Современная французская молодежь (Добровольский) — ДО

I

Что такое представляетъ собою, въ духовномъ отношеніи, современная французская интеллигентная молодежь? Чѣмъ она живетъ, что думаетъ, къ чему стремится, какія нравственныя цѣли передъ собою ставитъ? Каковы ея вѣрованія, убѣжденія, упованія, идеалы? Насколько намъ извѣстно, всѣ эти вопросы почти совсѣмъ даже и не затрогивались нашею печатью, удѣляющею, однако же, не мало вниманія явленіямъ политической, общественной, литературной и научной жизни Франціи; а, между тѣмъ, они, эти вопросы, чрезвычайно интересны и сами по себѣ, и по своему отношенію къ ближайшимъ судьбамъ Французской республики, стоящей на передовомъ посту цивилизаціи. Обыкновенно говорятъ, — и говорятъ совершенно справедливо, — что на молодежи покоятся всѣ надежды страны. Смѣло можно утверждать, что какова сегодняшняя молодежь, таковъ въ значительной степени будетъ, по своему умственному и нравственному содержанію, и завтрашній день. Сегодня представители ея толпятся въ стѣнахъ университетовъ, поглощены профессорскими лекціями, учебниками, книгами, работаютъ въ кабинетахъ, лабораторіяхъ, библіотекахъ, живутъ болѣе или менѣе замкнуто и обособленно въ своей товарищеской средѣ; но завтра они сойдутъ со школьной скамьи, выступятъ активными гражданами на общественную арену, смѣнятъ собою теперешнихъ дѣятелей, предъявятъ къ жизни свои требованія, внесутъ въ эту жизнь свое внутреннее содержаніе, будутъ задавать тонъ въ политикѣ, въ сферѣ соціальныхъ отношеній, въ литературѣ, въ наукѣ, въ искусствѣ. Они разсѣются по всѣмъ областямъ мысли и практической дѣятельности, на все наложатъ рѣзкую печать своего генія, явятся въ роли руководителей общественнаго мнѣнія, будутъ въ извѣстной мѣрѣ направлять и рѣшать судьбы страны, будутъ «дѣлать исторію»… Въ виду всего этого, права ихъ на наше вниманіе не могутъ подлежать ни малѣйшему сомнѣнію.

Въ какомъ же направленіи складываются и формируются идеи и чувства теперешняго французскаго интеллигентнаго юношества? Чего ждать отъ университетской молодежи французскому обществу и народу? Посильный отвѣтъ на эти животрепещущіе вопросы мы и постараемся дать въ нижеслѣдующихъ строкахъ, причемъ намъ, для выполненія нашей задачи, нужно будетъ, прежде всего, выслушать и прокоментировать то, что говорятъ на этотъ счетъ сами французскіе студенты. А они на эту тему говорятъ и, притомъ, вещи чрезвычайно любопытныя.

Въ концѣ января прошлаго года, въ Парижѣ, въ одной изъ комфортабельныхъ залъ роскошнаго Maison des Étudiants, принадлежащаго Association des Étudiants de Paris, въ присутствіи многочисленной аудиторіи, состоявшей, по меньшей мѣрѣ, изъ пятисотъ человѣкъ (все студенты), происходила одна изъ обычныхъ въ ассоціаціи конференцій. Лекторомъ на этотъ разъ былъ студентъ словеснаго факультета, Генрихъ Беранже. Тема конференціи — La jeunesse intellectuelle et le roman franèais contemporain. Для насъ, въ виду предпринятой нами работы, конференція эта сказывается настоящимъ кладомъ, такъ какъ въ ней мы находимъ весьма недвусмысленно выраженное profession de foi современной французской интеллигентной молодежи; для читателей же нашихъ она, по всей вѣроятности, будетъ настоящимъ откровеніемъ.

II

«Въ романѣ, т.-е. въ художественномъ воспроизведеніи жизни, — сказалъ, между прочимъ, Беранже въ началѣ своей замѣчательной лекціи, — молодые люди жадно ищутъ ключа къ жизненной загадкѣ, къ тайнѣ чужихъ душъ и, въ особенности, къ тайнѣ своей собственной души. Въ виду этого, казалось бы, что наши новѣйшіе романисты прежде всего и съ особенною заботливостью должны были-бы постараться о томъ, чтобы начертать для этой интеллигентной молодежи достойный ея портретъ, который былъ бы, въ одно и то же время, вѣренъ и идеалу, и дѣйствительности, въ которомъ молодежь могла бы узнать себя и по которому пожелала бы формироваться. Великій писатель могъ бы создать при этомъ прекрасное произведеніе и такимъ образомъ оказать чрезвычайно благотворное вліяніе». И, однако же, ни одинъ изъ наиболѣе крупныхъ представителей Французской художественной литературы не выполнилъ этой благодарной задачи. Если знаменитые романисты въ произведеніяхъ своихъ и затрогивали по временамъ тему о людяхъ молодаго поколѣнія, то дѣлали это почти всегда мелькомъ, такъ сказать, мимоходомъ, да, къ тому же, и типы молодежи обрисовывались ими при этомъ исключительно съ одной только внѣшней стороны; въ душу же молодежи никто изъ нихъ никогда не заглядывалъ, эволюціею этой души не интересовался. Объясняется это, главнымъ образомъ, тѣмъ, что ни Гонкуръ, ни Золя, ни кто бы то ни было другой изъ корифеевъ французской натуралистической школы не былъ самъ студентомъ, въ точномъ значеніи этого слова, не дышалъ воздухомъ университетской среды, не переживалъ тѣхъ кризисовъ, черезъ которые проходили мысль и чувство юной интеллигенціи, а потому и не могъ изображать эту послѣднюю иначе, какъ только внѣшнимъ образомъ, по установившимся шаблонамъ, да по предвзятымъ, слишкомъ ужь упрощеннымъ теоріямъ. Только за самые послѣдніе годы, благодаря начавшейся реакціи противъ «натурализма» и возрожденію идеалистическихъ тенденцій въ литературѣ, на сцену выступили два молодыхъ романиста, Поль Бурже и Морисъ Барресъ, въ цѣломъ рядѣ художественныхъ монографій видимо носящихъ на себѣ автобіографическій характеръ, попытавшіеся явиться изобразителями и истолкователями души интеллигентной молодежи. Оба эти писателя, — къ слову сказать, далеко не одинаковаго достоинства, — рисуютъ намъ, однако же, типы не теперешней молодой интеллигенціи, а той, къ которой каждый изъ нихъ самъ принадлежалъ: отъ произведеній Бурже вѣетъ на насъ духомъ 70-хъ годовъ, произведенія же Барреса отдаютъ специфическимъ букетомъ годовъ 80-хъ. На этихъ двухъ писателяхъ, какъ на представителяхъ и выразителяхъ духа двухъ юныхъ поколѣній, предшествовавшихъ поколѣнію теперешнему, поколѣнію 90-хъ годовъ, Беранже и остановилъ вниманіе своихъ слушателей. Съ незаурядною силой анализа подошелъ онъ къ продуктамъ творчества названныхъ авторовъ, выбралъ изъ нихъ наиболѣе характерныя, типичныя черты, слилъ ихъ въ два цѣльные, живые образа, которые затѣмъ и сопоставилъ съ образомъ современнаго интеллигентнаго юноши, готоваго выступить на арену общественно-политической дѣятельности, лихорадочно работающаго надъ вопросами: куда идти, что дѣлать, зачѣмъ жить? — и вдумчиво взглядывающагося въ будущее. Результатъ талантливо сдѣланнаго сопоставленія получился въ высокой степени поучительный.

Въ какомъ свѣтѣ представляется намъ молодое поколѣніе 70-хъ годовъ, плотью отъ плоти котораго является самъ Поль Бурже, въ 1872 г. бывшій еще студентомъ École des Hautes Études, имѣвшій тогда всего двадцать лѣтъ и всецѣло жившій жизнью юношества Латинскаго квартала, — того самаго юношества, интеллектуальные типы котораго онъ, немного позднѣе, очерчивалъ въ своихъ произведеніяхъ? Это было глубоко-несчастное, отравленное жизнью поколѣніе, проникнутое мрачною меланхоліей и безнадежною тоской. Очень печально, съ душевною болью смотрѣло оно и на себя, и на окружавшую его дѣйствительность. Да и не могло оно смотрѣть иначе, не могло выработать бодраго взгляда на жизнь, создать себѣ жизнерадостное міросозерцаніе. Въ самомъ дѣлѣ, вѣдь, тогда только что ушли пруссаки, разгромившіе, растоптавшіе и принизившіе отечество. Одни изъ представителей тогдашняго молодаго поколѣнія, — тѣ, что постарше, — сами выстаивали, съ ружьемъ на плечѣ, на парижскихъ форпостахъ, сами бились съ врагомъ, отстаивая истекавшую кровью родину, сами проливали свою я вражескую кровь и угнетались развертывавшеюся передъ ними во всемъ своемъ безобразіи картиной кровавыхъ ужасовъ, гибели, смерти, разрушенія. А тѣ, что помоложе, смотрѣли и содрогались при видѣ того, какъ дождемъ сыпавшіяся на осажденный городъ непріятельскія бомбы несли съ собою опять ту же гибель, то же разрушеніе… А тамъ, тотчасъ послѣ борьбы съ внѣшнимъ врагомъ, — борьбы, окончившейся такъ унизительно, такъ позорно, — новая кровавая борьба, на этотъ разъ братоубійственная, борьба съ коммуной… Отчаянный бой «федералистовъ» съ «версальцами»… Парижъ, великій Парижъ, свѣточъ цивилизаціи, залитъ по колѣно кровью, гибнетъ въ пламени… Разгромъ коммуны… «Кровавая недѣля»… безпощадныя репрессіи, звѣрская расправа съ побѣжденными, безчеловѣчная бойня, массовые разстрѣлы… Если даже теперь, по прошествіи двадцати лѣтъ, намъ, людямъ, не имѣющимъ съ Франціей кровныхъ связей, при одномъ воспоминаніи объ этихъ неописуемыхъ ужасахъ жутко дѣлается и страшно за человѣка становится, то что же, спрашивается, должны были вынести и переиспытать сами французы, современники и очевидцы всѣхъ этихъ ужасныхъ дѣлъ и событій?! Что, въ особенности, должны были перечувствовать и пережить тѣ подростки и юноши, которые относятся къ интересующему насъ поколѣнію?! Какія убійственно-мрачныя, подавляющія впечатлѣнія должны были до краевъ переполнить ихъ душу, только что раскрывшуюся для «ощущеній бытія»?! Нашъ авторъ или, точнѣе, ораторъ не останавливается надъ всѣмъ этимъ, не ставитъ такихъ вопросовъ, ограничиваясь только бѣглымъ фактическимъ указаніемъ на характеръ тогдашней эпохи. Но вовсе не нужно быть и особенно тонкимъ психологомъ, чтобы понять, какъ эта эпоха должна была отразиться на молодомъ поколѣніи, какую глубокую, неизгладимую складку должна она была провести въ душѣ каждаго живаго и мыслящаго представителя молодежи того времени. Молодежь эта, — какъ и всякая другая, еще не оскопленная практикою жизни, — порывалась къ правдѣ, свѣту, свободѣ; мысль и чувство ея работали въ направленіи гуманитарныхъ идеаловъ; головы юношей полны были благородными, святыми мечтами о людскомъ равенствѣ, братствѣ, о царствѣ права, справедливости, мира, любви… И чѣмъ же отвѣтила дѣйствительность на эти порыванія къ свѣтлому идеалу, на эти высокія, чистыя, золотыя мечты? Рѣками пролитой человѣческой крови, наглымъ торжествомъ грубаго насилія, поруганіемъ всѣхъ божескихъ и человѣческихъ правъ, оргіей разнузданныхъ животныхъ страстей, всесокрушающимъ разливомъ человѣконенавистничества! Можно ли было, спрашивается, продолжать культивировать мечты о правѣ, справедливости, гуманности, когда въ окружавшей дѣйствительности безраздѣльно и безконтрольно господствовала одна только грубая физическая сила, когда свирѣпый кулакъ оказывался единственнымъ регуляторомъ человѣческихъ отношеній и побѣдоносно доказывалъ всѣмъ идеалистамъ, что гдѣ сила, тамъ и право? Можно ли было даже и помышлять о царствѣ мира, братства, любви, когда «люди-братья» съ бѣшеною злобой набрасывались другъ на друга, перегрызали другъ другу горло, какъ дикіе звѣри, когда воздухъ переполненъ былъ зловѣщими звуками вражды, ненависти, когда круговъ повсюду раздавались раздирающіе душу стоны, проклятія, скрежетъ зубовный?! Какою горькою, ядовитою насмѣшкой должны были въ ту пору звучать хорошія слова: братство, любовь, солидарность! И такая ужасная пора оказалась возможною во второй половинѣ XIX столѣтія, въ самый разгаръ цивилизаціи, въ моментъ грандіознаго, небывалаго еще прогресса знанія, науки, искусства! Да какой же, въ такомъ случаѣ, смыслъ и въ этой хваленой цивилизаціи, и въ этомъ прогрессѣ, если они не способствуютъ очеловѣченію людей, если они безсильны обуздать въ человѣкѣ звѣря! Да и настанетъ ли когда-нибудь это очеловѣченіе, возможно ли желанное царство гуманности, любви, братства людскаго? Любовь, братство… не пустыя ли все это слова? Не дѣтскія ли грёзы, разсѣевающіяся отъ соприкосновенія съ дѣйствительностью, всѣ эти мечтанія о свѣтломъ идеалѣ? Не созданіе ли ребяческой фантазіи и самый-то этотъ идеалъ? Да, да, — твердили про себя сверстники Бурже, раздавленные ужасами пережитыхъ ими страшныхъ дней, — все это пустыя, лишенныя всякаго реальнаго содержанія слова, все это — грёзы, фантазіи, обманчивые миражи — и ничего болѣе!… А по мѣрѣ того, какъ они все это твердили, взоръ ихъ все болѣе и болѣе тускнѣлъ, горячій энтузіазмъ, наполнявшій прежде ихъ души, погасалъ, смѣнялся холодомъ, гордо поднятыя головы свѣшивались на грудь, опускались обезсилѣвшія руки… Нѣжный цвѣтокъ широкаго, свѣтлаго общечеловѣческаго идеала захватило морозомъ — и онъ свернулся, поблекъ, умеръ… Возвратимся, однако, къ рѣчи нашего молодаго оратора.

Помимо всего вышесказаннаго, крушенію и замиранію широкихъ идеалистическихъ тенденцій въ тогдашней молодежи весьма сильно способствовали, между прочимъ, также и другія обстоятельства. Желая доискаться основныхъ причинъ того, почему дѣйствительность такъ возмутительно дурна, представители юной интеллигенціи того времени невольно оглядывались на недавнее прошлое Франціи, на вчерашній день французской исторіи — и находили тамъ позоръ второй имперіи, на убійственное, развращающее вліяніе которой Беранже вскользь, въ двухъ-трехъ словахъ, и указываетъ. Но мы и безъ него знаемъ, чѣмъ была вторая имперія и какое вліяніе оказала она на несчастную Францію. Пришелъ предпріимчивый бандитъ, подкрался, какъ тать въ нощи, къ народному самодержавію, упразднилъ его, перешагнувши при этомъ черезъ законъ и, не отступивъ предъ клятвопреступленіемъ, взялъ затѣмъ въ руки палку, силою заставилъ ошеломленную страну признать себя «спасителемъ» и повелителемъ, и началъ командовать. Страна, въ лицѣ ея «просвѣщенныхъ», «культурныхъ» классовъ, во всѣ глаза смотрѣла на счастливыя похожденія удачливаго бандита и на примѣрѣ этого послѣдняго училась тому, какъ надо устраивать свои дѣлишки. Урокъ, преподнесенный сверху, сводился къ апологіи успѣха. Законъ, право, честь, совѣсть, человѣческое достоинство, все это вздоръ, къ которому серьезно могутъ относиться только глупцы и на который давно бы пора махнуть рукой всѣмъ разумнымъ, практическимъ, «трезвенно» смотрящимъ на жизнь людямъ. Главное въ жизни — добиться успѣха во что бы то ни стало, какими-бы то ни было путями и средствами, по отношенію къ которымъ разборчивость является просто-на-просто глупостью. Успѣхъ все оправдываетъ, все санкціонируетъ. Передъ нимъ все преклоняется, потому что онъ даетъ силу, власть, изобиліе благъ земныхъ, — короче, все, что нужно для того, чтобы обезпечить себѣ въ сей юдоли полную чашу наслажденій. А, вѣдь, наслажденіе — единственная цѣль жизни; внѣ его, вѣдь, нѣтъ ничего, къ чему стоило бы стремиться. Какіе-то тамъ высшіе интересы, гражданскія доблести, идеалы?… Всѣ эти и имъ подобные пустяки тоже давнымъ-давно пора сдать въ архивъ. Они до добра обыкновенно не доводятъ, да и голодомъ съ ними насидишься… Идеалъ для понимающаго жизнь и умѣющаго жить человѣка, это — хорошій кушъ, это — теплое мѣстечко, это благоволеніе правящихъ и власть имущихъ сферъ, это — завлекательный боковой разрѣзъ въ одѣяніи пышной г-жи Шнейдеръ, подвизающейся въ роли Прекрасной Елены… А прочее — все вздоръ… И такъ, да здравствуетъ успѣхъ, да здравствуетъ наслажденіе жизнью!

Эта легкая, удобная, потакавшая всѣмъ низменнымъ страстямъ и вождѣленіямъ мораль, подъ подпѣвающіе звуки оффенбаховской оперетки, являвшейся символическимъ выраженіемъ всего тогдашняго режима, проводилась изъ Тюильри въ общество и усерднѣйшимъ образомъ культивировалась въ немъ второю имперіей, которая не безъ основанія смотрѣла на нее какъ на прекрасный презервативъ противъ «завиральныхъ» идей к какъ на вѣрнѣйшій залогъ внутренняго мира и спокойствія. Старанія въ этомъ направленіи увѣнчались полнымъ успѣхомъ: брюшные аппетиты взыграли, началась оргія всяческаго свинства. Проституціонная мораль пришлась, какъ нельзя болѣе, по плечу и по вкусу «культурнымъ» классамъ французскаго общества, представители которыхъ густою толпой хлынули на путь спекуляцій, наживы, обогащенія. Деньги, наслажденіе стали культомъ… Души продавались и покупались задешево. У лавочки режима, сыпавшаго золотомъ, происходила жестокая давка. Самый безстыдный канканъ чрезвычайно быстро завоевалъ себѣ полное право гражданства въ палатѣ депутатовъ, въ сенатѣ, на судейскихъ скамьяхъ, на прокурорскихъ трибунахъ, на профессорскихъ каѳедрахъ, въ публицистикѣ, въ литературѣ. «Культурная» Франція стала все больше и больше походить на одинъ сплошной, грандіозный публичный домъ, въ которомъ безъ малѣйшаго зазрѣнія совѣсти, среди бѣла дня, на глазахъ у всей Европы, совершались всевозможныя непотребства и въ которомъ честь, совѣсть, убѣжденія летѣли «кувыркомъ, кувыркомъ»… И все это длилось почти цѣлыхъ двадцать лѣтъ, причемъ деморализація расплывалась по странѣ какъ масляное пятно по бумагѣ. Само собою разумѣется, что все честное, чистое, живое въ нравственномъ отношеніи, что еще оставалось въ странѣ, должно было задыхаться въ этой душной, міазматической атмосферѣ, должно было, волей или неволей, уходить со сцены и уступать мѣсто самодовольному, торжествующему свинству. Характеры измельчали, убѣжденія размѣнялись на звонкую монету, таланты исчезли, — вѣдь, такіе злаки не произростаютъ въ свиномъ хлѣвѣ. Во всѣхъ сферахъ жизни и дѣятельности воцарилась пошлая посредственность, которая и наложила на все свою печать. Все принизилось, загрязнилось, источники духовной жизни стали изсякать, всякое творчество, за исключеніемъ канканно-опереточнаго, прекратилось. Въ систематически развращаемомъ обществѣ оказался полнѣйшій недостатокъ въ живыхъ силахъ, благодаря чему проституціонный режимъ и закончилъ свое существованіе банкротствомъ, естественнымъ и неизбѣжнымъ слѣдствіемъ котораго явилась катастрофа 70-го года.

Беранже не нарисовалъ передъ своими слушателями всей этой неприглядной картины жизни французскаго общества въ эпоху второй имперіи, онъ только, повторяемъ, мелькомъ указалъ на эту имперію, какъ на фактора, развратившаго Францію до мозга костей и весьма сильно поспособствовавшаго упадку духа интеллигентной молодежи 70-хъ годовъ. Какъ же, спрашивается, и чѣмъ именно поспособствовалъ онъ этому упадку? Имѣя въ виду все, только что сказанное нами о наполеоновскомъ времени, мы безъ труда найдемъ отвѣтъ на этотъ вопросъ. Вглядываясь въ развертывавшуюся передъ ея глазами картину того позорнаго времени, молодежь новой, уже республиканской, Франціи должна была, прежде всего и больше всего, поражаться не фигурою узурпатора, клятвопреступника, развратителя страны и виновника тѣхъ національныхъ бѣдствій, которыя, какъ мы видѣли, такъ убійственно въ нравственномъ смыслѣ отразились на юномъ поколѣніи, — нѣтъ, сверстниковъ и товарищей Бурже долженъ былъ поражать, главнымъ образомъ, тотъ общій фонъ, на которомъ вырисовывалась упомянутая фигура, то общество, которое обезпечило успѣхъ бандита, которое рукоплескало, преклонялось, распростиралось у ногъ этого злаго генія Франція. Это общество оказалось способнымъ дойти до полной утраты и забвенія человѣческаго образа, до послѣдней степени низости, подлости, всяческаго разврата, до безнадежнаго нравственнаго упадка. Оно съ величайшею готовностью потянулось къ злонамѣренно поставленному передъ нимъ корыту съ «жратвой», съ живѣйшимъ удовольствіемъ погрузилось въ уготованную для него грязь и, что всего ужаснѣе, барахтаясь въ этой грязи, чувствовало себя точно въ родной стихіи и оглашало воздухъ радостнымъ, самодовольнымъ хрюканьемъ. И это — «цвѣтъ» страны, высшіе, наиболѣе «культурные», «цивилизованные», «просвѣщенные» ея представители! И это — заправилы, распорядители и вершители судебъ народныхъ! Вѣдь, при видѣ того, чѣмъ было это общество, олицетвореніемъ какой мерзости оно являлось, тошно становится, дрожь (отвращенія охватываетъ!… Было, являлось? Такъ ли, полно? Можно ли говорить обо всемъ этомъ только въ прошедшемъ времени? Въ томъ-то и бѣда, что нельзя. Вѣдь, такимъ это общество было не сотни лѣтъ тому назадъ, а вчера, не могло оно за одну ночь существенно вмѣниться, не могли свиныя рыла въ такое короткое время преобразиться въ человѣческія лица. И они, дѣйствительно, не измѣнились, не преобразились, объ этомъ весьма краснорѣчиво свидѣтельствовало безчисленное множество фактовъ дѣйствительности 70-хъ годовъ. Дѣйствительность эта, несмотря на перемѣну декорацій на сценѣ, несмотря на смѣну второй имперіи третьей республикой, по существу своему, оставалась непосредственнымъ продолженіемъ и повтореніемъ того, что было и раньше, до 70-го года; она продолжала быть глубоко реакціонною во всѣхъ смыслахъ, угнетающею, отталкивающею. И вотъ, среди такой-то дѣйствительности, въ такомъ-то обществѣ, передъ которымъ безпристрастная исторія, несомнѣнно, поставитъ на своихъ страницахъ знакъ минуса, интеллигентная молодежь интересующаго насъ поколѣнія обречена была жить и дѣйствовать… Какая безрадостная, безнадежная перспектива раскрывалась передъ этою молодежью! Созерцаніе этой-то именно перспективы и должно было угнетающимъ, обезсиливающимъ, парализирующимъ образомъ вліять на духъ молодаго поколѣнія. Такъ мы понимаемъ ретроактивную роль эпохи второй имперіи въ процессѣ формированія міросозерцанія у тогдашнихъ представителей юной части интеллигентнаго французскаго общества. Да, если только мы вѣрно поняли его невысказанную, выраженную бѣглымъ намекомъ, мысль, такъ же, повидимому, понимаетъ дѣло и самъ Беранже, сдѣлавшій въ своей рѣчи указаніе на наполеоновское время.

Но если молодежь этого періода не находила опоры для своихъ идеалистическихъ тенденцій въ окружавшей ее живой дѣйствительности, то, быть можетъ, она могла найти ободряющіе нравственные стимулы въ сферѣ отвлеченной идеи, въ философіи, въ наукѣ? Въ величайшему сожалѣнію, не могла, слышимъ мы отъ юнаго Беранже. Дѣло въ томъ, что и въ философіи, и въ наукѣ давно уже произошла глубокая революція, результаты которой, по утвержденію нашего оратора, были весьма неблагопріятны для подъема духа мыслящей личности.

«Столь различные по своему происхожденію и столь противуположные по своимъ тенденціямъ кантовскій критицизмъ и англо-французскій позитивизмъ соединили свои усилія для того, чтобы разрушить абсолюты старой метафизики и чтобы поставить на мѣсто этихъ абсолютовъ, считавшихся безсмертными, ученіе объ универсальной относительности. Французская революція была ничѣмъ инымъ, какъ провозглашеніемъ абсолютнаго права на землѣ: она выставила, въ качествѣ непреложнаго и священнаго, тотъ принципъ, что всѣ люди братья, что всѣ они свободны и равны». Это была абсолютная метафизика, и вотъ эту-то метафизику и ниспровергъ кантизмъ въ союзѣ съ контизмомъ. «Да и сама наука, мало-по-малу овладѣвшая душами, стала провозглашать, что въ мірѣ существуютъ только одни законы и что желѣзная сѣть всеобщаго детерминизма охватываетъ весь міръ, какъ духовный, такъ и вещественный. Эти два новые принципа, — всеобщей относительности и всеобщаго детерминизма — сильнѣйшимъ образомъ поколебали прежнія идеи о свободѣ, объ абсолютномъ правѣ, о всемірномъ братствѣ, — идеи, которыя вдохновляли людей конца прошлаго вѣка, доводили ихъ до высочайшаго героизма и увлекали ихъ къ покоренію міра. Какъ столбы храма, падая, увлекаютъ въ своемъ крушеніи крышу, своды, священныя изображенія боговъ и самый божественный алтарь, такъ пали, вмѣстѣ съ этими абсолютами, которые назывались свободою и правомъ, и выводы разума, и сердечныя вѣрованія, и, вообще все зданіе прежнихъ моральныхъ идей». Кромѣ желѣзнаго закона нее ходимости, правящаго всѣмъ міромъ и совершенно недоступнаго человѣческимъ воздѣйствіямъ, нѣтъ ничего непреложнаго, ничего безусловно истиннаго, ничего такого, на что умъ могъ бы опереться, какъ на незыблемую опору. Истина и заблужденіе, добродѣтель и порокъ, добро и зло, все это оказывается относительнымъ, все это является естественнымъ неизбѣжнымъ результатомъ дѣйствія высшихъ міровыхъ силъ, не подлежащихъ человѣческому контролю. Фатально развертывается безконечная цѣпь причинъ и слѣдствій, и ни одного звена въ этой роковой желѣзной цѣпи, сковывающей жалкаго, безсильнаго человѣка, этотъ послѣдній не можетъ ни переставить, ни измѣнить по своему произволу. Все въ мірѣ идетъ такъ, какъ того безъапелляціонно требуетъ неумолимый, стихійный законъ всеобщей причинности, и человѣкъ, самъ всецѣло находящійся подъ властью этого закона, ничего съ даннымъ порядкомъ и ходомъ вещей на дѣлать не въ состояніи. Такова, по словамъ Беранже, была покорившая умъ философія детерминизма, — съ психологической точки зрѣнія, ошибочно понятаго и истолкованнаго, — прибавимъ мы отъ себя. Эта философія и замедлила наложить свою печать и на историческую науку, и на художественную литературу. Она дала о себѣ знать, прежде всего, въ произведеніяхъ Тэна, а затѣмъ и Ренана, тенденціями ея прониклись и романисты ставшей господствующею натуралистической шкоды — Флоберъ, брать; Гонкуры, а за ними и Золя, съ его подражателями и учениками. Смертельнымъ холодомъ вѣяло на молодежь отъ этой философіи, отъ этой исторіи, отъ этой литературы. Благодаря имъ, «нравственная энергія молодыхъ людей оказалась жестоко поколебленною, парализованною».

Каковъ же былъ конечный результатъ всѣхъ этихъ разнообразныя вліяній, — идейныхъ, историческихъ и бытовыхъ? Чрезвычайно прискорбный. Молодежь оказалась разбитою духовно, глубоко во всемъ разочаро ванною, ни во что не вѣрующею, обезсиленною. Сверху, изъ идейныя сферъ, лился на нее холодный, негрѣющій свѣтъ; окружающая дѣйствительность вызывала въ ней чувство отвращенія; жизнь представлялась ей жалкою, безсмысленною, пошлою, безцѣльною. Нѣтъ въ этой жизни ничего такого, чѣмъ бы стоило душевно заинтересоваться, къ чему бы стоило относиться хоть сколько-нибудь серьезно, на что бы можно было съ пользою и охотой затрачивать душевныя силы. Отсюда — глубокій пессимизмъ, дилетантизмъ, индифферентизмъ и, какъ логическій результатъ всего этого, узкій эгоизмъ, культъ своего собственнаго «я». Въ самомъ дѣлѣ, если жизнь окружающей среды такова, что не стоитъ въ ней принимать ни малѣйшаго участія, что нечего въ ней любить, нечему удивляться и поклоняться, то для мыслящаго человѣка остается только отвернуться душевно отъ этой жизни, уйти въ себя, замкнуться въ своемъ личномъ внутреннемъ мірѣ, жить только для самого себя, равнодушно смотря на жалкія перипетіи жалкой трагикомедіи, разыгрываемой жалкими актерами на жалкой житейской сценѣ. Къ этому дѣйствительно и пришли даже лучшіе представители молодежи 70-хъ годовъ, — представители, къ числу которыхъ, несомнѣнно, принадлежитъ и самъ Бурже; всѣ они превратились въ мрачныхъ пессимистовъ и эгоистовъ, изрѣдка утонченныхъ, деликатныхъ, изящныхъ, чаще же всего довольно грубыхъ и жесткихъ. Но это духовное дезертирство изъ жизни окружавшей ихъ среды, это обособленіе отъ міра, это сидѣніе «въ кельѣ подъ елью» не дало имъ. нравственнаго удовлетворенія, не сдѣлало ихъ счастливыми, — о, нѣтъ? Съ одной стороны, ихъ грызла тоска по утраченнымъ широкимъ, общечеловѣческимъ идеаламъ, а съ другой, порвавъ духовную связь со средой, они обрекли себя на полное безсиліе: вѣдь, человѣкъ животное общественное, внѣ тѣсной, живой связи съ общественнымъ организмомъ, изъ котораго онъ постоянно черпаетъ свою силу, неизбѣжно долженъ сохнуть, хирѣть, замирать… Несчастные дезертиры-эгоисты! Они вполнѣ, ясно сознавали свое всестороннее безсиліе, — безсиліе въ дѣйствіи, въ мысли, въ чувствѣ, — и жестоко мучились, страдали отъ этого сознанія, какъ это прекрасно видно на примѣрѣ всѣхъ молодыхъ героевъ романовъ Бурже. Некрасивое, въ нравственномъ смыслѣ, явленіе они, конечно, представляли собою, — что хорошаго въ самодовлѣющемъ эгоистѣ! — но они и" сами очень хорошо это знали, а потому и не помышляли любоваться собою, напротивъ, они отчетливо понимали глубокую ненормальность своего* нравственнаго существованія и расплачивались за это пониманіе душевною мукой, что и придаетъ имъ человѣчный, благородный характеръ. «Поэтому-то, несмотря на все остальное, — воскликнулъ Беранже, — мы и любимъ ихъ, признавая въ нихъ нашихъ братьевъ, братьевъ страдавшихъ, израненныхъ жизнью и не имѣвшихъ возможности излечиться отъ своихъ ранъ… Мы ихъ любимъ и отпускаемъ имъ ихъ грѣхи, потому что, въ сущности, они были только невольными наслѣдниками трагическаго прошлаго, потому что они приняли это наслѣдство съ глубокою меланхоліей, потому, наконецъ, что имъ и въ голову не приходило ставить себѣ въ заслугу, гордиться или извлекать для себя какую-либо пользу изъ ихъ нравственной болѣзни». Такими-то чертами обрисовываетъ и такъ оцѣниваетъ представитель современной молодежи, — видимо, одинъ изъ лучшихъ, — молодое поколѣніе 70-хъ годовъ. Послушаемъ теперь, что онъ скажетъ намъ о своихъ собратьяхъ годовъ восьмидесятыхъ.

III

Если при видѣ представителей того несчастнаго молодаго поколѣнія, къ которому относятся Бурже и герои его романовъ, мы испытывали тяжелое, болѣзненное чувство, смѣшанное съ состраданіемъ и сердечныхъ участіемъ, то, попадая въ среду представителей молодежи только что минувшаго десятилѣтія, мы начинаемъ прямо-таки задыхаться, насъ охватываетъ какая-то оторопь, мы ощущаемъ въ себѣ страстное желаніе закрыть глаза, зажать носъ, заткнуть уши, отвернуться и бѣжать прочь, безъ оглядки. Эти люди, — въ томъ видѣ, въ какомъ ихъ рисуетъ намъ Беранже, — совсѣмъ не походятъ на тѣхъ искалѣченныхъ жизнью и мучительно страдающихъ юношей, о которыхъ мы говорили выше. Отъ нихъ разитъ запахомъ тлѣнья, они представляютъ собою ничто иное, какъ гробы повапленные, съ такимъ внутреннимъ содержаніемъ, которое вызываетъ въ насъ невольную дрожь гадливаго отвращенія. Это — люди, имѣющіе теперь 25—35 лѣтъ и подвизающіеся, въ качествѣ дѣятелей, на сегодняшней политическо-общественной сценѣ. Идейнымъ выразителемъ я апологетомъ ихъ является ихъ сверстникъ, молодой, не особенно талантливый, но очень искренній романистъ Морисъ Барресъ, обратившій на себя вниманіе двумя очень характерными, по своему внутреннему смыслу, произведеніями — Sous Voeil des Barbares и Un Homme libre. Замѣтимъ тутъ же мимоходомъ, что Барресъ, кромѣ того, еще и политическій дѣятель, депутатъ, принимавшій дѣятельное участіе въ заговорѣ «браваго генерала» противъ республики и по горло перепачканный въ грязи буданжизма. Въ только что названныхъ произведеніяхъ своихъ, — носящихъ на себѣ несо* мнѣнный автобіографическій характеръ, — онъ съ поразительнымъ цинизмомъ раскрываетъ передъ читателями тайники своей и своихъ сверстниковъ мертвой души. Преодолѣемъ же наше инстинктивное отвращеніе къ мертвечинѣ и присмотримся къ тому, что такое представляютъ собою эти души.

На страницахъ своихъ произведеній Барресъ попытался дать портретъ родственнаго ему по духу современнаго «свободнаго человѣка», «интеллигента», живущаго подъ устремленными на него взорами «варваровъ». Но, прежде всего, кто такіе эти «варвары»? Это, видите ли, всѣ представители демократіи, это всѣ люди, серьезно относящіеся къ жизни и дѣятельно работающіе на всѣхъ поприщахъ труда, умственнаго и физическаго, это — весь народъ, вся трудовая масса, за исключеніемъ немногихъ избранныхъ, «интеллигентовъ» (intellectuels). Впрочемъ, даже и это опредѣленіе не совсѣмъ точно: «варвары», строго говоря, это — вся толпа, все общество, всѣ люди, все человѣчество, за исключеніемъ одною его, «интеллигента» (Барресъ — «интеллигентъ», конечно). А что такое «интеллигентъ»? О, это замѣчательнѣйшій экземпляръ человѣческой породы! Это — избранное, высшее существо, это — соль земли, это — перлъ творенія, это — ярко-сверкающій всѣми цвѣтами радуги алмазъ въ навозной кучѣ (т.-е. въ человѣчествѣ), это — тончайшая квинтъ-эссенція всяческой красоты, это — олимпіецъ, замирающій отъ восхищенія при созерцаніи своего величія и своего духовнаго совершенства и съ холоднымъ презрѣніемъ смотрящій на копошащуюся вокругъ него человѣческую толпу, на эту кучу жалкихъ червяковъ… Шапки долой передъ этимъ величественнымъ, лучезарнымъ образомъ! Однако… однако, кто же это сопричислилъ нашего «интеллигента» къ рангу олимпійцевъ, кто его превознесъ на такую головокружительную высоту надъ окружающимъ міромъ? Да онъ самъ себя сопричислилъ, самъ себя превознесъ. По какому праву? О, правъ на это у него, по его мнѣнію, болѣе чѣмъ достаточно. Какой, спрашивается, высочайшій аттрибутъ человѣческой природы? Несомнѣнно, конечно, свобода духа. Ну, такъ вотъ, онъ, «интеллигентъ», обладаетъ этимъ аттрибутомъ въ полной мѣрѣ. Въ то время, какъ жалкая людская толпа, жалкое человѣчество барахтается на землѣ, по рукамъ и по ногамъ связанное всяческими путами, всевозможными обязанностями, обязательствами и пр. и пр., онъ, «интеллигентъ», совершенно свободенъ, свободенъ рѣшительно отъ всего, свободенъ, какъ птица небесная, а потому и можетъ плавно и легко, не стѣсненный никакимъ безполезнымъ, затрудняющимъ движеніе, грузомъ, подняться подъ облака и парить надъ ничтожною толпой «варваровъ». Эта толпа, почти сплошь состоящая изъ совершенно безнадежныхъ глупцовъ и идіотовъ, сочинила доя себя какую-то мораль, играющую роль кандаловъ на ногахъ, выдумала какія-то нелѣпыя понятія о нравственномъ долгѣ, о нравственныхъ обязанностяхъ, по временамъ ставитъ передъ собою какіе-то «святые» идеалы и стукаетъ передъ ними лбомъ объ землю, изнываетъ надъ какими-то «вопросами», безсильно доискивается, — о, sancta simplicitas! — Какихъ-то высшихъ цѣлей существованія, какого-то высшаго смысла жизни… Какъ все это глупо!… Какъ же, въ виду всего этого, ему, «интеллигенту», не сознавать своего неизмѣримаго превосходства надъ всѣми этими слѣпорожденными, надъ всѣми этими кротами? Какъ ему не презирать ихъ, — ему, орлу, порвавшему всѣ путы, не знающему никакихъ стѣсненій, эмансипировавшемуся отъ какихъ бы то ни было нравственныхъ «долговъ» и «обязанностей», вырвавшемуся изъ клѣтки на волю и высоко парящему надъ житейскимъ болотомъ? Ему не изъ-за чего волноваться" не надъ чѣмъ изнывать, нечего доискиваться: онъ постигъ истину, онъ уловилъ смыслъ существованія, онъ знаетъ цѣль своей жизни. Онъ знаетъ, а они, жалкіе «варвары», не знаютъ, — и вотъ, это-то именно знаніе и ставитъ это такъ безконечно-высоко надъ толпой и оправдываетъ его презрѣніе и этой толпѣ.

Какъ и все геніальное, придуманное «интеллигентомъ», рѣшеніе всѣхъ жизненныхъ вопросовъ оказывается удивительно простымъ. Это рѣшеніе Цѣликомъ сводится къ очень коротенькому, по весьма выразительному словечку — «я». Это «я» только одно и реально, кромѣ его ничего не существуетъ для личности, оно есть единственная цѣль личной жизни; весь окружающій міръ имѣетъ для человѣка интересъ, смыслъ и цѣну ровна постольку, поскольку онъ служитъ этому «я», этому богу, помимо котораго нѣсть никакихъ другихъ боговъ. Въ интересахъ и хотѣніяхъ «я» заключается весь — и единственный — законъ, выше котораго нѣтъ и быть не можетъ никакихъ законовъ. Неустанно культивировать это «я», какъ можно полнѣе удовлетворять его аппетитъ, развивать его способности къ наслажденію, доставлять ему возможность переживать maximum желательныхъ для него ощущеній, — вотъ къ чему должна сводиться вся активная жизнь «интеллигента». Если при этомъ хотѣнія «я» придутъ въ коллизію съ интересами другихъ людей или всего общества, — tant pis для этихъ интересовъ, такъ какъ «интеллигентъ», не задумываясь и не колеблясь, принесетъ ихъ въ жертву на алтарь своего бога, если только это окажется возможнымъ. Да и странно было бы ему задумываться, колебаться, останавливаться передъ средствами для достиженія его цѣли: вѣдь, служа своему богу, онъ все можетъ дѣлать, все считаетъ для себя дозволеннымъ! Вѣдь, окружающій міръ на то исключительно только и пригоденъ, чтобы пользоваться имъ, чтобы утилизировать его въ интересахъ собственнаго «я»! Пользуемся же мы, въ видахъ удовлетворенія нашихъ нуждъ и потребностей, живыми созданіями Божьими: однихъ изъ нихъ мы заставляемъ возить себя, другихъ стрижемъ для полученія шерсти, съ третьихъ сдираемъ шкуру, нужную намъ для приготовленія одежды и обуви, четвертыхъ убиваемъ и кладемъ въ супъ, жаримъ подъ всякими соусами… Такимъ же точно образомъ и съ такимъ же легкимъ сердцемъ считаетъ себя вправѣ относиться къ окружающей его людской толпѣ и то высшее существо, которое гордо называетъ себя «интеллигентомъ». Правда, и представители толпы, и презрѣнные «варвары», не уловившіе своимъ умомъ великой тайны жизни, тоже сплошь и рядомъ дозволяютъ себѣ очень большую свободу отношеній къ окружающей средѣ; но, не обладая тою «истиной», которая извѣстна «интеллигенту» и при свѣтѣ которой они сами для себя могли бы теоретически обносновать и оправдать свои «свободныя» дѣянія, они обыкновенно смущаются, иногда самоугрызаются, нерѣдко даже каются и, вообще, ведутъ себя самымъ безтолковымъ образомъ. Совсѣмъ другое дѣло — «интеллигентъ»: что бы онъ ни дѣлалъ, онъ всегда считаетъ себя безусловно-правымъ, что сообщаетъ ему удивительную самоувѣренность, душевное спокойствіе, дѣлаетъ его духовно-сильнымъ и возноситъ его, въ его собственныхъ глазахъ, на недосягаемую для обыкновенныхъ смертныхъ высоту. Онъ — единственный, верховный судья своихъ поступковъ, — судья, всегда самъ себя оправдывающій, и до нравственнаго суда, до приговоровъ окружающей его среды ему нѣтъ ни малѣйшаго дѣла. Въ сущности, онъ до та, кой степени переполненъ сознаніемъ своего превосходства надъ окружающими, такъ доволенъ собою, такъ поглощенъ заботами о своемъ «я», что становится совершенно индифферентнымъ къ средѣ; мало того, онъ, пожалуй, готовъ былъ бы облить всю эту среду керосиномъ и поджечь, — это доставило бы еще неизвѣданное ощущеніе его «я». Но, къ сожалѣнію, сдѣлать ему этого нельзя: внѣшній міръ ему нуженъ для питанія и ублаготворенія того же драгоцѣннаго «я», — безъ него онъ обойтись никакъ не можетъ. А потому, хотя онъ и относится съ полнѣйшимъ презрѣніемъ къ обществу, среди котораго бросила его судьба, но изъ общества этого онъ не бѣжитъ, не уединяется отъ него, не садится въ «келью подъ елью»… Таковъ «интеллигентъ».

Мы набросали эту характеристику подъ живымъ впечатлѣніемъ отъ самыхъ подлинныхъ цитатъ изъ произведеній Барреса, которыя Беранже приводилъ въ своей рѣчи (самихъ этихъ произведеній мы, къ сожалѣнію, подъ руками въ данную минуту не имѣемъ), а также и подъ вліяніемъ знакомства съ кое-какими другими продуктами современнаго французскаго художественнаго творчества, о которыхъ мы скажемъ слова два ниже. Что касается упомянутыхъ сейчасъ выдержекъ изъ писаній Барреса, то вотъ для примѣра нѣкоторыя, наиболѣе характерныя изъ нихъ; въ виду ихъ читатель получитъ возможность судить, насколько сдѣланная нами выше характеристика вѣрна.