Остров заката (Дымов) — ДО

ОСТРОВЪ ЗАКАТА.

(Дневникъ доктора Шорма-старшаго.)

Повѣсть.

Посвящаю моей женѣ.

I.

Волны культурной жизни замираютъ здѣсь у песчаныхъ страницъ этого острова. Именно страницъ. Когда настаетъ отливъ, ровная, покойная, смиренная площадь — какъ чистая страница — появляется подъ, небомъ. Сотни тысячъ мелкихъ раковинъ, морскихъ звѣздъ, студенообразныхъ медузъ, покорно умирая, пишутъ на песчаныхъ страницахъ отлива свою незамѣтную смерть. Никто тамъ — въ культурной жизни — не интересуется этимъ. Дважды въ сутки — потому что такъ складываются законы тяготѣнія — умираютъ выброшенныя на влажный берегъ сотни тысячъ животныхъ, чья странная жизнь намъ совершенно неизвѣстна. Раскрытыя, словно въ мученіяхъ, раковины, какъ письмена, усѣяли песчаную страницу; между скользкими, обросшими водорослями камнями копошатся безобразные, какъ кошмаръ моря, широкіе злые крабы и морскіе раки.

Когда отливъ приходится на денные часы при солнцѣ, при совершенно голубомъ небѣ, при низкой тишинѣ — хочется плавно повторять про себя: «глубо-окій отливъ, глубокій». Можетъ быть, одновременная нѣмая смерть сотенъ тысячъ животныхъ создаетъ эти густыя полновѣсныя минуты великаго затишья, когда въ золотыхъ теплыхъ, пахнущихъ солью, пространствахъ, четкими, темными, важными ударами пульсируетъ сердце.

Я одинъ среди дюнъ, песчанаго овса и своихъ мыслей. Нѣтъ: даже не мыслей… Я говорю длительно и строго, какъ молитву:

— Глубокій отливъ, глубокія минуты.

Мое лицо серьезно — нѣтъ, это не мысли.

Темными четкими важными ударами моего сердца уносится время. Золотой кулакъ солнца разжимается, вѣетъ милой прохладой; приближается море.

Сейчасъ появится высокій молодой человѣкъ въ синемъ костюмѣ съ женщиной. Вечеръ.

II.

Насъ здѣсь на островѣ не много, и всѣ мы — мужчины и женщины — приблизились къ тому возрасту, когда дорога нашей жизни уже наклонилась, ростъ тѣла остановился, и нечаянное пораненіе на кожѣ заживаетъ медленно, оставляя рубецъ.

Вотъ, вотъ кто-то возьметъ и повернетъ мое лицо къ закату.

Мнѣ исполнилось тридцать пять лѣтъ. Это мое послѣднее лѣто. Сейчасъ закончится молодость.

Передъ самымъ своимъ отъѣздомъ я встрѣтилъ ее. Нечаянно въ случайномъ обществѣ, въ вечеръ, который, казалось, ничего не сулилъ.

Она не прислала мнѣ своей карточки, и я плохо вспоминаю ея лицо. Но такъ лучше. Память, какъ художникъ, дѣлаетъ выборъ впечатлѣній, останавливается на одномъ, вычеркиваетъ другое, и въ душѣ вырастаетъ странный образъ — присмотритесь: вырисовывается блѣдная смертная дорогая, безконечно дорогая рука; или странно видятся глаза, одни только глаза — синій бѣлокъ съ чернымъ зрачкомъ; или — это еще страннѣе! — вспоминаются легкія манящія движенія тѣла, которое само не удержано памятью.

Изъ туманнаго облака-привидѣнія, какимъ она теперь мнѣ кажется, выдѣляются ея волосы густые и нѣжные съ измѣняющимся цвѣтомъ (узелъ на темени былъ гораздо свѣтлѣе, казался фальшивымъ); верхняя губа, неправильно приподнимающаяся въ кривой улыбкѣ, говорила… я потомъ понялъ о чемъ. Хорошо помню, какъ она ставила ноги, широко, красиво развертывая носки. Еще всматриваясь, вижу высокій ростъ съ покатыми, вѣроятно красивыми плечами, простую, вродѣ велосипедной, шапочку и непріятно-гибкіе пальцы. И покрывая все, ярко и близко — вотъ протянуть руку — вижу темные, немного выпуклые, должно быть скрытные, дорогіе смертные, безконечно дорогіе глаза.

…Что въ нихъ, въ глазахъ человѣческихъ, которые такъ жгуче волнуютъ, что не жаль жизнь, жизнь отдать — пусть взглянули бы только? Какая сила, Божія или Дьяволова въ этихъ странныхъ живыхъ, у краевъ срѣзанныхъ эллипсахъ? Не глядитъ ли кто-то другой — не человѣкъ уже — изъ-за раздвинувшихся вѣкъ? Какъ будто здѣсь у самаго мозга прорвалась густая завѣса матеріи — и въ образовавшіеся провалы сквозитъ уже что-то иное, нездѣшнее.

Чужіе глаза запоминаются до самаго послѣдняго проблеска сознанія, когда дѣти брезгливо и испуганно стоятъ у постели, и жена съ застывшимъ лицомъ глядитъ, не плачетъ. Кто знаетъ, можетъ быть, и дальше, когда уже потухло сознаніе и чей-то торопливый шопотъ въ сосѣдней комнатѣ говоритъ: «свѣчу, зажгите свѣчу» — все ближе и ближе запомнившіеся глаза — ширятся провалы, рвется завѣса, и мы уходимъ.

Я не могу забыть этого ранняго утра тамъ, въ Городѣ, въ апрѣлѣ, когда съ сѣвера уже подступили бѣлыя ночи.

Въ гостиной досказанъ послѣдній анекдотъ. Давно пора разойтись.

— Настроенія! Давайте дѣлать настроеніе! — говоритъ мой другъ В. К—ъ и тушитъ электричество.

За запотѣвшимъ, тоже неспавшимъ окномъ стала видна долгая, уже синѣющая улица; у нашего подъѣзда стоитъ рядъ извозчичьихъ дрожекъ, ждетъ. Я закрываю глаза на одну секунду, не перестаю все слышать, и уже мнѣ снится. Такъ бываетъ послѣ безсонной ночи. Мнѣ снится совершенно мокрый лѣсъ, на голыхъ черныхъ вѣтвяхъ висятъ сережки. На проѣзжей дорогѣ, гдѣ бѣжитъ мутная холодная вода, стоитъ она — Шапочка, такъ случайно встрѣченная, и смотритъ. Она смотритъ въ другую сторону, но я знаю: это она ждетъ меня. Значитъ: все время, пока въ гостиной говорили и шутили, она тамъ стояла безъ шубки съ прищуренными глазами и ждала? Я открываю глаза — прошло всего полторы секунды — и вижу Шапочку у двери въ углу; она разговариваетъ съ кѣмъ-то, не глядитъ на меня, но, мнѣ кажется, видитъ. Лицо ея теперь въ утреннихъ сумеркахъ прекрасно, необыкновенно честно. У меня бьется сердце, я громко смѣюсь и даже не стараюсь объяснить чему.

Мы ѣдемъ, я провожаю ее домой. Ночь ушла, оставивъ у желѣзныхъ палисадниковъ, у воротъ и скамеекъ сквера скомканныя бумажки. Хорошо ѣхать, положивъ руку на упругія милыя бедра рядомъ сидящей дѣвушки, переспрашивать о завтрашнемъ, т.-е. сегодняшнемъ свиданіи, нагибаться къ поблѣднѣвшему лицу, смотрѣть на брови, слишкомъ далеко раздвинутыя.

— Да? Не опоздаете? Да?

У воротъ будитъ спящаго дворника жрица свободной, т.-е. безрезультатной любви. Потомъ проходитъ поэтъ, воротникъ его пальто поднятъ, онъ видѣлъ кусочекъ жизни и убьетъ его стихотвореніемъ.

Я закрываю глаза отъ усталости и блаженства, вижу: въ мокромъ лѣсу у самой канавы громко поютъ двѣ птицы, иволги-самцы: «прилетѣли!». Между деревьями быстро сладостно мелькая, бѣжитъ ускользая Шапочка. И уже это не деревья, а стулья, разбросанные въ опустѣвшей гостиной, и на клавишахъ раскрытаго піанино сохнетъ вѣточка ландыша. Я раскрываю глаза, немного удивляюсь, что одинъ, мой извозчикъ покачиваясь спитъ, и мы тихо плывемъ по долгой улицѣ.

Ночь кончилась, входитъ день. И всѣ на землѣ — растенія, люди и животныя — начали отбывать жизнь.

…Поэтъ тихо входитъ въ свою комнату, воротникъ его пальто поднятъ. Запыленныя за зиму гардины позолотились лучами апрѣльскаго молодого солнца; онъ садится какъ былъ: въ шляпѣ и пальто и на обратной сторонѣ вчера полученной телеграммы начинаетъ стихотвореніе.

III.

Утромъ мы встрѣчаемся на прогулкѣ всѣ, но не говоримъ для чего мы здѣсь. Госпожѣ Финкельманъ искренно кажется, что она здѣсь для лѣченія. То обстоятельство, что насъ лѣчащихся такъ мало, ее нисколько не удивляетъ: сезонъ де окончился. .

Она говоритъ:

— Я это дѣлаю не ради эстетики, а потому, что у меня ожирѣніе сердца. То-есть, можетъ развиться… Утромъ я пью натощакъ стаканъ воды… Я люблю больше холодъ, чѣмъ жаръ… Я не ѣмъ ростбифа… Что меня касается, то я не хожу въ оперу…

Она говоритъ только о себѣ — что любитъ и что ѣстъ. Хотя никто ее не спрашиваетъ. Эта толстая добродушная, неглупая женщина — странное существо. Она ходитъ по свѣту и пожираетъ: телятъ, мужчинъ, огурцы. Это огромная исправная, великолѣпно снаряженная машина надвигается на предметы, на формы, уничтожаетъ ихъ, творитъ новыя. Страшная мѣшалка въ мѣсивѣ матеріи.

Г-жа Финкельманъ изъ Минска, жена присяжнаго повѣреннаго, не подозрѣваетъ своего назначенія. Конечно, она уважаемая дама, конечно, она каждый годъ бываетъ въ заграничномъ курортѣ, пудрится и носитъ тяжелыя брилліантовыя серьги, которыя прорѣзали въ ушныхъ мочкахъ длинныя щели.

Но страшные зубы машины дремлютъ въ ней, всегда готовые раскрыться, всегда голодные. У нея пятеро дѣтей, они зовутъ ее нѣжно «мамочка», пишутъ сюда письма. Но эти дѣти вырваны у сѣдѣющаго, молчаливаго унылаго мужчины, ея мужа, у десятка телятъ, сотенъ курицъ, утокъ, у деревьевъ, у огурцовъ и яблокъ, потому что все это она пожрала. Трудно даже перечислить сколько разнообразныхъ жизней убито г-жей Финкельманъ изъ Минска для того, чтобы могли появиться ея пятеро дѣтей!

Я гляжу на эту толстую здоровую, самодовольную женщину и думаю, что теперь она устала, старѣется, у нея развивается ожирѣніе сердца. Страшная машина жизни начинаетъ разваливаться, зубы притупились, она скоро сдѣлается безвредной.

— Докторъ, — спрашиваетъ она меня и поводитъ голубыми, на выкатѣ, такими невинными, такими обычными глазами: — докторъ, можно мнѣ купаться? Я такъ люблю морскія купанья.

Я говорю, что можно, хотя при слабомъ сердцѣ это, конечно, вредно. Но пусть скорѣе разрушается страшная машина, вѣчно рождающій аппаратъ, мощная мѣшалка въ мѣсивѣ жизни, — жена присяжнаго повѣреннаго г-жа Роза Ѳедоровна Финкельманъ изъ Минска.

IV. Лѣсъ.

Весь юго-западъ нашего острова покрытъ лѣсомъ. Если войти въ него весной, въ робкій день, сейчасъ же послѣ города, гдѣ театры и женщины съ раздвинутыми прибранными бровями, то дѣлается стыдно. Думаешь: какъ же такъ? Цѣлая зима ушла и все такое — а вотъ здѣсь лѣсъ. Лѣсъ. Все время онъ здѣсь. Должно быть, осуждаетъ все, что тамъ, въ городѣ. Ахъ, стыдно за все, что было зимою.

Стоятъ деревья, какъ тихіе мудрецы, какъ успокоившіяся души, и въ строгомъ медленномъ созерцаніи совершается ихъ жизнь.

Въ растеніяхъ тихо и величаво замираетъ долго блуждавшая жизнь. Можетъ быть, въ одежду изъ коры, въ извивающіеся, темные глухіе корни вселяется душа человѣка, прежде бывшая животнымъ? И дремлетъ тамъ подъ небомъ въ открытомъ воздухѣ вмѣстѣ съ росой и гусеницами?

Въ цѣпенѣющій сонъ столѣтій погружается тогда духъ; смутно доходятъ отзвуки внѣшняго міра: вотъ выглянуло солнце, вотъ внизу глубоко за пластомъ глины бьется пульсомъ подземная вода, вотъ наклонилась земная ось къ зимѣ… Исчезъ огненный рычагъ сознательной жизни — Страданіе — и растеніямъ открылось то, что выше сознанія и разума и чувства: ощущеніе космоса и его дыханія. Глубокое созерцаніе — удѣлъ мудрецовъ, превысившихъ Страданіе — охватываетъ ихъ желанной полунирваной.

Тихо свершается въ древесномъ тѣлѣ обмѣнъ веществъ, дни и ночи, лѣта и зимы слѣпымъ эхомъ отзываются въ ихъ долгомъ сонномъ существованіи. Время почти замерло, замерли чувства, угасли желанія, и длинный, длинный рой мыслей, обременяющій мозгъ человѣка неизбѣжнымъ наслѣдіемъ предковъ, остался по ту сторону, сброшенъ, сброшенъ навсегда… надолго?… Закончился кѣмъ-то предопредѣленный кругъ и — вотъ деревья, вотъ лѣсъ на землѣ.

Сонное царство, счастіе достигнутое. Проносится вѣтеръ, проносятся годы, исчезаютъ, срываясь, столѣтія. И когда луна восходитъ надъ лѣсомъ, кажется, что ко всѣмъ намъ — соснамъ, елямъ и вербамъ — приходитъ давно желанный любовникъ и зоветъ и обѣщаетъ. Зерна небытія разбрасываетъ луна по землѣ — по землѣ, гдѣ все заковано въ смерть и преемственность, гдѣ всѣ чужды, одиноки, не знаютъ зачѣмъ и для чего посланы на огороды, въ дома и театры и маленькія станціи желѣзныхъ дорогъ.

Лѣсъ, это хоръ успокоившихся душъ. Это, если хотите — загробная жизнь наша. Философъ дѣлается сосной, проститутка — вербой или осиной и т. д.

Это вовсе не странно то, что я говорю, и есть обѣщанія и предчувствія такой жизни. Ночью, когда мы спимъ, мы похожи на деревья. И живемъ и не живемъ. Не умерли, но свободны отъ Страданія, отъ разума также. Какъ бы ускользнули отъ Времени.

Солнце заслоняетъ отъ насъ небытіе, Великій Праздникъ. Оттого ночь такъ желанна. Оттого въ тѣни, когда исчезаетъ солнце, насъ охватываетъ сонъ.

Выползаютъ тѣни и всѣ вмѣстѣ сливаются въ темную желанную прежнюю, какую-то прежнюю ночь. И у нея во лбу луна… Медленно, какъ замерзающій ручей, катится потокъ времени. Исполняется чье-то дальнее обѣщаніе. И вотъ на всю землю, на дома и людей, на рыбъ и животныхъ надвигается Духъ лѣса и зачаровываетъ. Все живое обращается въ деревья съ ихъ темнымъ цѣпенѣющимъ созерцаніемъ, съ ихъ тихимъ сномъ, куда глухо стучится внѣшняя жизнь.

Ночью мы не одиноки. Только ночью не одиноки. Духъ лѣса — Великій Зеленый Духъ — преддверіе небытія — принялъ насъ въ свое лоно; надъ нами звѣздное небо, надъ нами глазъ ночи — луна. Смутно сквозь сказки тѣней чуемъ какъ стучится смерть, т.-е. то самое, что здѣсь зовется жизнью: свѣтъ, сознаніе. Это въ столовой звонко бьютъ старинные часы и кто-то стонетъ за стѣной.

Проснулись. Солнце. И необходимость, неизбѣжность существованія, и круги времени и пространства, словно петли, сторожатъ насъ у измятаго изголовья и, какъ только открываемъ глаза, бросаются на насъ, начинаютъ пожирать.

Лѣсъ далеко тамъ гдѣ-то на окраинѣ, за полями и рѣкой. Мы проснулись здѣсь, на землѣ отъ Долгаго Сна, говоримъ толстой, добродушной, неглупой женщинѣ: «мамочка», пишемъ ей письма, когда она въ отъѣздѣ…

День накидываетъ на насъ смертную петлю. Вотъ уже принесли газету.

V.

Письмо отъ нея.

«…14 іюля. Ночь.

«Я сижу одна въ комнатѣ, окно закрыто. Мнѣ кажется, если я выйду на улицу, то за угломъ непремѣнно встрѣчу васъ, васъ, который поцѣловалъ мое сердце.

«Мои обѣ голыя руки на столѣ. Я поднимаю то одну, то другую и цѣлую ихъ долго съ закрытыми глазами. Я говорю имъ: милыя руки, сестры мои, вы привели его ко мнѣ, онъ любитъ васъ, вы отдали его мнѣ, милыя мои сестры. Онѣ руки раньше были моими, только моими, и потому я не видѣла ихъ красоты, не думала о нихъ, но теперь онѣ ваши — наши общія — и я любуюсь ими каждый вечеръ и утромъ, когда никто не видитъ. Если кто-нибудь пройдетъ мимо окна, онъ увидитъ высокую дѣвушку, стоящую среди комнаты и медленно цѣлующую свои голыя руки. Что же онъ скажетъ? Онъ скажетъ: „она любитъ“. А вдругъ вы придете — вы вѣдь знаете мое окно — подойдете неслышно и скажете: „она любитъ меня“.

Зачѣмъ вы далеко уѣхали?»

Она подписывается такъ, какъ я ее называю — «Шапочка». Почеркъ у нея правильный, крупный, четкій — даже какъ бы непріятно четкій, мужской. Ея письма я читаю три раза: сначала бѣгло тутъ же на порогѣ или на улицѣ, гдѣ письмо застанетъ, потомъ тихо и внимательно на берегу или въ дюнахъ. И на другой день утромъ въ послѣдній разъ. Собственно тогда я уже хороню его.

«Милыя руки, сестры мои» — читалъ я на берегу при глубокомъ отливѣ и услышалъ сзади шорохъ; шла женщина, та, что постоянно сопровождаетъ высокаго молодого человѣка въ синемъ. Не знаю почему я быстро спряталъ листокъ въ карманъ. Но она замѣтила. Я понялъ это по тому, что она покраснѣла, опустила голову и запнувшись быстро прошла.

Бываетъ такъ, что самыя сокровенныя мысли другого человѣка вдругъ непонятнымъ ясновидѣніемъ прочитываются нами. Именно самыя затаенныя, которыя наиболѣе хотѣлъ бы скрыть. Усилія воли, стремящія подавить мысль, дѣлаютъ ее напряженной, упругой, и она воспринимается другимъ мозгомъ, какъ перехваченная телеграмма.

Я узналъ эту глубоко скрытую мысль прошедшей женщины, о которой вовсе не думалъ. Совершенно неожиданно раскрылась мнѣ ея душа, и, не обмѣнявшись ни словомъ, я свободно читалъ цѣлыя главы изъ жизни этой совершенно чужой, говорящей на чужомъ языкѣ, никогда раньше мною не видѣнной женщины.

Я глядѣлъ ей вслѣдъ и вдругъ увидѣлъ, что она была стройна и сложена, какъ дѣвушка. Я вспомнилъ ея лицо некрасивое съ широкимъ ртомъ, въ веснушкахъ, съ бѣлками глазъ въ тоненькихъ красныхъ жилкахъ.

— Ея лицу тридцать два года, а можетъ быть больше. Но тѣлу, ногамъ и упругой груди не болѣе двадцати. Какое странное существо.

Она не оглянулась, но по тому, какъ, вывернувъ лѣвую руку, поправила выбившіеся на затылкѣ волосы, я понялъ, что она чувствуетъ, что я гляжу на нее и еще — что знаю то, что она это чувствуетъ.

…Вотъ она прошла, ея нѣтъ, я читаю письмо Шапочки. Мнѣ кажется, что оно стало меньше, мельче, суше. Какъ будто мимо прошедшая женщина съ тридцатидвухлѣтнимъ лицомъ и молодымъ тѣломъ вынула изъ него что-то, унесла съ собой.

Вечеромъ госпожа Финкельманъ мнѣ объясняетъ: высокій молодой человѣкъ нездоровъ и женщина — это его сестра милосердія, нѣмка Фредерика.

— Докторъ, я чувствую головокруженіе послѣ купанья — говоритъ она.

— Моя жена чувствуетъ головокруженіе послѣ купанья — повторяетъ мужъ Осипъ Ильичъ.

— Это пройдетъ, — говорю я: продолжайте.

Мы гуляемъ по хрустящему песку всѣ втроемъ. Я смотрю на сѣдоватаго унылаго человѣка съ узкими плечами и думаю, что онъ неосторожно разбудилъ спавшую машину, тронулъ винты, задѣлъ колеса, и вотъ она, медленно двинувшись, вошла, вонзилась въ жизнь, и пожирая завоевываетъ землю. И проглотитъ также того, кто разбудилъ ее. Таково это страшное чудовище.

VI.

Осипъ Ильичъ разсказалъ мнѣ исторію своей женитьбы. Это не была только слѣпая любовь, нѣтъ, но и прочная дружба и уваженіе также. Онъ давно до женитьбы зналъ всю семью невѣсты.

Онъ очень подробно разсказывалъ, я выслушалъ его, почти не прерывая, и ясно, хотя онъ, конечно, не хотѣлъ этого, не зналъ и не думалъ, мнѣ представился странный, почти фантастическій домъ,

гдѣ ихъ убиваютъ.

Ихъ — это мужчинъ. Но нечаянно могутъ убить и женщину. Но это нечаянно.

Въ этомъ домѣ убили трехъ, теперь убиваютъ четвертаго (его). И добьютъ. Тамъ хорошо работаютъ.

Домъ, какъ домъ. Съ виду ничего особеннаго, какъ всѣ. Какъ всюду. Парадный подъѣздъ, телефонъ и проч. Тамъ охотно бываютъ. Три старшія дочери рисуютъ, поютъ, горбатая знаетъ языки. Всѣ привѣтливы, но странно; смѣются невесело, красивыхъ женщинъ не приглашаютъ, потому что сестры не любятъ: на нихъ будутъ обращать вниманіе, къ чему?… Даже прислуга чумичка.

На двери визитная карточка: такой-то, имя, отчество, занятіе. Это отецъ. Онъ на кладбищѣ уже третій годъ, а карточку все не снимаютъ. Такъ. Такъ красивѣе, приличнѣе.

Теперь мужчинъ нѣтъ: убиты. Добиваютъ послѣдняго.

Всѣ женщины, сколько ихъ есть въ домѣ, молодыя и старыя, какъ бы составили странный дьявольскій заговоръ. Вечеромъ, когда гости уходили, онѣ собираются полураздѣтыя съ заплетенными косичками и шепотомъ о чемъ-то говорятъ, говорятъ. Никогда при этомъ не присутствовалъ ни одинъ мужчина.

Горбатая, знающая языки, убираетъ посуду, остатки вина сливаетъ, а про селедку говоритъ, прерывая заговоръ:

— Останется на завтра къ обѣду.

Когда бы ни придти: утромъ, днемъ, въ праздникъ или въ день похоронъ всегда на комодѣ стоитъ чисто-приготовленная, разрѣзанная ломтиками селедка. Не то, что ее ужъ такъ любятъ въ этомъ домѣ, нѣтъ, просто стоитъ.

Былъ у нихъ братъ. Убитъ. То-есть, разумѣется, онъ умеръ естественною смертью, знакомый докторъ даромъ лѣчилъ и даромъ выдалъ удостовѣреніе въ смерти. Какъ онъ любилъ всѣхъ этихъ женщинъ старыхъ и молодыхъ, и какъ его любили! Стѣны увѣшаны его портретами, въ комодахъ, гдѣ мѣховыя шубы и старыя метрики, хранятся его книга. Это была гордость всей семьи, прекрасный глубокій умъ, нѣжное благородное сердце, мягкіе грустные глаза. Вся семья имъ питалась. Вся семья — эти старыя, двоюродныя и родныя — паразитировали на немъ, крѣпко уцѣпившись любящими теплыми, мягкими, нѣжными объятіями.

Питались не только его трудомъ, хотя, конечно, и это: деньги шли на семью, на это скопище женщинъ; его умъ, его нѣжное сердце какъ бы принадлежало семьѣ и распредѣлялось на всѣхъ почти поровну. Его любили, онъ отвѣчалъ преданной умилительной привязанностью и вмѣстѣ съ любовью отдавалъ какіе-то нѣжнѣйшіе, священнѣйшіе свои соки, выработанные въ таинственной глубинѣ рядами поколѣній; можетъ быть, это были волокна генія или то, что ему предшествуетъ. Но мягко, любовно, нѣжно, довѣрчиво присосавшись, пили, пили изъ него эту драгоцѣнную кровь, эти родники жизни, милыя безпомощныя женщины.

У юноши начались какія-то нервныя боли. Молодыя дѣвушки подрастали, расцвѣтали, у нихъ круглились бюсты и бедра, старыямать, двѣ тети, двѣ бабушки — чувствовали себя бодро, рѣдко болѣли. Аккуратно ѣздили на дачу: братъ нуждался въ отдыхѣ; тамъ всѣ пили кефиръ, какао; у горбатой зарубцевались легкія.

Потомъ черезъ полгода средняя начала учиться пѣнію, ей предсказывали много, а юноша хирѣлъ.

— Такой слабый! Что съ тобой? Ну, ѣшь еще… — говорили старшіе.

Ухаживали, оберегали его. И сосали, сосали.

Давно уже на одномъ изъ тайныхъ ночныхъ заговоровъ полураздѣтыя въ бѣлыхъ ночныхъ кофтахъ съ глупыми, жалкими, страшно прозаическими косичками женщины рѣшили его женить на одной изъ двоюродныхъ. Такой хрупкій, такой слабый, будутъ ли за нимъ смотрѣть чужіе? Какая-то чужая, навѣрно развратная, любитъ тряпки, дрянь какая-нибудь… А тутъ онъ останется въ семьѣ, ничего не измѣнится, будутъ подавать чисто нарѣзанную ломтиками селедку.

Кажется, онъ любилъ другую. Послѣ его смерти старшія, разбирая въ ночныхъ кофтахъ его бумаги, вдругъ натолкнулись на пачку писемъ, написанныхъ совершенно незнакомымъ женскимъ почеркомъ. Прочли и удивились. И обидѣлись, оскорбились на него, умершаго: какъ? чужая? не своя?!

Рѣшили все скрыть отъ двоюродной, чтобы не огорчить ее. И сожгли письма — осторожно, ночью.

Такъ живетъ теперь двоюродная высокая, съ развитымъ бюстомъ — сытая мышь, грибъ, выросшій на рухнувшемъ великанѣ.

Всѣ, кто зналъ покойнаго, говорили, что умерла душа дома, потому что «онѣ обязаны ему всѣмъ».

Онѣ были обязаны всѣмъ, эта добродѣтельныя, милыя, здоровыя безцвѣтныя женщины-мыши. Онѣ размѣняли его высокій мозгъ, онѣ распредѣлили между собой по кусочкамъ его глубокое сердце и сдѣлались милыми, добродѣтельными, безцвѣтными.

Но въ домѣ остался другой и на него перенесли всю нѣжность, любовь и ласку. Эти мыши не могли жить безъ пищи: онѣ тоже родились подъ солнцемъ.

— Ты замѣнишь намъ его, — говорили.

«Онъ замѣнитъ намъ его…» повторяли на ночныхъ заговорахъ мыши.

Самая старшая, та, что уѣхала полтора года назадъ въ N. съ молодымъ мужемъ, вдругъ вернулась вдовой. Отъ чего онъ умеръ? Его такъ любили! У него такъ часто гостили лѣтомъ, вмѣсто дачи…

— Максъ умеръ! Милый Максъ. Какъ онъ разсказывалъ анекдоты!

Вдова пополнѣла, сдѣлалась лучше всѣхъ въ домѣ, дѣвушки ей завидовали.

Потомъ умеръ женихъ двоюродной — незадолго до свадьбы. Онъ застрѣлился, но это скрывали: неприлично.

Теперь въ домѣ остались немногіе. Онъ — Осипъ Ильичъ — женился на средней, Розѣ. Цѣлая рать женщинъ, ея родственниковъ, вѣчно торчитъ въ домѣ. По большимъ праздникамъ вечеромъ собирается вся семья. Уютно… Въ новомъ гнѣздѣ старыя мыши чувствуютъ себя хорошо, хвалятъ, судачатъ, сидятъ долго. Онѣ спокойны: молодая продолжаетъ ихъ дѣло, сосетъ, сосетъ мужчину, убиваетъ его медленно неутомимо, любовно.

Распредѣляя между собою живую оплодотворяющую кровь мужчины, глухо чуютъ, что ихъ устами говоритъ великій желѣзный законъ земли.

VII.

Любовь является много разъ, но запоминается только та, которая не изжита до конца. Вы женаты, и давно уже потускнѣли всѣ серебряныя и золотыя вещи, полученныя въ подарокъ въ день свадьбы. Но однажды снятся тѣ, тѣ глаза. Не жены. Они были черны тогда наяву, но теперь во снѣ особенны, магичны. Она полуотвернулась, но ждетъ васъ и смотритъ въ другую сторону. Значитъ все было пустякомъ, недоразумѣніемъ, ничего не случилось?… Невозможно удержать сердца, и оно бросается впередъ навстрѣчу прищуреннымъ милымъ прежнимъ глазамъ. Боже, что за радость! Но она, маня и увлекая, быстро скользитъ между деревьями, и изъ-подъ подола темно-синяго тоже прежняго, того платья мелькаетъ извивающейся каемкой пятно бѣлья… Боже, Боже, что за сладостная радость эта любовь во снѣ!…

Утромъ жена почему-то надѣваетъ темно-синее, пахнущее шкафомъ платье.

— Тебѣ нравится? — спрашиваетъ она: вѣдь сегодня тепло… Конецъ февраля.

…Да, это милое платьице, но то во снѣ лучше, изящнѣе.

Жена не понимаетъ, почему за обѣдомъ и даже послѣ ужина вы такъ нѣжно и грустно цѣлуете ея руку.

— Милый, — говоритъ она, поднимая брови: милый…

И у нея странныя, быстро исчезающія слезы.

Кажется, что черезъ много лѣтъ, когда будетъ потухать сознаніе и чей-то торопливый шепотъ скажетъ: «Свѣчу, зажгите свѣчу», снова вырисуется лѣсъ съ мокрымъ рыхлымъ снѣгомъ, она остановится, не будетъ ускользать среди деревьевъ, обернется, станетъ ждать, и черные неприщуренные серьезные глаза отвѣтятъ, что все было пустякъ, недоразумѣніе… Нельзя удержать сердца, и оно бросится впередъ.

— Нѣтъ пульса, — скажетъ докторъ, выпуская руку, какъ ненужный предметъ.

Колоколъ…

…Здѣсь на островѣ мнѣ кажется, что я любилъ только одинъ разъ одну дѣвушку въ лунную осеннюю ночь. Всѣ тѣ, къ которымъ я не подошелъ, какъ бы слились вмѣстѣ. Я никогда не видѣлъ этого лица, оно какъ бы составлено изъ лицъ тѣхъ, что прошли мимо. Женщины дарили мнѣ любовь, я благодаренъ имъ; но я помню не тѣхъ, что давали, а тѣхъ, что не дали. Всѣ вмѣстѣ онѣ уже сзади меня. Давно ли были впереди? Въ зеленомъ дыму — это осенняя луна — я вижу блѣдныя холодныя поэтическія руки. Нѣтъ, это даже не руки Шапочки. Лицо неясно, и тамъ, гдѣ глаза, лежатъ глубокія необыкновенно точныя тѣни, словно овальныя заслонки, спускающіяся съ бровей.

Всѣ вмѣстѣ — тѣ, что, гордыя, прошли мимо — сливаются въ одинъ образъ Дѣвушки; ее я единственно любилъ одинъ разъ въ осеннюю росистую ночь. Я помню хорошо, какъ это было. Такъ подробно, какъ ничто другое.

…Я вернулся въ городъ, который покинулъ когда-то… но когда? Мнѣ говорятъ: вотъ здѣсь былъ пожаръ, деревья вырубили. Здѣсь застроили, появились голуби. Что это за городъ? Ну, гдѣ живетъ Дѣвушка. Я хожу по саду, онъ сталъ меньше, часть его отведена подъ огородъ, гряды засѣяны редиской и салатомъ, бесѣдки нѣтъ, нѣтъ ужъ многихъ людей, доски забора свѣжія, ровныя, ничего не говорятъ.

Двѣнадцать лѣтъ назадъ человѣкъ, слегка на меня похожій, былъ здѣсь вечеромъ съ Дѣвушкой. Гдѣ они оба? Почему-то этого человѣка я присваиваю себѣ, сливаюсь съ иинь и говорю: это былъ я. А дѣвушка — я не знаю гдѣ теперь дѣвушка. Она не похожа на Шапочку.

Ботъ мы идемъ осеннимъ вечеромъ при яркой выпуклой лунѣ, и рядомъ съ нами играя бѣгутъ двѣ бѣлыя кошки — Женя и Фликъ. Отъ росы, сада, луны онѣ словно ошалѣли. Прыгаютъ между листьями салата, какъ собаки; Фликъ не дается въ руки, у Женьки шерсть вся мокрая. Она словно похудѣла, мордочка ея въ пескѣ.

У дѣвушки отъ выпуклой луны лицо лиловатое, на немъ треугольникомъ лежатъ три черныхъ пятна — они будятъ глубокія печальныя мысли и мою любовь; это на ротъ и глаза накинулись тѣни…

Онѣ будятъ мою печальную любовь.

Я не вижу ея глазъ — прикрыты тѣнями — но знаю ихъ хорошо.

— У васъ брови раздвинуты чуть больше обыкновеннаго, — го, ворю я — похожій на меня.

По дорожкѣ сада, мокраго отъ печальной росы, движется ея гибкое тѣло, луна освѣщаетъ насъ, доски новаго забора теперь прекрасны и древни. Она прижимается ко мнѣ и вдругъ тихо блаженно вскрикиваетъ, потому что сбоку быстрый хитрый шорохъ.

— Это Женька. Не бойтесь. Женька, или сюда, противная!

Я поднимаю мокрую теперь легкую-легкую женю, у нея покорно свисаютъ длинныя лапки, въ глазахъ ея луна. Всюду луна, дѣлается страшно. Всюду луна бросаетъ свои лучи — смерти.

— Смерти? Почему смерти? — говоритъ моя спутница: Неправда.

Я цѣлую ея маленькую руку, ея гибкое дорогое мнѣ — дороже моего — тѣло и вижу: въ глазахъ ея луна.

— Я скоро уѣду отсюда. А вы какъ же? — произноситъ ея ротъ, прикрытый тѣнью.

Она уѣхала. Развѣ былъ второй звонокъ? Сразу закричалъ, схватившись за голову, третій.

Посреди сада врытъ столбъ, и на немъ зеркальный шаръ. Онъ потрескался за зиму. Я вижу въ немъ свое лицо съ расплывшимся носомъ — такъ кажется. Въ немъ отражается нарядный игрушечный садъ, обнесенный свѣжимъ чистенькимъ заборчикомъ, а вокругъ крохотнаго солнца кучки нарядныхъ облачковъ. Это осень подкралась, выпила лѣто.

Гдѣ же моя жизнь? Моя подруга — Дѣвушка? Мои слова о любви? А моя молодость и весь городъ за двѣнадцать лѣтъ и всѣ жизни, которыя раздавлены золотымъ кулакомъ солнца? Какъ это можетъ быть, чтобы пропало, когда даже дымъ отъ зажженной спички не исчезаетъ и возвращается?!

Мѣсяцъ назадъ, по дорогѣ сюда на островъ, я посѣтилъ этотъ городъ. Почти ни съ кѣмъ не раскланивался — все чужія новыя лица. Глубокой ночью подъ чернымъ деревомъ у городского сада я сидѣлъ и плакалъ. И слушалъ соловья. Ну, да, соловья! Онъ все-таки пѣлъ, хотя его столько разъ описывали. Подъ чернымъ деревомъ, не знаю какимъ, одинокій, постарѣвшій я сидѣлъ и слушалъ звуки умершей молодости, была луна — другая… Далеко вдоль улицы виднѣлась желтая иглистая точка, это старуха-еврейка зажгла разбитый фонарь у своей будки, продаетъ папиросы.

…Кто взялъ мою жизнь? Кто ослабилъ мое тѣло, кто съ каждымъ разсвѣтамъ принимается медленно пить мою кровь, высасывать мою жизнь и гнать къ чернымъ тѣнямъ по безвѣстнымъ дорогамъ?

Били на башнѣ гетмана Браницкаго старые часы — мой отецъ умеръ за это время и двѣ сестры.

Я уѣхалъ на островъ.

VIII.

Прежде этотъ островъ, говорятъ, посѣщался. Неподалеку отъ гавани была гостиница; теперь гостиницы давно нѣтъ, публика сюда не ѣдетъ, про островъ совсѣмъ забыли. У старшины въ комнатѣ, что считается канцеляріей, на стѣнѣ виситъ плоскій ящикъ, и подъ стекломъ его, словно коллекція засушенныхъ диковинныхъ бабочекъ, хранятся — противъ всякихъ правилъ — нераспечатанныя письма. Они адресованы въ гостиницу, которой уже нѣтъ. Коронованныя особы, чьи портреты изображены на маркахъ, частью умерли, частью отреклись отъ тропа. Чернила на конвертахъ побурѣли. Время пронеслось мимо этихъ писемъ, которыя не доставлены и все ждутъ своихъ адресатовъ. Чувства, когда-то трепетавшія, мысли, когда-то зажегшіяся среди огородовъ и маленькихъ станцій желѣзныхъ дорогъ подъ костянымъ черепомъ человѣка, дремлютъ въ длительномъ сновидѣніи подъ стеклянной крышей въ канцеляріи старшины. Здѣсь подъ бумагу, словно въ нору, вползло время, залегло между строчками, впиталось въ буквы, присосалось къ небрежной подписи. Странное безсмертіе осѣнило эти письма, присланныя до востребованія. Смѣнилось нѣсколько старшинъ, и отъ одного къ другому не то изъ суевѣрія, не то по традиціи переходитъ эта необычная коллекція.

Мнѣ иногда кажется, что не спроста собрались мы здѣсь разные, чужіе люди, до сихъ поръ никогда не видѣвшіе одинъ другого. Оттуда — понимаете? съ той стороны — насъ словно вытолкнули, нарочно привели сюда всѣхъ вмѣстѣ, всѣхъ тѣхъ, что…

Я вамъ разскажу, я вамъ разскажу наконецъ эту странную догадку! Она не даетъ мнѣ покоя и, чѣмъ дальше, тѣмъ звучитъ убѣдительнѣе.

Мы попали сюда, на этотъ уединенный заброшенный островъ — тѣ, чьи жизни, достигнувъ высшей точки, уже наклонились къ закату… Какъ будто сослали насъ: въ тиши и отдаленіи переживите наединѣ съ собой эту страшнѣйшую трагедію разставанія съ молодостью. Сослали, чтобы не слышать нашихъ стоновъ, не видѣть нашего горя. Послѣднее лѣто наше, лѣто тридцатипятилѣтнихъ, сожжетъ нашу юность. Осенью мы вернемся, вернемся въ Городъ, къ улицамъ и друзьямъ. Мы будемъ уже на той сторонѣ. Но теперь, но здѣсь — страшная полоса, дни и ночи — особенно ночи! — когда по привычкѣ хочешь глянуть впередъ, а кто-то тянетъ назадъ, къ закату, заставляя оглядываться. На заброшенный, забытый островъ — такъ мнѣ чудится — каждый годъ прибываютъ мужчины и женщины, и золотой кулакъ солнца можжитъ ихъ молодость. Кто былъ прошлымъ лѣтомъ? Кто будетъ слѣдующимъ? Безысходная трагедія разыгрывается здѣсь въ глубокомъ отдаленіи передъ моремъ и песками, гдѣ замираютъ послѣдніе всплески той, культурной жизни.

Я тихо повторяю: «Островъ заката», хотя его зовутъ, конечно, иначе. И съ каждымъ шагомъ, что я дѣлаю, съ каждой мыслью — все равно какой — неизмѣнно уплываетъ молодость, сгораетъ лѣто.

Мы здѣсь спрятались, хоронимъ молодость и медленно превращаемся въ стариковъ. Иногда я просыпаюсь, мои глаза мокры. Я плакалъ? во снѣ? И вспоминается разомъ, четко: снилась мысль, что ушла молодость. Понимаете? не картины, не образы, а одна мысль приснилась — мысль подъ пустыннымъ голубымъ небомъ, какое бываетъ только во снѣ.

Кажется: мы когда-то были здѣсь — очень, очень давно. Солнце было моложе, въ канцеляріи старшины не висѣли подъ стекломъ письма, да кто знаетъ? возможно, что и самой канцеляріи вовсе не было. Все возможно, потому что это было особое, совсѣмъ особое время съ золотымъ поясомъ вокругъ стана.

…Въ цѣпенѣющемъ одиночествѣ мыслей замираетъ наша молодость. Гдѣ-то далеко ждетъ меня дѣвушка — я осенью проснусь, приду въ городъ — покорно, покорно — у меня будетъ сынъ.

Я затихну.

IX.

Вотъ объ этомъ я ей писалъ. Слова мой были уже недѣвственны. Они являлись не въ первый разъ. Я уже вызывалъ ихъ прежде и прежде и еще… Они приходили откуда-то изъ темноты комнатъ, изъ-подъ абажура лампы вмѣстѣ съ тѣнями. Они носились надъ бѣлымъ листикомъ бумаги, какъ невидимыя летучія мыши; чернила скрѣпляли ихъ кандалами, они теряли свободу, замирали…

Нѣсколько разъ я, волшебникъ, вызывалъ ихъ изъ-подъ абажура вечерней лампы. Они приходили все быстрѣе, откликаясь все послушнѣе, какъ хорошо пріученные и покорные слуги. Но было что-то зловѣщее и насмѣшливое въ этой услужливой готовности. Слова ложились обычными неровными строками, аккуратно заполняя всѣ четыре страницы, но уже не ждали мысли, иногда торопили ее, иногда обгоняли или выталкивали изъ себя, если она почему-либо медлила. Потомъ (я это подмѣтилъ) они перестали особенно церемониться съ чувствомъ также, поправляли и раздували его. А вѣдь, казалось, они отъ него зависѣли.

Неволя развратила слова. Я вызывалъ ихъ изъ темныхъ угловъ — служить моимъ мыслямъ, но служа они наглѣли, лѣзли впередъ, открывали непрошенно двери. Они кружились вокругъ меня, были на готовѣ услужить — эти маленькіе юркіе демоны — и теперь, когда я хотѣлъ чистоты и ясности, они обступили мозгъ кружась, толкаясь…