъ, англійскій Зритель, парижскій* Mercure de France; онъ читалъ (въ нѣмецкихъ переводахъ) Иліаду и Одиссею, имѣлъ даже за границей съ собою Энеиду, былъ знакомъ, какъ показываютъ его Письма, и съ другими древними писателями. По своимъ философскимъ воззрѣніямъ Карамзинъ былъ эклектикъ и оптимистъ, предпочиталъ «искать истину во всѣхъ системахъ, не привязываясь особенно ни къ одной изъ нихъ», признавалъ, что «жизнь есть первое счастье», что «изящныя искусства вліяютъ на счастье наше», и вѣрилъ, что «родъ человѣческій хотя медленно, но всегда приближается къ духовному совершенству» и истина, въ концѣ-концовъ, восторжествуетъ надъ ложью. Для характеристики Карамзина въ этотъ періодъ его жизни слѣдуетъ прибавить, что онъ не сочувствовалъ ни сатирѣ, ни критикѣ, полагая, что «лучше прибавить что-нибудь къ общему мнѣнію, чѣмъ заниматься его оцѣнкою», а также, что онъ не любилъ сухихъ и ученыхъ матерій и хотя относился вообще съ уваженіемъ къ наукамъ, но открыто сознавался, что былъ профанъ въ нихъ (наприм., въ естествознаніи) и что ему оставалось многое непонятнымъ въ философскихъ разсужденіяхъ, наприм., у Гердера. Философскимъ трактатамъ онъ предпочиталъ конкретную ихъ иллюстрацію. е Confession s Ж.-Ж. Руссо, Jugendgeschichte Шиллинга, Anton Reiser Морица, — замѣтилъ онъ въ одномъ изъ Писемъ, — предпочитаю я всѣмъ систематическимъ психологіямъ въ свѣтѣ". Тѣ же Письма доказываютъ, однако, что Карамзинъ весьма интересовался исторіей и читалъ Юма, Робертсона, Гиббона, Мабли, Монтескьё, что онъ имѣлъ понятіе о философскихъ системахъ Декарта, Лейбница, Канта, Маллебранша, о научныхъ заслугахъ Галилея, Коперника, Тихо-де-Браге, что онъ преклонялся предъ геніемъ Ньютона, читалъ Бюффона и признавалъ «натуральную исторію» за «достойнѣйшій предметъ любопытства человѣческаго». Послѣ литературы Карамзинъ интересовался наиболѣе искусствомъ, особенно страстно любилъ театръ, но умѣлъ цѣнить также живопись, скульптуру, музыку, вообще "се прекрасное и изящное, какъ оно понималось въ то время лучшими представителями западно-европейскаго просвѣщенія.

III. Карамзинъ за границей; содержаніе его «Писемъ».

Мысль о путешествіи за границу зародилась въ Карамзинѣ давно. «Сколько лѣтъ, — замѣчаетъ онъ въ первомъ своемъ Письмѣ, — путешествіе было пріятнѣйшею мечтой моего воображенія». Еще изъ пансіона Шадена онъ улеталъ мечтой въ Лейпцигъ, а позже бесѣды съ Кутузовымъ и Ленцомъ и знакомство съ иностранною литературой только укрѣпляли его въ стремленіи посѣтить важнѣйшіе центры европейскаго просвѣщенія и дополнить идеи, полученныя изъ книгъ, живыми впечатлѣніями на мѣстахъ. Давно задумавъ свое путешествіе, Карамзинъ имѣлъ достаточно времени къ нему подготовиться. Въ обширномъ смыслѣ, всѣ его занятія по изученію иностранныхъ языковъ и знакомству съ европейскими литературами были такою подготовкой, но онъ прочиталъ также лучшіе тогдашніе очерки Парижа, Англіи, Швейцаріи, Италіи, получилъ указанія отъ лицъ, жившихъ за границею, и заручился цѣлымъ рядомъ рекомендацій. Впослѣдствіи, сблизившись въ Швейцаріи съ Лафатеромъ, Боннетомъ и т. д., юнъ былъ снабженъ ими новыми рекомендаціями, которыя открыли для него, между прочимъ, «всѣ лучшіе дома въ Женевѣ» и дали входъ въ нѣсколько литературныхъ салоновъ Парижа.

Первоначально главнымъ предметомъ поѣздки Карамзинъ поставилъ себѣ столицы Франціи и Англіи. «Парижъ и Лондонъ, — говоритъ онъ въ одномъ изъ Писемъ, — два первые города въ Европѣ, были двумя фаросами (маяками) моего путешествія, когда я сочинялъ планъ его». Но послѣ его стала привлекать къ себѣ также Германія, съ ея столь знакомыми и любезными ему по книгамъ литераторами и учеными, и въ особенности — мирная Швейцарія, отечество Ж.-Ж. Руссо, Боннета, Лафатера, съ ея величественною, живописною природой и съ ея свободными и счастливыми гражданами. Имѣлъ онъ также въ виду «пробраться въ южную Францію 1789 г. (въ Московскомъ журналѣ) видно, что Карамзинъ былъ знакомъ съ Бюффономъ въ подлинникѣ и что онъ точнѣе понималъ нѣкоторыя мѣста и термины въ его Исторіи, чѣмъ какъ они были переведены академиками Руновскимъ и Лепехинымъ. Такъ, онъ указываетъ, напримѣръ, на несоотвѣтственность передачи терминовъ: classes — „статьи“, ordres — „семейства“, minéraux — „ископаемыя“, замѣчаетъ, что „семейство“ означаетъ въ натуральной исторіи не то, что „ordre“, и выражаетъ недоумѣніе, почему бы не употребить названій „классы“ и „минералы“, названіе же „ископаемыхъ“, по его мнѣнію, „скорѣе бы могло означать fossiles… Какже мы будемъ переводить eaux minéra les? къ тому же, минералы лежатъ и на поверхности земли, слѣдственно ископаемость не есть общій отличительный признакъ ихъ“. Все это — замѣчанія вполнѣ вѣрныя и русская наука усвоила потомъ указанные термины, какъ ихъ предлагалъ Карамзинъ, и видѣть прекрасныя страны Лангедока и Прованса», но поѣздка туда не состоялась, равно какъ не могла осуществиться и мысль, — впрочемъ, лишь случайно мелькнувшая у наго въ разговорѣ съ Виландомъ, — о поѣздкѣ въ Италію для осмотра разсѣянныхъ тамъ памятниковъ искусства и величавыхъ развалинъ древности. Всего болѣе Карамзинъ прожилъ въ Женевѣ (около 4-хъ мѣсяцевъ), въ Парижѣ (около трехъ) и въ Лондонѣ (тоже около трехъ), все же пребываніе его за границей продолжалось около 16-ти мѣсяцевъ, съ мая 1789 по конецъ сентября 1790 г..

Сначала Карамзинъ предполагалъ ѣхать изъ Петербурга моремъ до Данцига или Штеттина, но затрудненія съ паспортомъ заставили его отправиться сухимъ путемъ на Нарву, Дерптъ, Ригу, Митаву, Кёнигсбергъ, Данцигъ, Берлинъ. Отсюда онъ направился въ Дрезденъ, Лейпцигъ, Веймаръ, далѣе — чрезъ Франкфуртъ на Майнѣ, Дармштадтъ, Майнцъ, Страсбургъ — въ Швейцарію, гдѣ посѣтилъ Базель, Цюрихъ, Бернъ, сдѣлалъ нѣсколько экскурсій по горамъ и остановился въ Женевѣ. Пробывъ здѣсь зиму и посѣтивъ многія мѣста въ окрестностяхъ, Карамзинъ поѣхалъ въ Ліонъ, намѣреваясь направиться оттуда въ южную Францію, но раздумалъ и отправился въ Парижъ, пробылъ тамъ съ конца марта по іюль, переѣхалъ затѣмъ въ Лондонъ и въ концѣ сентября вернулся оттуда моремъ въ Петербургъ.