Дневник (1895-1898)

1895 год1

1 Дневник 1895 г. начат в тетради 1894 года, на переплете которой имеется надпись рукою автора: «Год 1894 (и начало 1895)». Записи 1895 года занимают только 4 страницы в конце этой тетради. См. описание рукописи в статье От Редакц. Комиссии (1).

(Январь. H.-Новгород)

В свою последнюю поездку в Петербург — я был в департаменте полиции. Там мне показали мои «Воспоминания о Чернышевском» — изданные в Лондоне, вольной русской прессой «Свободной России», — под моим именем. Что-ж делать! Жаль только, что заграницу попала рукопись еще не исправленная, со многими ошибками. Я думал напечатать это в русских журналах, но оказалось невозможно. Воспоминания, кем-то списанные в первоначальном виде ходили по рукам и попали заграницу.

Я сказал, что беру на себя, разумеется, полную ответственность за содержание, но не за способ, каким рукопись появилась в свет. В этом последнем — виноваты уже условия нашей печати, в которой не могут появляться столь скромные вещи…

Все еще трудно расстаться с разными «хвостиками» старого года. К концу его перлюстрация частной переписки «охраной» достигла размеров по истине изумительных. Что тут ищут и для чего, собственно, это делается, — трудно даже и понять. Но еще недавно Лепкский, генерал по государственным имуществам, жаловался в обществе, что ему доставляют письма, явно вскрытые.

— Хоть-бы из приличия потрудились запечатать, а то так вскрытые и приносят.

А один мой знакомый, Е. И. Козлов — наднях удивлялся совершенно волшебному приключению: в письме, хотя и довольно плохо, но все-же запечатанном, ему доставили две фотографические карточки: одна — его племянницы, о которой упоминается и в письмах. Но кроме племянницы в конверт залез каким-то чудом совершенно незнакомый штабе-капитан или полковник. Удивленный Козлов спрашивает у родных, — зачем это они прислали сего бравого воина, — и получает ответ, что никакого воина не знают и не посылали. И только уже обозрение конверта раз’ясняет отчасти это волшебство: оказывается, что полковник залез сам, а потом пытался очевидно заклеиться, но разумеется изнутри это было довольно трудно: конверт носил явные следы «взлома».

Чудесная тема для фантастического новогоднего рассказа!

В одной из провинциальных газет, в новогоднем No фельетонист С. Гусев, человек порой очень остроумный, — напечатал небольшую фантазию «Без нового года». Оказывается, что старый год умер в положенное время, но новый где-то затерялся и не появился в срок. Пробило 12 часов… Нового года не было. Между тем, все шло, в сущности, своим порядком. Умирал с голоду бедняк, продавал родного брата предатель… Человек за чечевичную похлебку отдавал свою душу… Князь Мещерский писал о честности, а г. Суворин — о доброте. Все было так обыкновенно… Тогда явился вопрос: да нужен-ли, в самом деле, новый год. И оказалось, что все его ждали, но никто не замечает его отсутствия… Наступил серенький петербургский день и скривил кислую гримасу. Все пошло по старому, как будто никто и не ждал неявившегося нового года.

Аллегория очень метко характеризует настроение. Старый год умер, а нового все нет как нет… И все входит в старую колею, и день начинает корчить кислую гримасу, а московская полиция деятельно «перебирает» студентов…

7 января 1895

«Новое Время» приводит удивительную выдержку из «Гражданина». Поживем увидим, говорит «Новое Время», — но мне сдается, что и в сфере других внутренних дел новый год дебютировал довольно удачно, во всяком случае — неожиданно.

Такой неожиданностию является, например, сегодняшний «Дневник» Гражданина, в котором автор его высказывает, что против боярской Думы или даже собора он в принципе ничего не имеет. Полемизируя с Вестником Европы из-за политики Лорис-Меликова, кн. Мещерский говорит следующее: «Представляю себе такой исторический момент: Россия благоденствует; все тихо и спокойно извне и внутри. Понятно, что если бы в такую эпоху угодно было главе власти в России призвать к обсуждению законодательных вопросов, вместе с членами, правительством назначаемыми, представителей дворянских или земских выборов по губерниям, то никому не пришло бы в голову в таком акте правительства увидеть признак ослабления правительственного самодержавия… Старые наши Думы, где бояре или думцы высказывали свое мнение, а царь решал и повелевал, нисколько не отнимали у самодержавного Русского Царя всю полноту его самодержавия». Со стороны кн. Мещерского такие рассуждения являются новостью и могли появиться только в новом году, когда и кн. Мещерскому, наконец, стало ясно, что многое старое, вместе со старым годом отошло или собирается отойти в вечность. Новый год — это новая энергия к новым трудам на новом или, по крайней мере, обновленном пути.

«Новый год, — говорит газета, — это новое вино, новые порядки» и заключает:

Потребность в общественной правде, в доверии к здоровым общественным элементам является, таким образом, тем особенным признаком, которому суждено, быть может, сделаться отличительным признаком нового 1895 года… (взято из Русск. В. № 6).

9 января

Из источника случайного, но совершенно достоверного, узнал, что губернатор Баранов счел благовременным упомянуть мое скромное имя во всеподданнейшем отчете, который наднях увез с собою в Петербург. Отчет составлен по барановски, как и всегда. В одном месте говорится несколько либеральных слов о народном обнищании (для государя, который был председателем Благотворительного Комитета в голодный год), в другом — легкое сомнение — возможно ли бороться против веяний времени посредством репрессий. Затем — пожелание, чтобы в земские начальники назначались офицеры запаса, так как опыт доказывает, что это лучшие начальники (напр. Бестужев, растративший пошлины, растерявший денежные документы, вверенные его хранению, набуянивший в трактире — и бросивший все делопроизводство у одного из волостных писарей. Затем — Михайлов, удаленный от должности за то, что побил мужика, мужик его побил, а он выпорол мужика на конюшне. Егоров, по поводу которого полиция производила гласное дознание на сходе крестьян о вымогательствах и др. в том-же роде). Наконец, весь этот либерализм и все эти проекты сводятся к главному выводу: охрана в Нижнем необходима. И конечно не затем, чтобы г. г. Косткины могли решать гражданские дела и приканчивать миром обвинения в доказанных подлогах, и не затем, чтобы охранять систему воровства и поборов, широко процветающую под сенью усиленной охраны. Нет, — а лишь потому, что в Нижнем проживают: «статистик Анненский» и «известный писатель Короленко», которые, «к сожалению занимаются политической пропагандой». К еще большему сожалению, еще недавно, когда его превосходительство надеялся из писателя Короленко сделать певца своей славы, а сведения Анненского, получаемые через земство, позволяли щеголять необыкновенной деловитостью и знаниями перед министерством, — его пр-во написал о двух пропагандистах столько похвальных слов, что и теперь вынужден прибавить: оба — очень почтенные люди, но — к сожалению, и т. д.. В чем наша политич. пропаганда, — это, конечно, неизвестно. Для губернатора достаточно и того, что сведения Анненского теперь ему не нужны, а писатель Короленко решительно уклонился от роли певца губернаторской славы. Моя пропагандистская деятельность — это книга «В Голодный Год», и особенно главы об организации продовольственного дела в нижегородском крае. Это корреспонденции и особенно одна «о расходовании городских сумм» (Русская Жизнь, 27 марта 1894), где ген. Баранов уличен в явном извращении истины. Это — статья о холере, где сказана фраза, теперь ходячая в Нижнем, — о том, что у нас борьба с холерой обошлась по рублю на бациллу, — статья вырезанная из «Русской Мысли» цензурой, но которую Баранов читал в оттиске. Это наконец — систематическое уклонение писателя Короленко от всех многочисленных авансов либерального губернатора, любезно подбирающего в разговорах за столом — материалы для тайных донесений, хотя бы и всеподданнейших, хотя бы и с явным извращением.

Кстати о всеподданнейших докладах.

В 1890 году ген. Баранов донес царю Александру III, что им закреплены окончательно афганские рынки для русской торговли. Случилось это очень просто: афганцы — приехали сами. Как-то даже странно подумать, но в докладе так и сказано: приехали для закупки товаров на ярмарке… Так просто разрешилась задача, «о которой мечтал еще Петр Великий» и недоступный Афганистан дался нам в руки, точно Иванушке-дурачку, без всяких трудов и усилий. Впрочем — за доброту! Дело в том, что когда афганцы поплыли назад с товарами, то пароход затонул и товар подмок. Однако, лучше приведу выдержку из самого отчета:

«Из отрадных явлений этой ярмарки, — говорит ген. Баранов в своем «всеподданнейшем докладе» за 189Э год, — следует упомянуть о первом появлении афганских купцов, приезжавших для покупки русских товаров. Но и в этом деле мелководие Волги привело к большим затруднениям. Афганцы, закупив партию всевозможных товаров русского изготовления, погрузили их на отходивший в Астрахань пароход братьев Каменских. На другой день выхода из Нижнего, пароход этот на полном ходу ударился о каменную гряду, перескочил через нее и затонул на глубоком месте. Конечно, все товары испортились, пробыв несколько дней под водою.

«Афганские купцы, незнакомые с нашими порядками, отправили свои товары, незастраховав их; им приходилось возвратиться на родину без денег и без товаров.

«По всем вероятиям, неудавшаяся попытка закупки русских произведений надолго бы отвадила афганцев обращаться к русским рынкам. Я счел своею обязанностию вмешаться в это дело. Пригласив всех оптовых торговцев, я успел, в видах развития торговли с востоком, склонить их к весьма трудному делу. Каждый из русских продавцов согласился купленный у него товар и испорченный в трюме парохода, принять обратно, заменив его новым, без всякой приплаты. Общая потеря наших торговцев достигла 40 тыс. руб. сер. Благодаря содействию мануфактуриста Ганшина, хорошего и весьма толкового патриота, своим примером повлиявшего на прочих фабрикантов, афганцы уехали совершенно счастливыми и, полагаю, проникнутыми доверием к русскому купечеству. Очень может быть, что Ганшин, при будущих сношениях с рынками Афганистана, не скоро вернет понесенные убытки, но мне хотелось вознаградить его сообщением, что как имя, так и поступок его будут доведены до Высочайшего сведения Вашего Императорского Величества».

И как видим доведено. В следующем 1891 году история эта получает дальнейшее течение. Афганцы опять приехали за товаром и торжественно вручили при этом генералу Баранову 1½ тысячи рублей, на которые, как оказалось, тароватое купечество положило им товару лишнего. По этому поводу в местных газетах поднялось необыкновенное ликование. В «Нижегородском Листке» написал об этом заметку покойный Гациский, прямо со слов Баранова. Из этого же источника почерпнул сведения и фельетонист «Нижегор. Почты» Дорошевич, который изобразил все событие с необыкновенным патриотическим пафосом. Рассказав публике почти слово в слово (только «короткими строчками») то, что за год перед этим ген. Баранов рассказывал русскому царю, — автор из «Нижегородской Почты» прибавляет к этому, что,

«в недалеком будущем Афганистан обещает стать очень солидным рынком для сбыта изделий нашей мануфактурной промышленности, — так как сразу русские мануфактурные изделия имели в Афганистане большой успех, очень понравились и вызвали большое требование со стороны местных жителей». («Нижегор. Почта», № 4, 1891).

Газета не один раз возвращалась к этому эпизоду, трубя об нем очень громко. «Афганцы» стали героями дня, так как патетические заметки «Почты» тотчас-же подхвачены «патриотической» прессой.

Однако, — эта пресса, даже «патриотическая», даже «ярмарочная» и раболепная представляет огромное неудобство. Мы видели, что ген. Баранов писал царю о том, что товары были отправлены на пароходе Каменских — в Астрахань.

Это можно было писать царю, но в газете и для публики писать это было неосторожно. Дело в том, что пароходы бр. Каменских в Астрахань вовсе не ходят, а ходят по Каме — в Пермь.

Пришлось поэтому поступиться Астраханью, оставив ее только для царя. Для публики-же товары были направлены в Пермь.

Через Пермь — в Афганистан! Это было так удивительно, что даже «Сын своей матери» не удержал своего бойкого пера и, разбежавшись, оно начертало вопрос: Зачем же в Пермь? «Это вопрос государственной важности» — глубокомысленно закончил он свою заметку в «Нижегор. Почте» (1891, 24 августа, № 41).

Вся эта история до такой степени шита белыми нитками, что может сойти разве во всеподданнейшем докладе, прикрытая невероятной дерзостию обмана. У меня был хороший знакомый, в то время посещавший ярмарку, и я попросил его собрать для меня точные сведения об этих фантастических афганцах. Результатом этого были две заметки, написанные мною: одна в «Волжском Вестнике» (1891, №№ 200 и 203), другая в «Русских Ведомостях» (4 сентября 1891 № 243). Привожу последнюю:

Нижегородские завоевания в Афганистане.

(Письмо из Нижнего).

Сказка об Иванушке, который, не обладая особенными умственными способностями и лежа на печи, тем не менее без всякого труда побеждает своих более умных и более предприимчивых братьев, кажется, надолго еще останется нашей любимой национальной сказкой. Нынешняя нижегородская ярмарка доставила к этой своеобразной эпопее еще новый вариант, который, с легкой руки местных газет попал уже в столичную прессу и разносится теперь раз’езжающимся с ярмарки купечеством по всему лицу нашего отечества. Дело, как его изображают нижегородские газеты, состоит в следующем:

«В прошлом году на Нижегородскую ярмарку в первый раз приезжали афганские купцы (?), которые и закупили тогда товара, преимущественно мануфактурного, на 250 тыс. руб. Товар этот отправлен был на пароходе, но во время пути случилось несчастие — пароход затонул и товар афганцев был испорчен. На такой печальный случай при первых торговых сношениях афганцев с Нижегородской ярмаркой обратил внимание главноуправляющий ярмаркою г. начальник губернии Н. М. Баранов, который, не желая лишиться тех выгод, какие представлялись для торгующего на ярмарке купечества в сбыте в Афганистан товаров, склонил фабрикантов заменить испорченный у афганцев товар новым без всякой приплаты, что и было исполнено, вызвав искреннейшую благодарность афганцев. В нынешнюю ярмарку они снова прибыли за покупкой товаров и заявили, что, сведя в декабре минувшего года счета, они нашли излишки в отпущенном им товаре, взамен испорченного, слишком на 1.500 р. Деньги эти они представили г. начальнику губернии Н. М. Баранову с тем, чтобы он употребил их по своему усмотрению. Его превосходительство решил представленные к нему деньги употребить на устройство в Нижнем-Новгороде Петровского музея».

Так рассказывает об этом событии «Нижегородский Биржевой Листок». Другая издающаяся на ярмарке газета изображает все это гораздо подробнее и в гораздо более ярких красках. По ее словам, когда «русские мануфактуристы вознаградили целиком всю огромную потерю афганцев», то «рассказ об этом великодушном, беспримерном поступке русского купечества, возникшем по инициативе и при содействии Н. М. Баранова, произвел в Афганистане сильное впечатление, поднял престиж русского имени и вселил в сердца афганцев любовь и уважение к России, к представителям власти Русского Царя и к русскому народу. Это была мирная победа, стоившая, однако, победы при Кушке».

Как видите, известия совершенно определенные и точные: сообщается даже о действии, произведенном в самом сердце Афганистана всем этим эпизодом. Вообще, остается, повидимому, только радоваться новой победе, не стоившей никаких усилий и одержанной благодаря лишь пассивному «простосердечию» и тароватости русской натуры: небольшой сравнительно подарок, обмен подмоченного товара на новый — и, глядишь, таинственный Афганистан с его недоступными рынками сам раскрывается навстречу нашей «сердечности»; победа, равная кровавой победе при Кушке, не только одержана, но и закреплена на-веки!

Все это, однако, слишком уж хорошо и слишком смахивает на новый вариант старой сказки, чтобы поверить всему этому на слово, без дальнейшей проверки, тем более, что и в самом сообщении о замечательной «мирной победе» так и торчат разные, довольно крупные недоразумения. Начать с того, что афганские товары, подмоченные в прошлом году, по словам той же газеты, были сданы пароходству, поддерживающему сообщение… с Пермью! Вопрос этот интересует самого автора. «Казалось бы, — говорит он, — что из Афганистана к нам есть единственный путь: Волга, Каспийское море, Закаспийская железная дорога. Между тем афганские купцы везут свои товары вверх по Каме, по Уральско-горнозаводской железной дороге до Тюмени и оттуда на верблюдах. Зачем делается такой крюк?»

Действительно, «крюк» совершенно необъяснимый, и достаточно взглянуть на карту, чтобы понять всю невозможность такого пути из Афганистана. Если даже допустить полнейшее незнание географии со стороны предприимчивых афганцев, которые стремятся тем не менее на нижегородскую ярмарку, то неужели можно думать, что, раз уже попав на нее, они опять направятся на Пермь и Тюмень, пренебрегая попутным течением Волги и Каспийским морем?

Дело показалось нам настолько неясным и вместе настолько интересным, что мы решились навести точные справки из непосредственного источника, и вот — далеко не столь блестящие, но зато несомненные результаты наших справок. Купцов, о которых идет речь, не четыре, а пять. Имена их следующие: 1) Турды-Ахун-Ахунбаев; 2) Разык-Ахун-Бакыбаев; 3) Хаким-Ахун-Салибаев; 4) Багаутдин-Ахун-Джаббаров; 5) Хусаин-Ахун-Мусабаев. В прошлом году они приехали на нижегородскую ярмарку не в первый, а уже в третий раз для закупки русского мануфактурного товара, которым торгуют давно. В третью поездку с ними случилось, действительно, несчастие: они сдали товар для доставки в Пермь некрупному подрядчику Бояршинову, который передал его на баржу Любимова (а не Каменских, как сообщалось в газетах), не застраховав предварительно. Остальное, как рассказано выше: баржа наткнулась на камень, товар подмок и несколько купцов, по инициативе губернатора, заменили подмоченный товар новым. При распределении товара на месте оказалось, что на 1.593 рубля его положено больше. А так как шариат называет кражей присвоение чужой собственности, хотя-бы положенной кому-нибудь самим владельцем по ошибке, — то они сочли нужным возвратить деньги Н. М. Баранову. Ездят постоянно на Пермь и Тюмень, а оттуда на верблюдах, потому, что это лучший и ближайший путь к месту их жительства и торговой деятельности. Место-же это вовсе не Афганистан, так как все они китайские подданные, из западных провинций Китая. Четверо — из Кашгара, но живут в Верном, пятый — живет постоянно в Кульдже. Верный, повидимому, является операционным базисом их торговых операций. Сюда они доставляли сырье: мерлушку, каракуль, шерсть (джебагу) и т. д., а здесь много лет покупали русский мануфактурный товар, сначала приобретая его у приезжих русских купцов, в последние-же годы отправляясь сами в Нижний, но еще более закупая в Москве.

Таким образом, как видит читатель, — все эти яко-бы афганцы, обеспечившие нам обладание таинственными рынками Афганистана, являются нашими добрыми старыми знакомыми и очень близкими соседями из западного Китая. С этой точки зрения все об’ясняется сразу и вполне удовлетворительно. Бросьте только взгляд на карту Средней Азии, и вы увидите, что от Кашгара путь на Тюмень самый близкий да и самый удобный, потому что пролегает южными, сравнительно культурными местами Западной Сибири, тогда как до Каспийского моря и далеко, и гористо, и пустынно. С другой стороны, от восточной границы Афганистана Кашгар отделен сотнями, а пожалуй и тысячами верст, горными хребтами и дикими, разбойничьими племенами. Таким образом, как это ни грустно, но приходится констатировать печальный факт, что и после приезда на нынешнюю ярмарку наших старых друзей из Кульджи — рынки Афганистана так же далеки для нас и так же недоступны, как были прежде, а коварные англичане остаются пока единственными их обладателями.

Старая сказка так и остается старой сказкой! Что же касается до действительных экономических завоеваний, то они даются только знанием, трудом, предприимчивостью и энергией в достижении сознательно поставленных целей.

К чести наших добрых китайских соседей надо сказать, что они очень простодушно рассказывают о своем действительном происхождении и повидимому отнюдь неповинны в этой странной мистификации. Остается, право, только удивляться, как легко впадаем мы в такие смешные недоразумения, как легко возникают у нас подобные басни, как, наконец, эта легенда, шитая такими белыми нитками, — могла распространяться, проникать даже в столичную прессу, не встречая компетентных раз’яснений и опровержения!

W.

Вот и вся «политическая пропаганда», которую «писатель Короленко» ведет в Нижнем. Но так как у нас мешать «начальнику» — хотя бы лгать и обманывать русских царей явными нелепостями (как говорится, курам на-смех) — значит то же, что «идти против всякого начальства», — то, конечно, писатель Короленко — человек опасный!

11 января 95

В «Русских Ведомостях» отмечается основная точка зрения, приведенная во всеподданнейшем докладе Мин. Финансов. Точка зрения эта — что при обильном урожае понижаются цены на хлеб и от этого страдают частновладельческие хозяйства. В общем же высокий урожай, хотя бы и сопровождаемый низкими ценами, составляет благо, а не бедствие. Эта простая истина доказывалась с’ездом статистиков, происходившим по вызову Мин. Финансов, в декабре, в Петербурге (участвовали: проф. Чупров, А. С. Посников, В. Н. Григорьев, Н. Ф. Анненский, Щербина, Покровский, Красноперов, Марес и др.). Все они, окончив совещания, были у Министра. Витте показался им деловитым и умным. Когда Чупров дошел до-заключения, что лишь незначительная часть интересов страдает при понижении цен от урожая, то министр сказал:

— Да, но часть… очень кричащая.

В этом, конечно, все дело. Стоят всего ближе и орут всего громче. И министр «самодержавного царя» признается, что все таки придется бросить известное количество казенных миллионов в угоду «кричащей части», В этом — своеобразная российская конституция!

Все приезжавшие из Москвы говорят, что там ожидается бойня студентов. Петиция профессоров закончилась весьма своеобразно. Профессорам предложили подписать заявление, разделенное на пункты в роде: 1) студенческие организации не признаны законом; 2) значит — они тайные общества, 3) я нижеподписавшийся, ординарный профессор тайным обществам сочувствовать не могу. Ergo 4) не сочувствую студенческим организациям. Профессора, говорят, были предупреждены, что неподписавший это заявление будет уволен.

И — подписали! Даже юристы приняли подписку, в которой их спрашивали — сочувствуют или не сочувствуют они тому, в чем, во всяком случае, сами не участвуют. Московский университет опозорен удивительным прецедентом. Итак, после примера профессоров, теперь уже можно вызвать любого обывателя и потребовать раскрытия сердца:

— Конституция есть образ правления противный самодержавию, ergo — в России не дозволенный. Сочувствуете ли вы конституции?

— Терпимость по отношению к вредным сектам упразднена нашим законодательством. Штунда — об’явлена вредной. Осуждаете-ли вы преследования штундистов?

— Позвольте, но я желал бы, чтобы студенческие корпорации были разрешены и тогда они перестанут быть тайными обществами. А до тех пор — я сам в них не участвую, но и не вижу повода для подписки. Точно то же и относительно штунды: я искренно желал бы, чтобы милостивое начальство вернуло им звание, еще недавно им принадлежавшее — секты невредной. А до тех пор — опять таки не вижу поводов для выражения моих чувств по этому поводу.

— Отвечайте на вопрос, или…

И обыватель раскрывает сердце и кладет его на бумагу.

Это так позорно, так элементарно унизительно, что даже наше общество это поняло. В обществе поднялся настоящий вопль негодования. Помилуйте, да ведь даже человек искренно ненавидящий студенческие корпорации — без крайнего унижения не даст такой подписки. И даже тем более. Если это преступно, то можно-ли призывать постороннего человека и спрашивать:

— Дайте подписку, что вы не сочувствуете преступлению.

— Да с какой-же стати ко мне с этим обращаются?

Но профессора подписались и с этой минуты всякая тень их влияния на студентов убита. Говорят, — они со стыдом появляются в обществе.

Акт отменен. Но что-то все таки будет! Студенты уезжают из Нижнего, как обреченные. Теперь и бывшие противники демонстраций знают, что идут на беспорядки и на бойню.

Old Gentleman по поводу университетского праздника в Москве — Татьянина дня в газете «Новое Время» предается грустным размышлениям. Он вспоминает прошлое, он с умилением вспоминает трогательное единение между учащими и учащимися московского университета.

И настоящее после такого прошлого кажется ему в очень неприглядном виде:

«В последние годы акт проходил совершенно бесследно; студенчество стало холодно к нему, как к формальности, смысл которой — свободное и живое общение учащих и учащихся, профессоров и студентов — стал анахронизмом. Все вырождается на свете. Выродились и теплые отношения между московским студенчеством и его профессорами, в которых еще недавно студент видел членов одной с ним семьи, старших и, следовательно, более опытных и развитых братьев по науке.

«На прошлогодней Татьяне я был поражен той насмешливой апатией, с какою пирующие студенты встречали и провожали профессоров.

«Нынче многие профессора не хотят и показываться в Эрмитажг не ожидая встретить прежнее сочувствие».

(№ 19 Волжский Вестник — 21 января 1895).

Министерство земледелия… Говорят, Ермолов пытался созвать с’езд сельских хозяев. Совершенно понятно, что Ермолову необходимо опереться на те или другие, но действительные силы земли, потому что во первых «другие ведомства» не желают поступиться ничем в пользу нового, а во 2-х — земледелие не такая вещь, которую можно уложить в портфель. И вот Ермолов мечется. Говорит о земстве, и проектирует с’езд сельских хозяев, по выбору от земств и дворянских собраний. В этом смысле составляется доклад и государь пишет на нем: «Прекрасная мысль, очень сочувствую».

Остается привести в исполнение. Но тогда «другие земства» подымают возню. К Ермолову является Дурново и, говорят, Витте, и начинают доказывать, что это будет та-же «конституция»… Помилуйте, выборы и т. д. Ермолов уступает и малодушно берет свой проект обратно, доказывая государю, что его осуществление — еще преждевременно.

Нужно сказать правду, что если уже прибегать к совещанию с «выборными от земли», то программу этих совещаний нужно-бы расширить за пределы вопросов «земледелия и землевладения», да она расширилась бы и само собою. Но верно также и то, что с этих пор — министр Ермолов погиб, а его министерство обречено на участь жалкого департамента.

Нужно все таки что-нибудь делать. От министерства земледелия рассылаются проекты сельскохозяйственных советов, которые подвергаются разрушительной критике со всех сторон. Земства указывают, что незачем делать новые надстройки и пристройки бюрократического характера: земства — естественный орган земельных интересов, но ясно, что нужна широкая реформа земства и расширение прав самоуправления. А там выяснится еще — необходимость более свободной инициативы, а там — окажется, что все хозяйство страны ведется на началах бюрократических и мертвых, не отражая действительных интересов ни одного класса, ни одной группы.

Уфимский губернатор находит, что все дело — в губернаторе, которому надо предоставить отменять без разговоров все мероприятия земства и будущих сельско-хоз. советов, потому что… разумеется, кому же лучше знать, как не губернатору. А крупные помещики, не выждав еще похорон Алекс. III — завопили, что Россия погибнет, если правительство не скупит у них 150 мил. пудов хлеба.

Все эти голоса сведет в одно «сельско-хозяйственный совет», заседающий и теперь в Петербурге. Этот совет уже не по выборам, а по назначению. Он открыт длинной речью министра, и затем сенатор Калачов обратился к Ермолову с благодарностью «за доверие к здоровым силам страны».

Откуда они набраны, эти здоровые силы. Это ясно: во 1-х ближайшие чиновники разных департаментов: земледелия — Костычев, бывший — Калачов, сельско-хоз. экономии — Тимирязев. Затем, — как не пригласить петерб. предводителя гр. Бобринского. За ним следует киевский предводитель князь Репнин, за ним егермейстер Н. П. Балашов… Но — чем же тогда хуже «в должности церемониймейстера» князь Васильчиков и не обидится-ли за неприглашение — камер-юнкер князь Щербатов… И т. д., — а за ними нужно также и представителей от других министерств и ведомств. «Живые силы» страны т. образом укомплектованы!.. Правда, это первое заседание является в гораздо большей степени отражением неба, чем бедной земли, — столько здесь всяких звезд… Среди этих церемониймейстеров и камерюнкеров, — скромные имена, в роде Квитки, председателя полтавского общества сельских хозяев, — являются совершенным исключением…

Вот к чему свелись эти толки о «здоровых силах страны» и вот кто будет подымать русское земледелие…

Говорят, между Витте и Ермоловым — соперничество. Повидимому, — первый все таки гораздо умнее и решительнее. Ермолов понемногу становится смешон сам и обращает в каррикатуру все, за что берется с такими громкими заявлениями. В этом отношении он начинает напоминать ген. Баранова, который за громкие слова прослыл либералом и потому был призван в смутное время — в градоначальники! Как градоначальник он принялся тотчас устраивать заставы и шарить по домам, а как либерал, — ввел в систему обысков — выборное начало (знаменитая комиссия 25-ти!) и взаимность.

Ермолов, — как «человек жизни и практики» говорит об обращении к живым силам страны, — а как чиновник и бюрократ — обязуется искать эти живые силы в департаментах и затем — не ниже первых трех классов по табели о рангах…

15 января 95

Дня 3-4 назад цензор Н. И. Харлампович не пропустил фельетона в «Листке», на том основании, что «эта статья не соответствует программе». Так как фельетон в программе есть несомненно, то А. А. Дробышевский поехал ночью к цензору об’яснить, что это «недоразумение». Цензор вышел в простыне и наотрез отказал в разрешении. No вышел без фельетона. Теперь опять фельетоны появляются. Одним словом — своя рука владыка.

Ермилов заявляет всюду, что «через две недели» он опять будет водворен в редакции. Баранов говорил Волкову еще в декабре, что хотя он дал о нем, как о редакторе, хороший отзыв, но теперь обстоятельства изменились (вышел из газеты «благонадежный» Ермилов) и потому он изменит свой отзыв. «Я знаю, прибавил его пр-во, что газета попала в руки кружка, который этого давно добивался». Между тем, — газета в руки того кружка, о котором, конечно, думает Баранов, — вовсе не попадала. Теперь можно ждать, что действительно под давлением администрации Дробышевский будет устранен и патентованный вор водворится мерами администрации на его место. «Красивее» этого конца нельзя и придумать для этой провинциально газетной истории.

Сегодня в Листке (№ 14) напечатана телеграмма: Государь «в монаршем попечении о верных Наших подданных, посвятивших свои дарования и усиленные труды служению Нам и отечеству на поприщах науки, словесности и повременной печати», — признал справедливым отпускать ежегодно из Государственного Казначейства денежные средства для оказания необходимой помощи нуждающимся ученым, литераторам и публицистам, а равно их вдовам и сиротам, возложив «исполнение сей Нашей воли на Академию Наук, как первенствующее ученое сословие (?) в Российской империи».

На это отпущено по 50 тыс. ежегодно.

Еще одно доказательство благодушных пожеланий молодого государя, по отношению к действующим общественным силам. Но исполнение, исполнение! Все роковым образом тотчас вскакивает на бюрократические рельсы — и кончено!

По странной иронии судьбы, вслед за этим известием, непосредственно и ничем от него неотделенное — стоит другое, — которое гласит тако:

«Министр внутренних дел определил: приостановить издание газеты „Курский Листок“ на два месяца».

Нужно заметить, что «Курский Листок» газета подцензурная… С бедной прессы дерут во истину по две шкуры… Плохое утешение при таких условиях даже эти 50 тыс., которые ученые чиновники будут раздавать в воспособление чиновникам литераторам.

«Будем надеяться, — говорит «Русская Жизнь» (№ 13—15 янв.), что это «ученое сословие» постарается поощрять к большему рвению не одних Державиных за оды к Фелице, но и Фон-Визиных, у которых иногда прорывается «свободомыслие»…

17 янв.

Писатели хотят придать этому Высочайшему указу значение признания заслуг прессы и, конечно, выдвигают его на показ цензуре и всему цензурному ведомству. Бедный «Нижегородский Листок» вышел сегодня с восторженной статьей по этому поводу, а петербургские газеты — гремят в бубны и литавры. Но — недаром распоряжение министра внутренних дел поставлено рядом с этим указом в телеграммах… Quos ego! Да и «Листок» с восторженной статьей вышел что-то поздненько. Можно думать, что даже и восторг «облагодетельствованной» газеты подвергся цензурной обработке… Редакция упирает на признание царя, — но царская милость далеко, а красные чернила — на столе у цензора…

Более точные сведения о всеподданнейшем докладе ген. Баранова еще пикантнее. Доклад начинается с того, что в Бозе почившему Родителю молодого Государя ген. Баранов всегда представлял доклады, в которых с прямотою солдата всегда говорил одну правду, как бы эта правда ни была порой горька. Он будет иметь дерзость говорить такую же правду и наследнику покойного Государя…

О нас сказано, что мы — люди «глубокого ума» (или что-то в этом роде), но, к сожалению, находимся в оппозиции правительству. В общем — оба источника передают одну и ту же сущность доклада.

19 [янв.]

Конец недоразумениям и маниловским упованиям русского общества! Вчера «Волгарь» вышел позже обыкновенного, чтобы поместить очень важную телеграмму. Оказывается, что 17 января при приеме депутаций, в Николаевской зале Зимнего дворца, государь сказал «депутациям от дворянства, городов, земств и военным депутациям, с’ехавшимся со всей России для выражения верноподданнических чувств по случаю бракосочетания их Величеств», следующие слова:

«Я рад видеть представителей всех сословий, с’ехавшихся для заявления верноподданнических чувств. Верю искренности этих чувств, искони присущих каждому русскому, но Мне известно, что в последнее время слышались в земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что Я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия также твердо и неуклонно, как охранял его Мой незабвенный покойный Родитель».

«Слова Государя, — говорится далее в телеграмме, — были покрыты восторженным „ура“ присутствующих, долгое время оглашавшим залы».