Ночные пляски

ОТ АВТОРА

Тема этой пьесы заимствована из сказки "Ночные пляски", которая помещена в книге "Народные русские сказки" А. Н. Афанасьева (М., 1897, изд-во И. Д. Сытина, том II, стр. 223-225).

Оглавление

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Король Политовский.

Королевны, его дочери, их двенадцать.

Юный поэт.

Короли:

Свейский

Фряжский

Басурманский

Зельтерский

Татарский хан.

Королевичи:

Дацкий

Эфиопский

Американский.

Шут.

Скоморох и прочие скоморохи.

Генерал.

Старый боярин.

Другой боярин и прочие бояре и дворяне.

Архиерей и прочие архиереи.

Попы.

Дьяконы.

Игумны.

Пономари.

Богатый купец и прочие купцы.

Приказчик богатого купца.

Сухопарый лекарь.

Ярышка.

Юрист.

Хулиган.

Ласковая старушка и прочие старые старухи.

Знаток искусства.

Критик.

Человек с книжкою под мышкой.

Трудовик.

Намалеванный старик.

Молодые жены.

Гусляры.

Поэты.

Бабы-веселухи.

Простые люди.

Слуги короля Политовского.

Малявинские бабы.

Печаль Юного поэта.

Сны.

Действие первое

Короли и королевичи, отцы духовные, дворяне, и купцы, и простые люди! Я пригласил вас, чтобы вы дали мне совет или делом помогли в великом нашем горе.

— Это мы можем.

— По дружбе охотно.

— Только бы нам не было убытка.

— Со всем удовольствием.

— Мы вам, а вы нам.

— Взаимно, значит, и для политики.

— Мы недаром носим наши шпаги.

— Мы рады обнажить меч во славу короля.

— Только укажи, кого повоевать.

Господу помолимся.

Господи, помилуй.

Подай, Господи.

Рука дающего да не оскудеет.

Всякое даяние благо.

— Раскошелимся, это что говорить.

— На покупателя накинем, а тебе дадим.

— А ежели торговать повелишь безданно, беспошлинно сибирскими соболями и заморскою бакалеею, так мы, Господи благослови, и еще понатужимся.

— Да, Господи, да мы ли не дадим!

— Мы от чистого сердца!

— Как перед Истинным.

Сиротским делом, сколько животов хватит.

Охо-хо-хо-шеньки!

Грехи тяжкие!

А мы споем.

А мы сыграем.

А мы спляшем.

Все рады, все готовы. Хорошо быть королем. Только горе-то у меня больно великое. Разве что только всем миром обмозгуем.

Говори, не сомневайся, врагов тебе здесь нету, все соседы тебе други.

Мы ста дальны, да вы ста нам любы. Говори, ништо.

А мы послушаем.

Послушаем.

Горе мое в дочках. Вот их у меня двенадцать, все здесь перед вами, горят, как свечки, горе, говорю, мне с ними, горькое горе.

Королевны смеются, точно тростиночки по ветру шелестят.

Горе, говорю, горькое с ними, а они, слышь, смеются. Я — слезы проливать, а они — руками махать.

— Како тако горе!

— Горе у нас и не ночевывало!

— Горе к нам и в окны не заглядывало!

— Горе и мимо наш дворец не хаживало!

— Разве мы не пригожи? — говорит самая красивая.

— Разве мы не хороши? — говорит самая добрая.

— Разве мы не румяны? — говорит самая здоровая.

— Разве мы не белы? — говорит самая тонкая.

— Разве мы батюшком не холены? — говорит самая нежная.

— Разве мы матушкою не ласканы? — говорит самая ласковая.

— Разве мы нянюшками не лелеяны? — говорит самая милая.

— Разве мы не послушливы? — говорит самая послушная.

— Разве мы не забавницы? — говорит самая веселая.

— Разве мы в ятях ошибаемся? — говорит самая грамотная.

— Разве мы не разумницы? — говорит самая мудрая.

— Разве мы не рукодельницы? — говорит самая искусная.

Нет у меня жены, а у вас матери. Вам бы надо, милые дочери, меня веселить да радовать.

— Мы рады тебя веселить.

— Разве мы не угождаем тебе?

— Мы и пригожи, мы и хороши, мы и румяны, мы и белы, мы и батюшком холены, мы и матушкой ласканы, мы и нянюшками лелеяны, мы и послушливы, мы и забавливы, мы и в ятях не ошибаемся, мы и разумницы, мы и рукодельницы.

— Мы ли тебя не радуем?

Радовали прежде, а теперь мне с вами горе.

Государь ты наш батюшка, король Политовский, чем же мы тебя прогневали?

Замуж не идете, молодых людей гоните, никого не любите, все вас стали бояться.

— Мы любим только тебя.

— Все другие в этой стране люди нам противны.

— Они — злые.

— Жестокие.

— Издеваются друг над другом.

— Живут насилием.

— Каждый о себе заботится.

— И каждый хочет быть лучше другого.

Люди везде таковы. И вы такие же будете.

Никогда.

Девушки хороши, красные пригожи, а откуда же берутся злые жены?

— Мы и не хотим быть женами.

— Мы останемся девами.

— Мудрыми, — говорит мудрейшая.

— Прекрасными, — говорит прекраснейшая.

— Веселыми, — говорит самая веселая.

— Добрыми, — говорит самая добрая.

— Кроткими, — говорит самая кроткая.

— Непорочными, — говорит самая непорочная.

— Девами, — говорят все враз.

И еще горе мне с вами. Каждую ночь вы уходите, а куда? неведомо.

— По ночам мы спим.

— Сладко.

— Крепко.

— Видим сны.

Но я знаю, что вы уходите, что ни ночь.

— Приди в нашу опочивальню в любую ночь.

— Ты увидишь нас тихо спящими.

Приходил не раз и видел на ваших постелях неживые ваши подобия.

— Это мы спали.

— Разве ты, отец, не заметил нашего дыхания?

— Не видел наших улыбок мирному сну?

— Не различил наших лиц?

— Это были мы.

— Разве здесь есть похожие на нас?

Какими чарами вы это сделали, не знаю. Но страх стоял над этими изголовьями и торопил уйти.

— Это — воображаемый страх.

— Он зародился от рассказов суеверных старух.

— Отвергнутые женихи слагают небылицы.

Отчего же каждую ночь изнашиваются ваши покрывала? Изорванные, лежат они утром, — и каждый день шьют вам новые.

— Непрочная ткань рвется, — что жалеть о ней?

— Мы носим тонкие покрывала, — как им не изнашиваться скоро!

— И разве людям дано знать, кто изнашивает их покровы?

Дороги эти покрывала, и не след расточать казну на такое излишество.

— Твоя казна не истощится.

— Вся страна несет тебе деньги.

— Бедные женщины, которые ткут наши покрывала, кормятся этою работою.

— А также и те, кто их вышивает.

В рваных одеждах и босые, а вокруг них тощие дети.

. Оставили бы себе прибавочную ценность или на себя потратили бы прибавочный труд…

Пошел, пошел!..

В холодных хатах спят, а сами ткут багряницы.

— Глупый шут! Уж если мы живем во дворцах, а они в лачугах, то у людей и не может быть иначе.

— Ведь мы не собираем подати.

— Не мы учредили строй и законы.

— Мы только подчиняемся пышным обычаям.

— Но в простых одеждах и босые ходили бы и мы охотно.

— Охотнее, чем в наших диадемах.

— Весело быть простыми и свободными.

— Плясать и горланить песни на простонародных базарах.

— Наш дворец — крепкий затвор.

— Вы, затворившие нас в затворы, золотите кольца наших цепей!

— Осыпайте диамантами наши оковы!

Замолчите и отвечайте. Здесь, перед всеми, я вас спрашиваю, и отвечайте передо всеми. Хочу я узнать, куда вы по ночам уходите и что там делаете!

— Мы никуда не уходим.

— Мы спим по ночам.

Так они всегда отвечают мне, упрямые. Что же мне делать? Дочки непослушные, но милые, уйдите к себе, а мы будем вести мудрые речи о вас. Правду говорят за глаза — в глаза только льстят или злословят.

Прости, государь наш батюшка, да хранит тебя Господь многие лета!

Ступай себе с Богом, милая дочка, да будет над тобою наше родительское благословение отныне и до века нерушимое.

Простите, дорогие гости и гостьи, в чем что мы не так, нас не корите, добром поминайте, живы, здоровы бывайте, лиха избывайте, добра прибывайте и нас не забывайте!

Прости, милая королевна, в чем мы тебе согрубили, и то ты нам не попомни, держи нас в добром вспоминаньице, сама словно красная ягодка во темном бору красуючись, да хранит тебя Бог на многие лета, а мы — твои гости, верные слуги и усердные богомольцы.

Эх-эхе-хех!

Милостивые государыни и милостивые государи, помолчите, король говорить хочет.

Друзья мои, короли и королевичи многих стран, отцы духовные, дворяне, и купцы, и простые люди, не сумеет ли кто из вас разгадать мне эту мудреную загадку, насчет того, куда мои дочки по ночам ходят и что они там, шальные, делают? Что покрывала-то рвут, казне-то убыток чинят немалый ведь! Кто разгадает, за того отдам любую дочь замуж да полцарства за приданое.

А я тебя вижу.

Врешь, не видишь.

Ан, вижу.

И видеть нечего — нас тут нет.

А и врешь — все вы за точеными столбиками прячетесь, вся дюжина.

У, глазастый! противный!

Один я вижу, все другие уши развесили.

Миленький, не выдавай!

Ничего, будь спокойна, не выдам.

Ей-богу не выдашь?

Вот те крест честной!

Я тебя поцелую в переносицу.

Подари лучше синь кафтан, — мой-то поизносился.

Ладно.

Да сапожки сафьяновые, — мои-то поистоптались.

Ладно.

Да шапочку, — моя-то поистрепалась.

Ладно, — и будет с тебя, больше не проси.

Ну-к что ж! с меня и будет! много ли скомороху надо! Я не хулиган, я человек хороший.

Запереть их покрепче да приставить к ним евнухов побольше. Если хочешь, брат и друг, я пришлю тебе евнухов очень искусных.

Безобразие противно будет моим дочерям.

Бей их плетью, пока не признаются.

Бил бы, да то не в нашем обычае.

Припусти к ним шпионов.

Не хочу заводить в моей земле гнуса.

Выдай их замуж.

Да не идут.

Это у них от глистов, — дай им слабительного.

Глистов у них и в заводе не было.

Отпеть бы в терему молебен, окропить бы опочивальни их высочеств святою водою, окадить бы постели королевен росным ладаном.

На Бога надейся, а сам не плошай. Бог нам не скажет, куда мои дочки ходят, — тут надобен человеческий разум.

Так как, по моему рассуждению, у их высочеств есть сообщники, то я полагал бы этих злодеев военным судом повесить.

Судом повесить, веревкой рассудить, генералы наши умны, годятся в игумны.

Дай мне осмотреть королевен, государь, — может быть, я сумею вылечить их от ночных прогулок и лунатизма.

Дочки мои здоровенькие, а тебе, клистирная трубка, смотреть их нечего, да еще как бы не сглазил.

Обыскать.

Только заснешь, а они тут как тут.

Резон, но не политика.

Я так полагаю , что дело это, значит, денежное, и оно, то есть, требует расхода и, например, того, издержек. Оно бы, я так полагаю , можно бы с укциону подряд сдать, то есть, на поставку, значит, тех и прочих, к кому и куда, значится, оные персоны ходят. Но дабы избежать огласки, то я так полагаю , что оно бы под рукою поспрошать сподручнее, и, значится, с вольного торга я бы взялся, можно сказать, себе в убыток, только для королевского удовольствия, за полтора миллионта, значится , со всем удовольствием.

У этого дяди пошехонская поговорка, да зато американская складка.

Смотри, купец, кабы у тебя с этих денег мошна не лопнула. Больно ты лаком на мою казну.

Два процента скостим , — это мы можем.

Скости сто два процента, тогда подумаем.

В ночных прогулках их высочеств я не усматриваю состава преступления, а потому полагал бы оставить дело без последствий.

Твоими бы устами да мед пить.

Наплевать!

Ась?

Да ты, король, на это дело плюнь, — пусть ходят, куда хотят.

Проплюешься. Тут что ни плёв — сто рублёв, а то и более.

Брось, дядя, окромя убытков других прибытков не предвидится.

Врешь?

Как перед Истинным!

И я их выспрошу, и я их вымолю, и они мне скажут.

Больно ты ласкова, бабушка, да ин беда — не скажут они тебе, не таковские.

Все диалоги, которые мы выслушали, являют собою точный символ извечной антиномии.

А ты антимоний не разводи, говори прямо.

Скажу кратко — никто не берется узнать, где бывают в таинственные ночные часы королевны, — я это узнаю.

Ладно, узнай. Не узнаешь в три ночи — на третье утро повешу. А узнаешь — твое счастье, — любую королевну бери замуж, а приданое дам, как обещал, от своего слова не попячусь. Только смотри, парень, не сдуру ли ты расхвастался? Лучше откажись, пока не поздно.

У нас петли мягкие, пеньковые, а вешальщики опытные.

Мы, мудрецы и поэты, хранители и провозвестники древнего обетования о преображении святой плоти, мы не даем пустых обещаний. Я сказал — я сделаю.

Ну, сам смотри. В петле невесело будет, так на меня не пеняй. Милые гости, не обессудьте на моей хлеб-соли, а потчевать больше нечем.

Тщетно гордость, хулиган ума, говорит мне: «Наплевать!» — благоразумие покачивает своим вязаным колпаком и спрашивает: «Что ты наделал?» И печаль моей души проснулась в своем алькове, — ах, милые альковы! — и, зевая, рыдает: «Увы, увы, увы!», свинья — печаль!

Сам свинья! И никакого нет алькова, а вот ты попляши.

Что я наделал? Взялся узнать, а сам ничего не ведаю. Если не узнаю, ведь король меня повесит. А это — очень неприятное положение. Или состояние? Положение — горизонтальное, состояние — вертикальное, а висеть? Не знаю. В моем мозгу, — кажется, это точно? — сложились два стиха:

Когда меня повесят, То чем меня утешат? Виселицу украсят? Но я не буду видеть. Все девушки заплачут? Но я не буду слышать.

Вот, даже шесть стихов. Кажется, это не плагиат? Впрочем, ведь я живу в доисторические времена, сказочные, когда, по меткому выражению Некрасова,

Свободно рыскал зверь, А человек бродил пугливо.

Все поэты, которым я мог бы подражать, будут жить после меня. Неприятное положение. Или состояние?

Не сойти ли мне с картины? Не утешить ли мне малого?

Вот — торжество искусства.

Это — фотография. Искусства здесь нет.

А мы споем, пока старик вылезает.

Горка ты горка, Горушка крутая, Травка шелковая! Да по той ли горке Мил удалый ходит, Во скрипку играет, Короля потешает. Послушайте, люди, Что в городе бают: Парней продавают. Купцы закупают, Девять на денежку, Десятого в придачу.

О чем, добрый молодец, призадумался?

Как мне, дедушка, не призадуматься? Взялся я для короля проведать, куда его дочери по ночам уходят, а сам ничего не ведаю.

Да, это дело трудное! Только узнать можно. Вот тебе шапка-невидимка, с нею чего не высмотришь! Да помни: как будешь спать ложиться, королевны подадут тебе сонных капель испить; а ты повернись к стене и вылей в постель, а пить не моги.

Да ведь они увидят.

А ты им глаза отведи.

А как же отвести им глаза?

А ты посмотри на потолок да и зачитай грустным голосом стихи:

Выхожу один я на дорогу. Сквозь туман кремнистый путь блестит. Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, И звезда с звездою говорит. В небесах торжественно и чудно. Спит земля в сияньи голубом.

Да увидят ли?

Верь в магию слов, и они поверят словам.

Спасибо тебе, дедушка.

Действие второе

Вот идет наш страж.

— И он ничего не узнает.

— А не открыться ли ему?

— Он — прекрасный, — говорит самая прекрасная.

— Он — белый, — говорит самая тонкая.

— Он — румяный, — говорит самая здоровая.

— Он — стройный, — говорит самая стройная.

— Он — мудрый, — говорит самая умная.

— Он — хитрый, — говорит самая искусная.

— Он — добрый, — говорит самая добрая.

— Он — ласковый, — говорит самая нежная.

— Он — веселый, — говорит самая смешливая.

— Он — смелый, — говорит самая бойкая.

— Он — сильный, — говорит самая сильная.

— Он — гордый, — говорит самая надменная.

— Хорош-то он хорош, но и он, как все.

— Выберет одну из нас в жены.

— Будет царить в своем уделе.

— Будет угождать людям.

— Будет славить земные очарования.

— Не пустит избранницы своей ни к другому человеку, ни к заклятому царю.

— Нет, утаимся от него.

— Опоим его сонным зелием.

Время к ночи подходит, — , — летит на серых крыльях. Летучая мышь, взмахами мягких крыльев отсчитывая миги, — о миги! миги! — мечется туда и сюда и засыпает вниз головою. Но я не засну. Вот моя кровать, и над нею скважина, — я провертел ее буравчиком. И мой взор острее буравчика.

Взоры, как у мальчика, Острее буравчика.

— Здравствуй, милый поэт.

— Здравствуй, прекрасный поэт.

— Здравствуй, синеокий поэт.

— Здравствуй, русокудрый поэт.

— Здравствуй, мудрый поэт.

— Здравствуй, хитрый поэт.

— Здравствуй, добрый поэт.

— Здравствуй, веселый поэт.

— Здравствуй, ласковый поэт.

— Здравствуй, отважный поэт.

— Здравствуй, могучий поэт.

— Здравствуй, надменный поэт.

— Здравствуй, милая королевна.

— Здравствуй, прекрасная королевна.

— Здравствуй, черноокая королевна.

— Здравствуй, чернокудрая королевна.

— Здравствуй, мудрая королевна.

— Здравствуй, хитрая королевна.

— Здравствуй, милостивая королевна.

— Здравствуй, веселая королевна.

— Здравствуй, нежная королевна.

— Здравствуй, смелая королевна.

— Здравствуй, могучая королевна.

— Здравствуй, гордая королевна.

— Угостим поэта вином!

— Угостим.

— Пусть выпьет за наше здоровье.

Милый поэт, выпей это вино за наше здоровье и пожелай нам чего сумеешь и как сумеешь.

Охотно выпью за ваше здоровье, милостивые и ласковые королевны. И от всей души желаю вам счастья столько же полного и широкого, сколь полон и широк дивный круг ваших совершенств, и столь же высокого, как эти звезды — , — там, в недостижимом небе, там, смотрите, где звезда с звездою говорит, где в небесах торжественно и чудно.

— Звезда с звездою говорит!

— В небесах торжественно и чудно.

— Покойной ночи, поэт!

Покойной ночи, королевна.

— Мы смотрели на звезды, которых не было видно.

— Над нами был только потолок.

— Но мы видели, как в небесах торжественно и чудно.

— Мы слышали, как звезда с звездою говорит.

— Поэт очаровал нас только словами.

— Магиею слов.

— А разве мы не учили этих слов в нашей хрестоматии?

— Но хорошо, что он выпил вино.

— А если не выпил?

— Нет, выпил.

— Он спит.

— Подождем, пока он заснет совсем крепко.

— Возьми меня на эту ночь.

— А ты меня.

— Или меня.

— Я — мирный сон.

— Я — безмятежный сон.

— Я — веселый сон.

— Я — страшный.

— Я — вещий.

— Я — крепкий.

— Я — глубокий.

— А я — кошмар, — хорошенький, цепкий уродец.

— Не надо.

— Не хочу.

— Уйди.

— Не пущу.

— Иди к больным.

— Иди к усталым.

— Иди к печальным.

— Иди к умирающим.

Сестры, пора.

— Пора.

— А он?

— Надо войти к нему.

— Не всем.

— Пусть одна.

— Кто пойдет?

— Я, — говорит самая бойкая.

Милый поэт, ты спишь? Ты спишь в такую прекрасную ночь? Ты спишь в тот час, когда я пришла к тебе? Взгляни, — я красивая девушка, у меня голые, стройные руки. Все спят, только я одна не сплю, потому что я хочу, чтобы ты сказал мне ласковые слова. Я молодая и красивая девушка, у меня голые, белые плечи, и стопы ног моих обнажены, я печальна, я томлюсь странною тоскою. Многие говорили мне, что они меня любят, и они были молодые, прекрасные и знатные, но я не верю их любви. И сердце говорит мне, что еще никто меня не любил… Или я много сказала? Ты все-таки спишь? О глупый поэт!

Он спит, — , — спит крепко.

— Он не скоро проснется, — говорят другие Королевны и смеются тихо, как былинки шелестят.

— Пора, сестрицы, пора!

— Заклятой царь ждет нас!

— И его милые гости.

— И его милые гостьи.

— Надо взглянуть.

Все цветы раскрыли глазки. Рейте, вейте в легкой пляске, Зачинайте ласки-сказки, Забывайте сон дневной. Там, под солнцем, только маски, Здесь развязаны завязки, Святы лики, сняты маски, Все святое предо мной. Рейте, сестры, в легкой пляске, С нами вместе пляшут сказки Под волшебницей луной.

Действие третье

Здравствуй, король.

Уследил ты моих дочерей?

Обещал — и сделал. Король, я уследил прекрасных королевен.

Куда же они ходят?

Прекрасные королевны ходят в подземное царство к заклятому королю, всю ночь там танцуют, исполняют танцы в стиле знаменитой Айседоры Дункан под музыку великих композиторов разных времен и народов.

Верные слуги, позовите моих дочерей!

Королевны сами идут.

— А Юный поэт уже там.

— С нашим отцом сидит.

— Батюшка наш с ним ласков.

— Но он же не был с нами!

— Мы его там не видели!

— Когда мы спускались по лестнице, мне показалось, что кто-то наступил на мое платье, — говорит самая хитрая, — это примета была плохая, она вещала нам беду.

— Полно, ничего не будет, — говорит самая смелая, — просто ты зацепила платьем за какой-нибудь гвоздь.

— Когда мы шли по той роще, где цветут золотые цветы, — говорит самая чуткая, — послышалось мне, что вся роща зашумела.

— Так бывает в той роще, — говорит самая зоркая, — когда сломят один цветок.

— В царстве заклятого царя все едино, — говорит самая мудрая, — страдание и ущерб в одном чувствуется всем живым в этом царстве.

— Ах, сестрицы, — говорит самая робкая, — это что-то недоброе нам сулило.

— Не бойтесь, — говорит самая беззаботная,- это у заклятого царя в чертогах музыка гремела, а не роща шумела.

Здравствуй, милый батюшка наш король, с добрым утром… Как почивать изволил, какие сны тебе, батюшка, снились, и изволишь ли ты быть в добром здоровье?

Здравствуй, милая дочка, прекрасная моя королевна. Почивал я крепко, сны видел хорошие, как ты, моя красная ягодка, с могучим и славным королевичем венчалася. Встал я весел и радостен, и здоровьем, по Божьей милости, крепок. А ты, ясочка моя ненаглядная, как почивать изволила, какие сны тебе, моей голубушке, снилися, да и встала ли ты веселехонька, да и живешь ли ты здоровехонька?

Благодарствую тебя, милый батюшка, на добром слове. Спала я крепко, на котором боку заснула, на том и проснулась, во всю долгую ноченьку ни разу не ворохнулась. А сны я видела все веселые, как тебе, батюшка, Бог дал победу над супостатами, королями чужими и над здешними крамольниками, как по улицам флаги развесили, народ бежит, ура кричит, в ладоши хлопает. А встала я, млада красна девица, веселехонька, а живу я, млада красна девица, по Божьей милости и для твоей родительской радости, здоровехонька.

А куда вы, дочки, нонче ночью ходили? А где вы, богоданные дочки, ночью нонче были?

— Мы никуда не ходили, — говорят враз шестеро.

— Нонче ночью, — прибавляет одна из них.

— Мы нигде не были, — говорят враз другие шестеро.

— Ночью нонче, — прибавляет одна из них.

А у заклятого царя не были? Вот Юный поэт на вас показывает, уличить вас хочет, говорит — всю ночь вы плясали очень весело и вприсядку, и по-всякому.

— Где же ему, батюшка, уличить нас, когда он всю ночь мертвым сном проспал!

— Он все это во сне видел.

— Рядом с молодыми девушками снятся веселые сны.

— Как не присниться веселым пляскам, когда за стенкой девушки о своих секретах шепчутся!

Вот так девушки у меня выросли! Смеются, им и горюшка мало.

Фряжская пословица в русском переводе говорит: смеется хорошо, кто смеется последний.

Пословица не мимо молвится.

Пословица до веку не сломится.

Глупая речь — не пословица.

Однако, поэт, чем же ты докажешь, что они там были?

Королевны хотели опоить меня сонным зелием, но я отвел им глаза и вылил сонное зелие в мою постель.

— Он нас обманул!

— И поэты лгут!

— Поэты лгут, как все!

— Тьмы низких истин им дороже их возвышающий обман.

Я шел за ними, а они меня не видели, — на мне была шапка-невидимка.

Фокус!

Шут, в этой драме ты играешь самую скучную роль. Никто не смеется твоим шутовствам.

Я не шучу. Я — королевский шут и говорю серьезно.

— Какое искусство — сделаться ничтожным!

— Искусство, полезное для шпиона!

— Поэт, воображающий, что ты — тайновидец, ты — только шпион.

— Ты — тема для юмористического стихотворения.

— И для пародии.

— И для самой неприятной пародии — дружеской.

Я шел за королевнами. Куда они, туда и я, как нитка за иголкою.

— Старо!

— Неостроумно!

Мы вошли в потайной ход за кроватью мудрейшей из королевен. Когда мы проходили в той роще подземного царства, где растут золотые цветы, я сорвал один цветок. Вот он.

Вот и улика налицо — цветок, вынесенный из подземного царства заклятого царя, — золотой цветок.

Золотой цветок!

Благоуханный цветок!

Как хорошо пахнет этот цветок!

Виданы ли на земле такие цветы?

— На земле нет таких цветов.

— И не может быть.

— Злой поэт! — он погубил одно из прекраснейших цветений в царстве заклятого царя.

— Он оторвал этот цветок от родной почвы таинственного края.

— Из мира сладкой сказки он вынес его в свет земного дня!

— Чтобы любовались им равнодушные люди.

— И скучные эстеты.

Да, цветок этот представляет творение высокого искусства. Лепестки его отчеканены так строго, что кажется, что он благоухает. Вечный аромат творимой красоты исходит от него.

Вслед за королевнами пришел я во дворец заклятого царя. Пышность и красота этих чертогов превосходит все, что может дать самое изысканное и богатое воображение. Я еще не успел найти всех слов, достаточно великолепных и редких, которыми можно было бы передать обаяние этих чертогов. Описание их составит тему моей особой поэмы. Теперь же буду краток.

Да, друг, говори покороче, будет лучше.

Сам заклятой царь со своими придворными, — о, великолепие одежд! о, красота лиц! о, прелесть движений! — встретил прекрасных королевен. И казалось мне, что красота и прелесть их умножились весьма, — не дивно ли это?

— Дивно!

— Уж и так они красивы.

— Куда еще краше!

— Глазам не вынести такой красоты.

Заиграла музыка, — о, дивное очарование звуков! — и все, широким и свободным кругом, понеслись в легком танце, и я со всеми, невидимый, прекрасный, стройный и легкий.

Велел царь вино разливать и гостям разносить. Я, юный, и прекрасный, и невидимый вами, смеющиеся, чем бы плакать, королевны, взял с подноса один бокал, вино выпил, а бокал в карман сунул. Вот и другая улика.

— Сияющий бокал!

— Что написано на нем?

— Буквы сияют, как пожары!

— Взял бокал, а знаешь ли его повеление?

— Прочитал ли его начертание?

— Или только теперь разберешь, по складам, его сияющую надпись?

Вы опять устремились в пляшущий крут, после слов заклятого царя:

Все цветы раскрыли глазки. Рейте, вейте в легкой пляске, Зачинайте ласки-сказки, Забывайте сон дневной. Там, под солнцем, только маски, Здесь развязаны завязки, Святы лики, сняты маски, Все святое предо мной. Рейте, сестры, в легкой пляске, С нами вместе пляшут сказки Под волшебницей луной.

Вы плясали, а я стоял. Мне казалось, что царь еще не кончил и хочет говорить. Я стоял перед ним под серой шапкой-невидимкой и глядел прямо в его неизъяснимо-глубокие очи, и он сказал мне:

А ты, пришедший невидимо, Земные возлюбивший дни, Ищи меня неутомимо И в сердце грусть мою замкни. И если память позабудет (Цветы земные — из тафты), Тебе цветок мой вечно будет Напоминать, что видел ты. И если б сердце замолчало (Там диадемы — только жесть), Напомнят блеск и звон бокала Тебе таинственную весть. Покинув царство заклятое, Не верь святыне злого дня, И начертанье золотое Читай всегда: «Люби Меня!»

Люби Меня!

— Что же нам делать?

— Сознаемся?

— Да, сознаемся.

— Теперь уже нельзя не сознаться.

— Поэт сказал правду.

— Ты прочитал начертание золотого кубка.

— Но, поэт, понял ли ты его? — спрашивает самая добрая.

— Поймешь ли его когда-нибудь? — спрашивает самая мудрая.

— Но сохрани его, поэт!

— Передай новым поколениям этот золотой цветок и этот кубок с начертанием вечной заповеди.

Повелеваю вам, верные слуги, засыпать потайной ход в подземное царство заклятого царя.

Исполним, ваше величество.

А ты, поэт, выбирай из моих дочерей себе в жены, какая полюбится. Вот они проходят перед тобою.

— Вот эта — самая красивая.

— А эта — самая румяная.

— А эта — самая белая.

— А эта — самая добрая.

— А эта — самая нежная.

— А эта — самая ласковая.

— А эта — самая милая.

— А эта — самая послушная.

— А эта — самая веселая.

— А эта — самая грамотная.

— А эта — самая мудрая.

— А эта — самая хитрая.

Которую же выберешь себе в жены?

Я выбираю себе в жены ту, которая по нраву поэтам наших дней.

У меня не вино курить, не пиво варить, не приданое шить, — все готово. Сейчас же честным пирком да и за свадебку.

<1908>