Турчин и мы (Короленко) — ДО

I.

Въ Румыніи живутъ наши соотечественники. Есть цѣлыя селенія недалеко отъ Яссъ, въ Молдавіи, но особенно много въ Добруджѣ. Здѣсь поселились сначала некрасовцы, донскіе казаки, ушедшіе при Петрѣ и поступившіе на турецкую службу. Этотъ первоначальный «исходъ» на Дунай русскихъ людей, искавшихъ свободы старой вѣрѣ и, пожалуй, еще широкаго простора и дикой воли, впослѣдствіи пополнялся притокомъ новыхъ выходцевъ, старообрядцевъ.

Въ Добруджѣ ихъ называютъ липованами и стародубщиной. Послѣднее названіе указываетъ на историческій этапъ, на которомъ останавливалась эта волна, прежде чѣмъ покинуть родной берегъ и переплеснуть окончательно на чужбину. Потомъ теченіе эмиграціи шло черезъ Буковину, Румынію и широко разливалось по плоскимъ степямъ турецкой тогда Добруджи.

За некрасовцами, вышедшими въ началѣ XVIII вѣка, послѣдовала новая казачья волна съ раззореніемъ Сѣчи. И тотчасъ же у украинскихъ пришельцевъ закипѣла, по обычаю славянъ, жестокая борьба съ соплеменниками. Хотя, казалось бы, на широкихъ дунайскихъ плавняхъ и по взморью, между гирлами Дуная, всѣмъ хватило бы мѣста для рыбныхъ промысловъ, а на равнинахъ Добруджи и теперь еще есть гдѣ разойтись плугу и косѣ, но Запорожье не ужилось съ некрасовцами. Дрались до тѣхъ поръ, пока послѣдніе не ушли въ Анатолію. Теперь прямой «некрасовскій корень» въ Добруджѣ почти вывелся, но есть села, заселенныя украинцами, и села липованскія. Православные украинцы не смѣшиваются съ людьми старой вѣры. Среди послѣднихъ много различныхъ толковъ, враждующихъ между собою. Въ одномъ только я лично встрѣчалъ полное согласіе. Это въ отзывахъ о «турчинѣ». Всѣ вспоминаютъ о временахъ турецкаго владычества съ какимъ-то особеннымъ теплымъ, почти мечтательнымъ чувствомъ.

Я старался разобраться въ этомъ странномъ на первый взглядъ явленіи: славяне, даже больше — выходцы изъ той же Россіи безпощадно дерутся между собою и въ то же время поминаютъ добрымъ словомъ варварскія времена турецкаго владычества…

II.

Можетъ быть, это оттого, что турецкое владычество для Добруджи — прошлое. «Что прошло, то будетъ мило»… Надъ Тульчей, по бабадагской дорогѣ сохранились еще до сихъ поръ слѣды турецкой крѣпости, разрушенной послѣ берлинскаго трактата. Теперь на остаткахъ валовъ и канавъ пасутся овцы. Но когда-то это было орлиное гнѣздо, откуда турки владычествовали надъ городомъ и равниной. Много ходитъ яркихъ разсказовъ о произволѣ и насиліяхъ пашей и военщины… И до сихъ поръ мѣстная архитектура городскихъ зданій сохранила еще отпечатокъ того времени: старые дома закрыты отъ улицъ сплошными стѣнами безъ дверей и оконъ. Это, конечно, не затѣмъ, чтобы отстрѣливаться изъ-за заборовъ: все равно не защитишься. Но, когда черезъ городъ проходили временами дикія орды курдовъ, арнаутовъ, башибузуковъ или просто знатный паша проѣзжалъ съ буйной челядью, они вливались, какъ вода, въ плохо запертыя ворота, наскоро грабили, насиловали женщинъ и выскакивали опять, сверкая дикими улыбками на бронзовыхъ лицахъ. Управы найти было не у кого.

Наконецъ, волна эта прошла въ послѣдній разъ въ 1877 году. Даже паша, командовавшій крѣпостью, прислалъ внизъ, въ городъ, предупрежденіе, чтобы жители покрѣпче запирали ворота. Онъ получилъ свой бакшишъ, чтобы избавить городъ отъ стоянки уходящаго отряда, но не ручался за то, что можетъ произойти мимоходомъ. И городъ весь трепеталъ въ своихъ дворахъ, за крѣпко запертыми воротами; жители прятались даже въ погреба и подвалы, пока по извилистымъ улицамъ тянулись дикіе всадники въ пестрыхъ одеждахъ, на поджарыхъ аргамакахъ. Земля стонала надъ головами отъ топота копытъ, и только, когда этотъ гулъ затихъ и смолкли дикіе крики и визгливая музыка азіатовъ, христіане стали выползать на свѣтъ Божій.

Но вотъ, на закатѣ, съ той самой стороны, гдѣ скрылись на бабадагской дорогѣ турецкіе отряды, опять показалось облако пыли, позолоченной косыми лучами. Въ городѣ опять поднялась паника: «турчинъ, турчинъ вертается!» Оказалось, что это просто-на-просто возвращалось городское стадо…

Таково было послѣднее впечатлѣніе турецкаго владычества надъ Добруджей. Послѣ этого страна отошла къ Румыніи и стала Европой. Турецкую крѣпость срыли, и, когда я бродилъ по бывшимъ валамъ, то на нихъ, какъ на нашихъ степныхъ курганахъ, вѣтеръ игралъ въ высокихъ травахъ какую-то странную, невнятную слуху, но понятную славянскому сердцу пѣсню о томъ, что прошло… И потому, что прошло, стало мило…

— Турчинъ?.. Турчинъ былъ миляга, — говорилъ мнѣ у подножія бывшей крѣпости прохожій русскій человѣкъ, котораго я остановилъ на пыльномъ бабадагскомъ шоссе…

III.

Въ 1897 году мнѣ довелось присутствовать на празднованіи двадцатилѣтней годовщины освобожденія Румыніи и объявленія королевства. Въ полукаменномъ тульчанскомъ соборѣ служили благодарственный молебенъ, при чемъ мой русскій слухъ то и дѣло ласкалъ припѣвъ хора: «Домну милуешти» (Господи помилуй). Кругомъ стояли войска мѣстнаго гарнизона, правду сказать, не щеголявшія особенной военной выправкой, среди которыхъ выдѣлялись два бравыхъ заѣзжихъ болгарскихъ офицера, совершенно похожіе на нашихъ. Биржари, частью тоже русскіе, въ сильно потертыхъ кафтанахъ, подвозили офицеровъ и городскую знать.

Когда «войска» расходились съ площади, изъ толпы, шедшей рядомъ по тротуарамъ, слышались русскіе оклики:

— Митрій, — говорилъ женскій голосъ, — отпросись, слышь, севодни у командира…

И солдатикъ отвѣчалъ:

— Ладно!

И вѣяло отъ всего своимъ, роднымъ, русскимъ. А рядомъ шелъ журавлинымъ шагомъ настоящій бѣглый николаевскій солдатъ, старикъ лѣтъ 80-ти, вытягивая по николаевски носки, и крѣпко ругался:

— Какіе вы, такъ и этакъ… солдаты! Нешто такіе солдаты бываютъ?.. Вотъ у насъ, при императорѣ Николаѣ…

Офицеры и солдаты вяло шагали, не обращая на него вниманія…

Въ тотъ же день расшевелившіяся воспоминанія слѵжили предметомъ бесѣды въ кружкѣ нашихъ соотечественниковъ на берегу Дуная. Мы сидѣли на штабеляхъ бревенъ, мимо бѣжала и плескалась дунайская волна, вторя нашимъ разговорамъ о прошломъ. Разсказывали о грозной крѣпости, о разныхъ пашахъ и ихъ нравахъ, о разныхъ «ехвендіяхъ» и ихъ взяткахъ, и въ тонѣ разсказчиковъ стариковъ опять слышалось изумлявшее меня благодушіе:

— Э, что! При турчинѣ жить было можно.

— Турчинъ, конечно, басурманъ. Не нашей вѣры. А дурного про него не скажешь…

— Миляга былъ, вѣрно.

— Не къ рамуну прировнять.

Въ парадѣ и послѣдовавшемъ за нимъ торжествѣ, устроенномъ городскимъ муниципалитетомъ, участвовали школьники. Въ томъ числѣ воспитанники одной школы были въ фескахъ и велъ ихъ учитель тоже въ фескѣ. Публика относилась къ нимъ очень добродушно и никакихъ ироническихъ замѣчаній на тему о прежнемъ владычествѣ я не слышалъ. Лица дѣтей выражали дѣтскую заинтересованность происходящимъ, и только въ глазахъ виднѣлась особенная затаившаяся глубокая печаль. Но это, кажется, обычное выраженіе турецкихъ глазъ…

На слѣдующій день былъ праздникъ славянскихъ первоучителей Кирилла и Меѳеодія, и болгарская колонія воспользовалась этимъ днемъ, чтобы отпраздновать и свой праздникъ освобожденія. Добруджанскіе болгары у румынскихъ властей на подозрѣніи, такъ какъ, несомнѣнно, ихъ симпатіи тяготѣютъ къ Софіи. Но все же нельзя было запретить празднованіе чисто культурнаго праздника, и вечеромъ этого дня я получилъ приглашеніе на литературный вечеръ въ помѣщеніи болгарской школы.

Молодые учителя и учительницы, очень похожіе на нашихъ, только съ смѣлыми глазами и сверкающими одушевленіемъ лицами, читали патріотическіе стихи своихъ поэтовъ, и небольшая классная комната была густо насыщена впечатлѣніями прошлой борьбы. «Турецки-те тирана» — поминались то и дѣло. Загорѣлые, толстоусые и горбоносые болгары-лавочники, старыя и молодыя болгарки жадно слушали поэтическіе отголоски недавней еще національной борьбы. Кровь, смерть на колахъ, мужественное презрѣніе къ мученіямъ и — месть утѣснителямъ!..

Я вышелъ изъ душной комнаты въ сѣни, гдѣ стояла простая кадка съ свѣжей водой. Изъ темноты на меня выдвинулась вдругъ голова въ фескѣ, черные печальные глаза, носъ крючкомъ и длинная борода… Старый турокъ тянулся ко мнѣ изъ темноты и говорилъ что-то на непонятномъ языкѣ… Явленіе было такъ выразительно, фигура такъ зловѣще и странно выдвигалась изъ мрака въ полоску свѣта, что я вздрогнулъ. Что нужно здѣсь этому «турецкому тирану» и что онъ подкарауливалъ все время, въ темнотѣ у запертыхъ дверей, за которыми съ такимъ гнѣвомъ вспоминались его вѣковыя притѣсненія?

Въ это время дверь раскрылась; сдѣлали перерывъ, публика хлынула въ тѣсныя сѣнцы, и я сразу понялъ, что нужно было старому турчину. Онъ держалъ на рукѣ корзину съ орѣхами и сладостями, а въ углу у его ногъ стоялъ деревянный жбанъ съ лимонадомъ. Онъ вѣрно разсчиталъ, что болгаре, разгоряченные тѣснотой и пламенными воспоминаніями, захотятъ освѣжиться и живо расхватаютъ его запасы…

И, дѣйствительно, шумная молодежь со смѣхомъ и шутками увлекла его во дворъ и здѣсь, на просторѣ, у него быстро расхватали его товаръ… Черезъ двѣ-три минуты онъ торопливо захлопалъ своими туфлями на босу ногу по площади, ласково освѣщенной лучами южнаго мѣсяца.

Повидимому, онъ торопился возобновить свои запасы, въ надеждѣ воспользоваться еще однимъ, столь же для него благопріятнымъ перерывомъ.

И вся картина была обвѣяна такой лаской мягкаго придунайскаго вечера и такимъ благодушіемъ, что въ этотъ вечеръ у порога болгарской школки мнѣ казалось, что всѣ эти пламенныя декламаціи болгарской молодежи — уже поэзія прошлаго и даже… что, можетъ быть, ихъ глаза — старыхъ и молодыхъ — загораются такимъ пламенемъ лишь потому, что они мечтаютъ еще объ одномъ освобожденіи… Освобожденіи отъ румынъ и соединеніи съ метрополіей…

И не приходило въ голову — какая еще трагедія подымется изъ дыма и крови на почвѣ этого рокового «восточнаго вопроса».

IV.

Въ одномъ изъ узкихъ и запутанныхъ переулковъ Тульчи невдалекѣ отъ дунайскаго берега стоитъ мечеть съ тонкимъ минаретомъ, и каждый вечеръ, когда солнце исчезаетъ за синими вершинами Махмудіе, фигура въ чалмѣ появляется на круглой галлерейкѣ, и горловой напѣвъ муэззина провожаетъ странно волнующими звуками уходящій день…

Кругомъ мечети небольшая турецкая колонія, до еще больше домовъ язусской магалы, населенныхъ нашими выходцами, держащими «старый обрядъ». Одинъ изъ нихъ, случайно встрѣченный, съ которымъ мы какъ-то скоро разговорились, предложилъ мнѣ зайти въ мечеть.

— Ничего, ничего! они дозволяютъ, — говорилъ онъ. — Ну, только, извините, — сапоги придется снять.

Дѣйствительно, старый турокъ-привратникъ указалъ на наши ноги и предложилъ надѣть, очевидно для этой цѣли запасенныя, туфли.

— На этотъ счетъ у нихъ строго, — комментировалъ мой провожатый, и въ голосѣ старообрядца слышалось уваженіе.

Въ обширномъ простомъ зданіи было прохладно и тихо. На полу, устланпомъ ковриками, сидѣли бородатые турки, по восточному поджавъ ноги, и, закрывая лица и глаза ладонями рукъ, бормотали молитвы. Входили новые молящіеся, мѣняли туфли и тоже тихо погружались въ молитву. Картина была простая, молитва непонятная, но она какъ-то странно и значительно сливалась съ угасающимъ днемъ, прощально глядѣвшимъ въ высоко поднятые восточные вырѣзы оконъ.

— Да, вѣра, конечно, поганая. Въ Мухамеда вѣруютъ… — сказалъ мой провожатый, когда мы вышли. — Ну, а что ужъ свою релегію соблюдаютъ аккуратно. Табакъ, конечно, курятъ, вѣра ихняя дозволяетъ. Такъ вѣдь это, какъ сказать… На что у насъ строго воспрещается, а и то теперь сосутъ… Особенно, которые помоложе… Тьфу, прости Господи. Завелась пакость… Ну, что касающее вина, — ни Боже мой! Чтобы вы турчина встрѣтили пьянаго, наипаче еще, чтобы на улицѣ, да чтобы съ ногъ свалился, да у канаву… А у насъ уже и то бываетъ.

— А вы еще турецкое владычество помните? — спросилъ я.

— Помню хорошо. Молодъ былъ, конечно, ну, все-таки вспоминаю. Старики тоже разсказываютъ. Да вотъ, если любопытно, поспрошаемъ. Добрый вечеръ, старики!

Вдоль улицъ, наслаждаясь теплыми сумерками, сидѣли кучками на скамьяхъ, на бревнахъ, просто на травѣ жители магалы. Молодежь особо. Здѣсь слышались задорныя и смѣшливыя шутки, сверкали лукавые взгляды и порой яркія задирающія словечки. Люди постарше вели себя сдержанно и провожали меня любопытно-суровыми взглядами. Въ кучкѣ, къ которой мы подошли, шелъ, повидимому, серьезный разговоръ, и по рукамъ ходила толстая книга въ кожаномъ переплетѣ.

— Вечеръ добрый! — отвѣтили намъ на привѣтъ. — Кого ты это водишь, Тихонъ? Какого человѣка?

— Да это вотъ нашъ человѣкъ, изъ Рассеи пріѣзжій. Любопытствуетъ на счетъ турчина. Что какъ, спрашиваетъ, при турчинѣ жили вы?

— Что-жъ… Жили и при турчинѣ… не хуже нынѣшняго никакъ…

— Это вѣрно сказалъ.

— Конечно не хуже.

— Басурманъ, басурманъ. А вѣры онъ, главное дѣло, не рушилъ.

— Это вотъ правда!

— Этой у него манеры не было, что говорить напрасно.

— А развѣ румынъ за вѣру тѣснитъ? — спросилъ я.

— Не… — нерѣшительно сказалъ одинъ, помоложе, одѣтый въ городскую одежу. Но другой, сидѣвшій рядомъ съ нимъ, рѣзко поднялся съ мѣста и, сверкая глазами, сказалъ запальчиво:

— Какъ вѣры не рушитъ? А за что нашихъ у тюрьму побралъ?.. Скольки народу?..

— Это дѣло особое. — сказалъ первый. обращаясь ко мнѣ. — Онъ, видите, писать захотѣлъ, рамунъ то есть. Скажемъ такъ: перепись народную хотѣлъ издѣлать… А нашимъ, значитъ, нѣкоторымъ это противно…

— Конечное дѣло, противно! А тебѣ не противно? На што она ему, перепись эта, занадобилась? Скажи-ка ты намъ, умная голова.

— Онъ, значитъ, такъ объясняетъ, что на счетъ сбору. Подати брать по описи и тому прочее, подобное.

— По-да-ти? — съ гнѣвной язвительностью спросилъ первый. — Надо, такъ бери! Что мы, отказываемъ, что ли? Не плотимъ или что? Взялъ съ меня, — запиши, куда хочешь: съ Ивана Макарова узято, напримѣръ, пятнадцать левовъ… Ну? Мы этому противимся, что ли?

— Этому мы не противны, — зашумѣли нѣсколько голосовъ,

— Нѣтъ, — продолжалъ первый. — Ему этого мало. Души ему писать надо…

— Ну, на што ему наши души? Куда ихъ?

— Конечно, души…

Среди моихъ соплеменниковъ закипалъ раздоръ. Одни изъ нихъ подчинились уже румынской регистраціи, другіе твердо стояли на отказѣ и рѣшили лучше пострадать «за вѣру».

— Позвольте, — прервалъ я начинавшееся междоусобіе: — при чемъ же тутъ вѣра? Это дѣло мірское, гражданское…

— Какъ это, что вѣра не при чемъ? А царю Давыду что за это было?.. Не знаешь, что ли? Послушай вотъ, когда не знаешь…

И, раскрывъ старую книгу, къ которой, очевидно, уже прибѣгали въ бесѣдѣ, онъ прочиталъ главу изъ книги Царствъ о грѣшномъ желаніи Давида переписать народъ, и какъ Іоавъ убѣждалъ его отступиться отъ этого гибельнаго намѣренія… «да приложитъ Господь Богъ къ людямъ твоимъ, яко же быти имъ сторицею, и очи господина моего царя да увидятъ. И господинъ мой царь почто помышляетъ о словеси семъ?..»

— Ботъ видишь ты: глупѣй насъ Іоавъ былъ? А? Давыдъ его не послушался, что вышло?

— Моръ не пошелъ по всему народу? — подхватилъ другой. — Не видали ангела, изливающаго фіалъ гнѣва Господня? Что-о?..

Аргументъ былъ убѣдительный. Доказательство, можно сказать, документальное, и голоса возражателей смолкли.

— А развѣ, — спросилъ я: — турчинъ никакихъ переписей не дѣлалъ?

— Турчинъ? — сказалъ читавшій съ очевиднымъ уваженіемъ въ голосѣ: — станетъ тебѣ турчинъ писать!

— Ему это безъ надобности.

— Турецкій царь этихъ глупостей не приказывалъ.

— А податя и турчинъ бралъ, просто было, — сказалъ сѣдой старикъ съ лохматой серебряной головой. — Вотъ какъ просто: идешь съ базару, встрѣтилъ онъ тебя на дорогѣ. — Стой, податя отдалъ? — Нѣтъ еще, ехвендій! — Ну, подавай сейчасъ. — Возьметъ съ тебя, сколько ему надо, камышину срѣжеть, очинить… а чернила въ бачочкѣ завсегда у него на поясѣ… на колѣнѣ квитокъ написалъ, готово! Ступай себѣ съ Богомъ…

— Тотъ много не писалъ!

Древній старикъ съ курчавой бородой и розовымъ лицомъ поднялъ сѣрые выцвѣтшіе глаза, посмотрѣлъ на всѣхъ лукаво улыбающимся взглядомъ и сказалъ:

— Писалъ и онъ тоже… Солдатъ или, скажемъ, казаковъ, этихъ писалъ.

— Безъ того, конечно, нельзя.

Старикъ окинулъ смѣющимися глазами все собраніе и продолжалъ:

— Вотъ я вамъ скажу, а вы послушайте, какъ онъ писалъ… Бывальщина это… Были у него, значитъ, козаки, наши рассейскіе…

— Некрасовъ, — подхватилъ кто-то.

— Зачѣмъ Некрасовъ! Некрасовъ подался у Анатолію, на Майносъ. А его, значитъ, заступили хохлы. У Кытерлезѣ стояли, да на Дунавцѣ, коло Калаорману… Атаманъ у нихъ Гладковъ былъ. И числилось ихъ, значитъ, много полковъ. Тысячъ такъ что до сорока…

— Много!

— То-то вотъ, что числилось много; пороху, муницы тамъ, жалованья тоже самое шло на сорокъ тысячъ, а на лицо-то у него, у Гладкова — значитъ, было ли, нѣтъ ли тысячъ двадцать…

— Ишь ты!

— Ну, вотъ, бывало пишутъ этому Гладкову изъ Стамбула: смотри, ревизоръ ѣдетъ, важный паша. И, значитъ, тульчинскій начальникъ, прехвектъ по нонѣшнему, тоже отписываетъ: гляди, Гладковъ, штобъ было все въ порядкѣ. И выводи ты свои полки на смотръ у Тульчу, или тамъ у Бабу… Хорошо. Выѣзжаетъ, значитъ, этотъ самый паша на площадь… Становится, напримѣръ, посрединѣ. Кругомъ офицерство это, честь честью и бумага въ рукахъ. Списки эти самые… А онъ, значитъ, атаманъ Гладковъ, поставилъ свои полки во-онъ туда, гдѣ мельницы. Ну, хорошо. Ударили въ бубны, затрубили въ трубы. Начинай! Повелъ онъ одинъ полкъ, повелъ другой, повелъ третій. Турчинъ пишетъ все… Столько-то тысячъ… Дальше да больше, дальше да больше. Двадцать, тридцать, тридцать пять тысячъ… уже и сорокъ подходитъ, а онъ все знай командуетъ: слѣдующій!.. И опять, значитъ, съ улицъ на площадь, какъ изъ рукава сыплетъ… ѣдутъ и ѣдутъ козаки, конца не видно… Вотъ стамбульскій паша и пытаетъ у тульчанскаго-то: да сколько ихъ полагается? А тотъ говоритъ: сорокъ полковъ. Ну, тотъ ему: будетъ считать! Какъ бы больше не насчиталъ, чтобы не пришлось нашему султану лишку приплачивать. И сейчасъ командуетъ: пошелъ по домамъ. Якши козноеръ! Спасибо..

— А говоришь не было у Гладкова сороки-те тысячъ? — спросилъ одинъ изъ слушателей.

Старикъ опять обвелъ всѣхъ лукавыми глазами.

— Не было и есть! Думаешь, было?

— Дакъ какъ же?

— Хитрый былъ Гладковъ-то этотъ, — предположилъ кто-то: — Они вѣдь запорожскій корень, — вѣдуны, слышь, были. Глаза умѣли отводить…

— Не вѣдуны, такъ и гдѣ бы имъ Некрасова-те съ Дунаю выбить…

— Вѣду-ны! — съ веселымъ пренебреженіемъ оказалъ старикъ. — Оно, можетъ, и было дѣло, да на этотъ разъ выходитъ просто.

— А какъ?

— Вамъ вотъ и невдомекъ. А такъ, что проведетъ онъ передъ пашой, сколько-то полковъ, потомъ обернутъ по улицамъ, — да опять айда-те, ребята, на тую же площадь…

— А-ахъ ты! — съ истиннымъ восторгомъ загрохотали слушатели… — И что жъ, ничего?

— Зачѣмъ ничего: Гладкову отъ самаго султана благодарность!.. Ну, а какъ военный случай подошелъ, русскій царь пошелъ на турецкаго, тутъ уже нельзя было обманывать… Онъ видитъ, что дѣло-то выходитъ табакъ…

— Не увернешься…

— То-то, что не увернешься. Онъ туда-сюда… Да къ Николай Павловичу и подался. Опять на русскую сторону перешелъ…

— И вѣрно, что простякъ былъ турчинъ.

— Чего проще…

На небѣ, надъ минаретомъ мечети, надъ горой Махмудіо, надъ полоской Дуная, видной черезъ крыши, вырисовался въ вечернемъ небѣ серпокъ молодого мѣсяца, а мы все сидѣли на площадкѣ русской магалы и вспоминали о турчинѣ и о томъ, какой онъ былъ простякъ и какъ легко было его «обдуривать»… И вообще какъ было хорошо въ тѣ времена, когда еще не «Европа», а турчинъ владычествовалъ и распоряжался въ Добруджѣ…

V.

Встрѣтился мнѣ какъ-то въ 90-хъ годахъ русскій человѣкъ, старикъ лѣтъ за 90. Онъ «выбѣжалъ изъ Рассеи» еще во время севастопольской кампаніи. Съ тѣхъ поръ онъ бывалъ, какъ говорится, и на возу, и подъ возомъ, видалъ всякіе виды и хлѣбъ ѣдалъ изъ многихъ печей. Нерѣдко бывалъ съ турецкими паспортами и въ Россіи, преимущественно въ Одессѣ. Закинула его однажды судьба и въ Стамбулъ, гдѣ онъ нанялся конюхомъ къ «большому турецкому генералу»…

— Важшій генералъ былъ, о-о, — настоящій. Въ Руманіи такихъ и нѣтъ. У нихъ, у турокъ, если ужъ генералъ, то генералъ… Называемый паша: простому человѣку голову-срубитъ, не отвѣтитъ.

Въ голосѣ нашего земляка слышалось истинное почтеніе. Хорошо это или плохо, — онъ судить не брался. Балканы — большія горы, наши — большіе генералы, — это только фактъ. Но на большія горы смотрятъ съ большимъ уваженіемъ, чѣмъ на холмы.

— Царь у нихъ, вамъ скажу, — большой царь, настоящій, вродѣ нашего… Селямликъ праздникъ бываетъ… Поѣдетъ у мечеть, всѣ войска построены… Ура кричатъ, изъ пушекъ пальбу дѣлаютъ… На что паши, и тѣ, какъ листъ, дрожатъ. Самому большому министру прикажетъ голову срубить, — мигомъ снесутъ! О! что тутъ говорить… Такихъ царей и на свѣтѣ мало.

И случилось нашему земляку сильно провиниться: любимую лошадь паши испортилъ. Другіе конюхи говорять: «Кончено твое дѣло. Молись Богу. Вернется домой, — лучше на глаза не кажись. Наврядъ, что живой останешься»… Дѣлать нечего, — собрался онъ съ другимъ конюхомъ изъ болгаръ, и пустились въ бѣга, направляясь черезъ Балканы къ румынскому городу Констанцѣ…

Пробравшись кое-какъ черезъ населенныя мѣста по близости Стамбула, они углубились въ лѣсистые Балканы. Здѣсь все пугало русскаго человѣка: горы, покрытыя облаками и туманами, лѣса и особенно встрѣчи съ людьми. Онъ былъ увѣренъ, что первая же встрѣча грозитъ арестомъ, ужасными турецкими тюрьмами, а можетъ быть, и смертью… Пробирались поэтому глухими тропами, питались лѣсыыми растеніями, ягодами и корой, оборвались, обросли, стали похожи на лѣсныхъ звѣрей.

— Такъ шли мы, — говорилъ разсказчикъ, — съ недѣлю… Вдругъ однажды слышимъ: топоръ въ лѣсу стучитъ, — тюкъ да тюкъ! Пробрались мы, какъ волки голодные, къ тому мѣсту. Глядь, а это турчинъ черезъ Балканъ телеграфную линію гонитъ. — Что теперь, — спрашиваю у болгарина, — дѣлать станемъ? Кончатъ они насъ тутъ же. Расклюютъ насъ птицы, кости звѣрь по лѣсу растаскаетъ. Давай, опять подадимся въ лѣсъ… А болгаръ говоритъ: «нѣтъ, я не согласенъ». Отощалъ очень. Пока мы совѣтуемся, собака насъ замѣтила, кинулась къ намъ. Дѣлать нечего, — вышли мы изъ кустовъ. Глядятъ они на насъ, мы на ихъ, — другъ дружки боимся. Особенно, какъ мы ободрались, почернѣли, чисто звѣри лѣсные, — ну, однако, подошли они къ намъ, спрашиваютъ: что за народы? — Я говорю: урусъ, урусъ. А они, — даромъ что воевали съ нами, — русскаго человѣка уважаютъ. Урусъ-нокчи! Указали дорогу: ступай, дескать, вотъ тутъ будетъ деревня. Быйдешь на улицу, — кричи старосту…

Бѣглецы такъ и сдѣлали. И послѣ этого дошли до самой румынской границы такъ же удобно и свободно, какъ еще недавно ходили, а можетъ быть, и теперь ходятъ наши бродяги по дорогамъ огромной Сибири. Такъ же, какъ и тамъ, никто у нихъ не требовалъ отчета, кто они и не убѣжали ли отъ правосудія. Они были странники, нуждавшіеся въ хлѣбѣ и въ ночлегѣ. И то, и другое предлагалось имъ просто и беззавѣтно.

— Придешь подъ вечеръ у деревню, сталъ средь улицы, кричи: «Ада-ай»… Десятника, значитъ. Десятникъ сейчасъ къ очередному, которому очередь странныхъ людей приниматъ. Отведетъ ночлегъ, напоятъ, накормятъ, переночуешь, хлѣба на дорогу дадутъ. Ступай дальше!

По вечерамъ, прослышавъ о невиданныхъ прохожихъ, — въ очередную избу мабивались любопытные. Нашъ землячокъ, большой балагуръ и плутъ, быстро приноровился къ этой аудиторіи.

— Я имъ, бывало, начну, какъ умѣю, врать, мѣшаю бывальщину съ небывальщиной. Страсть любопытные. Особенно, начнешь разсказывать, какъ папы мучили крѣпостныхъ, что вотъ-дескать ребятъ отъ отцовъ-матерей въ неволю продавали, какъ все равно скотину. Они головами качаютъ, слезы по усамъ текутъ. «Чичкиръ московъ-гяуръ». Значитъ: бѣдные русскіе люди. Жалко имъ…

И простодушные мужики въ глухой турецкой деревушкѣ, затерявшейся въ лѣсистыхъ Балканахъ, плакали надъ участію русскихъ мужиковъ, когда-то томившихся въ рабствѣ. Совершенно такъ, какъ въ нашихъ деревняхъ плачутъ, слушая захожаго болгарина, серба, можетъ быть, самозванца-перса, такого же плута, какъ и тотъ нашъ землячокъ, — разсказывающаго о турецкихъ звѣрствахъ… И, слушая эти разсказы, турецкіе мужики не вспоминали о поступкахъ своихъ башибузуковъ и курдовъ, какъ и наши мужики не вспоминаютъ ни объ армянской рѣзнѣ на нашемъ Кавказѣ, ни о звѣрствахъ, совершенныхъ надъ евреями въ Кишиневѣ и Бѣлостокѣ, ни о массовыхъ потопленіяхъ мирныхъ китайцевъ на Амурѣ… Хотя все это было… Такъ же, какъ были и свирѣпые башибузуки… Такъ же, какъ есть теперь «историческая месть» македонскихъ четниковъ, истребляющихъ мужицкое населеніе турецкихъ деревень…

— Турчинъ, — онъ, конечно, басурманъ, мухамедовой вѣры, — закончилъ при общемъ сочувствіи разсказчикъ бродяжьей эпопеи. — Ну, однако, въ десять разъ лучше булгаръ… Попроси ты у булгарина денегъ… Удавится, не дастъ. А у турчина, бывало, переночуешь, особенно ежели который позажиточнѣе, поклонишься и скажешь: «Нокъ нари, ехвендій!». Значитъ: «денегъ у меня нѣту». — Что ты думаешь, — денегъ еще дастъ. Не посмотритъ, что ты не ихней вѣры… Нѣтъ, я такъ думаю, самый хорошій человѣкъ — турчинъ! Ежели бы въ нашу вѣру перешелъ, не было бы лучше этого народа…

— А самъ на силу урвался: пашѣ попался бы, не сносить бы головы! — замѣтилъ одинъ изъ слушателей.

— Ну, это ужъ дѣло такое… Самъ виноватъ, конечно. Онъ главное дѣло — съ пылу горячій былъ. Потомъ отойдетъ — и ничего… А подъ горячую руку, конечно, не попадайся…

И почти на каждое указаніе отрицательнаго свойства находилось смягчающее обстоятельство. Когда я старался оживить ихъ воспоминанія о пашахъ, жившихъ въ крѣпости надъ Тульчей, какъ въ орлиномъ гнѣздѣ, о чиновникахъ, полицейскихъ, жандармахъ, о насиліяхъ, взяточничествѣ, поборахъ, о національной заносчивости правящихъ классовъ, о несправедливости и подкупности судовъ, объ отсутствіи всякаго рода безопасности: личности, имущества, женской чести, — мои собесѣдники какъ-то пассивно соглашались, что въ этомъ отношеніи турчинъ оставлялъ желать много. Но и тутъ не обходилось безъ оговорокъ и колебаній…

— На этотъ счетъ, — прямо подлецъ былъ, — говорили одни. — Христіанина не почиталъ за человѣка, а все одно за собаку. Другого и слова не было у него. Придешь съ турчиномъ судиться, — первое слово турчину. Выслушаетъ его, потомъ уже тебя спрашиваетъ: — «Ну, теперь ты, собака, что скажешь?»

— Ну, а разсудитъ какъ?

— Ну, это какъ смотря по дѣлу. У нихъ тоже по закону это не полагается, что за своего стоять, правъ, не правъ…

— Это ужъ какъ выйдетъ, на чью сторону…

Эти нерѣшительные отзывы сразу примирилъ старикъ, сказавшій очень рѣшительно:

— Все одно — христіанинъ ли, турокъ ли. Кто бакшишъ больше далъ, тотъ и правъ.

Всѣ засмѣялись.

— Это вѣрно сказалъ.

— А у другихъ мѣстахъ не такъ?

— Гдѣ ты найдешь, чтобы по совѣсти?..

И лишь неохотно и вяло собесѣдники готовы были признать, что румынъ менѣе лакомъ на бакшишъ, по крайней мѣрѣ, въ области суда. И все-таки въ концѣ концовъ всѣ одобрили рѣшительное заключеніе скептическаго старика:

— Той судъ и хорошъ, отъ котораго уйдешь…

— Вотъ это вѣрно сказалъ…

— Тикай отъ суда подалымъ…

— Лучше всего. Здоровѣе…

На счетъ насилій и грабежей чиновниковъ отзывы тоже были единодушны:

— Были, конечно, и добрые. Ну, иной разъ бывало заведется собака, — бѣда!

— Бабу красивую углядитъ, — береги, а то украдетъ.

— И управы не найдешь…

— Только ужъ на себя надѣйся… У котораго человѣка сердце горячее, не стерпитъ, то, значитъ, уже больше на рушницу свою полагается да на темную ночь…

— Тутъ уже, значитъ, кому Богъ дастъ… Чье счастіе.

— Либо человѣкъ пропалъ, либо ему голову свою не носить…

— Ну, все-таки, бывали и хорошіе…

— Дюже хорошіе бывали. Добряки… Взять возьметъ, ну, обидѣть не дастъ.

— Это гдѣ хошь возьми: нѣтъ такой земли, чтобы все хорошіе были…

— Коровы у стадѣ, и то не одной шерсти.

— Другая пуще быка бодается…

Въ отзывахъ слышался почти турецкій фатализмъ: бывали начальники плохіе, бывали и хорошіе, какъ бываютъ ведреные и дождливые дни…

— Конечно, озорства было много… Отъ челяди…

— Нѣтъ, пуще всего отъ черкеса…

Послѣ выселенія черкесовъ съ Кавказа часть ихъ поселилась въ Добруджѣ. Исторія этого переселенія — настоящая эпопея кровавыхъ страданій и ужаса. Оголодалые, раззоренные, несчастные и больные, они отмѣчали свой путь павшими лошадьми, придорожными могилами и заразой… Турція дала имъ пріютъ, но къ дальнѣйшей судьбѣ единовѣрцевъ относилась съ равнодушіемъ фаталистовъ. И вотъ въ степяхъ Добруджи рядомъ съ цвѣтущими деревнями русскихъ выходцевъ выросли бѣдные черкесскіе поселки… Въ отрогахъ Балканъ есть два села неподалеку другъ отъ друга. И называются они — одно «Русская Слава», другое «Слава Черкесская».

Совершенно понятно, что этимъ двумъ «Славамъ» трудно было уживаться по сосѣдству… Разсказы о взаимныхъ отношеніяхъ тоже носятъ печать эпическаго спокойствія.

— Что ему было дѣлать, хоть, скажемъ черкесу… Своей стороны рѣшился, климатъ ему здѣсь неподходящій. Опять же степь, а онъ привыкъ у горахъ… Ну, конечно, ужъ онъ больше надѣялся на свою ухватку…

— Вотъ, помню я, — разсказывалъ одинъ богатырь изъ Сарыкіоя, гдѣ, по преданію, живутъ остатки некрасовскаго корня. — Помню, разъ поѣхали мы съ базару, съ Тульчи. Къ себѣ у село. Батька съ братомъ, да я. Мальчонка я былъ тогда. Ну, на базарѣ, конечно, выпили здорово, ѣдутъ, пѣсни играютъ. Дѣло ночное, а мѣсяцъ. Только глядь: скачутъ по степѣ двое, вершно, и прямо къ намъ. Ну, тѣ пьяные, пьяные, а все-таки смекнули. Вылѣзли. Слеги съ ними на этотъ случай были, — выпростали изъвозовъ, ждутъ. — «Непремѣнно, — отецъ говоритъ, — Ибрагимка это съ Гассанкой на промыселъ выѣхали. Не зѣвай, братъ». Подскакали они прямо къ намъ, лопочутъ по своему, ну, однако, можно понять, что дескать отдавайте деньги, коли живы остаться желаете. Ну, тѣ не сробѣли. Подняли слеги, да на нихъ. Какъ махнетъ надъ головой, такъ только свиститъ, вѣтеръ идетъ… Тѣ и съ конями какъ шарахнутся въ сторону, — все одно мухи…

— Ха-ха-ха! — загрохотали слушатели… — Не сладко!

— Извѣстно, народъ жидкій, не съ нашими сравнять… Посмотри ты на меня, а батька у меня вдвое дюжѣе былъ. Прямо сказать — башня. А черкесъ что?..

— Идѣ же черкесу!..'.

— Да еще голодный… Онъ, конечно, на конѣ и такъ, и такъ вертится, какъ все одно комаръ. А подступу нѣтъ…

— Да вѣдь у нихъ, пожалуй, оружіе, пистолеты?

— Ну, что! Только слава одна. Стрѣлилъ онъ, положимъ, пулькой небольшенькой, такъ батька сразу и не замѣтилъ; послѣ уже, какъ до дому вернулись, фершалъ ему пульку эту выковырялъ… Такъ и отошли. Видятъ: марафетъ плохой. Тѣмъ болѣе наши такъ норовятъ, чтобы лошадей у нихъ попортить, а имъ лошадь дорого стоитъ… Повернули коней, — айда у степь. Только слѣдъ закурился…

— Что-жъ ваши, начальству не жаловались? — спросилъ я.

— Кому пожилишься, — съ добродушной усмѣшкой сказалъ разсказчикъ. — Турчинъ на это и вниманія не обращалъ. «Не убилъ, говоритъ, живого оставилъ? Чего-жъ тебѣ?»

— Значитъ, тебѣ Богъ не судилъ, когда ты живой остался… Больше ничего.

— А бывало, и убивали… Мало ли было, и-и! Боже мой…

— Тогда что же?

— А ничего! Что подѣлаешь?.. Жалься, пожалуй. — «Такъ и такъ, молъ, ехвендій, Махмудка у мене, напримѣръ, батьку, до смерти убилъ, или, скажемъ, сына»… — Ну, такъ что? Убилъ — не вернешь! Что я тебѣ, Богъ что ли! Гдѣ я тебѣ новаго батьку возьму… Ступай себѣ! — Конечно, сдеретъ бакшишъ, сколько той можетъ его ублаготворить… И дѣлу конецъ…

— Ну, опять же и самъ долго зла не помнилъ…

— Гассанку того батька послѣ у Бабѣ на базарѣ встрѣтилъ. Смѣется подлая душа. — «Здоровъ, говоритъ, Игнатъ-козакъ». Это они нашихъ некрасовскихъ такъ зовутъ. — Здоровъ, — батько отвѣчаетъ. — Благодари своего Бога, что живъ убрался…

— Да, просто было…

— Самъ себя береги, ни на кого не надѣйся!

— Святое самое дѣло!

— На счетъ пашпортовъ тоже… Вотъ ужъ не тѣснилъ нисколько… Было разъ: выбѣжалъ тутъ одинъ такой человѣкъ изъ Рассеи, по старой вѣрѣ. И надо намъ было его опять у Рассею послать, у Сибирь… Надо, значитъ, дескире, пашпортъ по ихнему. Айда, говорю, со мной. Приходимъ у конакъ… Сидитъ онъ на коврикѣ, ноги ноджалъ, трубку куритъ. — Что вамъ, собаки? Зачѣмъ пришли? — Вотъ, говорю я, ехвендій, по какому дѣлу. Дескире треба, у Рассею податься. — Зачѣмъ? — По лошадиной части, у Одестъ. — А ты его знаешь? — пытаетъ меня. — Знаю, говорю, ехвендій, какъ не знать. Человѣкъ тутошній. — А спытай ты у него, самъ я кто такой, такъ и меня не знаетъ. Ни-и-чего! Сейчасъ на колѣнкѣ написалъ, печать приложилъ. Давай, что слѣдуетъ… Отдали, конечно, и готово.

— Ступай съ пашпортомъ, куда хочешь.

— Былъ Иванъ, сталъ Степанъ.

— Не любилъ этого турчинъ, что тѣснить понапрасну бумагами.

— Вѣрно! Простякъ былъ…

Все это кончилось. На низовыя придунайскія равнины ступила, въ лицѣ Румыніи, Европа. Румынія провела дороги, построила мосты, завела школы. Разбои прекратились. Несчастные черкесы еще разъ снялись и потянулись въ Малую Азію. Въ судахъ вмѣсто турецкихъ соломоновъ въ фескахъ засѣдаютъ судьи въ тогахъ и беретахъ. О бакшишѣ, по крайней мѣрѣ, въ судахъ, не слышно. Хотя Добруджа «не пріобщена еще къ благамъ представительнаго строя» и не посылаетъ своихъ депутатовъ въ парламентъ, но все же она пользуется общими свободами: право собраній, свобода печати, слова и совѣсти…

Но наши сородичи смотрятъ на все это довольно равнодушно. О румынѣ они отзываются съ холодною сдержанностью:

— «Рамунъ — форсунъ!» — говорятъ они. И, дѣйствительно, румынъ любитъ, чтобы все у него было, «какъ у людей». Самъ еще недавно выбившійся изъ-подъ турчина, — румынъ тѣмъ болѣе прилагаетъ старанія, чтобы все у него было или казалось по европейски. Мелкій чиновникъ и горожанинъ одѣвается щеголевато. Маленькій домикъ строится съ завитушками и съ претензіей на архитектуру. Общественныя зданія роскошныя, памятниковъ множество. Констанцскій мостъ — чудо искусства, не только по величинѣ, но и по красотѣ. Гигантскія фигуры чугунныхъ доробанцевъ стерегутъ его, зорко вглядываясь въ теченіе Дуная… И, чѣмъ огромнѣе эти чугунные гиганты, тѣмъ меньше и даже смѣшнѣе кажутся у ихъ ногъ лиллипутскія фигурки живыхъ солдатъ, тщедушныхъ, въ оборванныхъ до лохмотьевъ мундирахъ. Городъ шумитъ и пользуется значительной степенью политической и гражданской свободы. Деревня тонетъ въ невѣроятной темнотѣ, безправіи, вырожденіи. Румынія — государство маленькое, и ея мужику очень тяжело дается содержаніе арміи и флотовъ, правительства и представительства…