Смердяков русской революции (Чириков) — ДО

1

Послѣдователи такъ называемаго «экономическаго матеріализма» отводятъ человѣческой личности весьма скромную роль въ историческомъ процессѣ. Насколько возвысили эту роль идеологическіе вожди нашего народничества и народовольчества (Лавровъ и Михайловскій), настолько-же принизили ее идеологическіе вожди нашего русскаго марксизма (Плехановъ). Если у народниковъ и народовольцевъ «критически-мыслящая личность» уподоблялась сказочному герою «Бовѣ-королевичу», то у нашихъ «марксистовъ», развѣнчавшихъ «героя» и воздвигнувшихъ на пьедесталъ «толпу», личность превратилась въ послѣднюю спицу въ колесницѣ, усскій умъ всегда былъ склоненъ къ «крайностямъ» логическихъ построеній. Марксовскій «законъ естественно-исторической необходимости» былъ воспринятъ нашими идеологами марксизма, какъ нѣкій мимическій Фатумъ, неизбѣжно, рано или поздно, приводящій человѣчество въ царство соціализма, а потому и роль личности должна исчерпываться ролью «акушерки при соціальныхъ родахъ». Это марксовское сравненіе понималось и толковалось весьма поверхностно и просто: хочетъ или не хочетъ акушерка, а младенецъ родится… родится даже и безъ акушерки, какъ въ жизни сплошь и рядомъ случается. Въ свое время такое толкованіе роли личности въ историческомъ процессѣ подвергалось остроумному высмѣиванію со стороны покойнаго Михайловскаго, усматривавшаго здѣсь фатализмъ, напоминающій Мольеровское все дѣлается къ лучшему въ этомъ лучшемъ изъ міровъ!"…

Возможно, что будущій историкъ, послѣдователь «экономическаго матеріализма», взирая на русское историческое прошлое съ высоты птичьяго полета, подведетъ и подъ нашу революцію фундаментъ законовъ «естественно-исторической необходимости» и будетъ доказывать, что случилось все такъ, какъ должно было случиться и не могло не случиться, и это дастъ ему основаніе игнорировать вопросъ о герояхъ и преступникахъ нашей революціи, о виновникахъ разрушенія Россіи, о ея предателяхъ и Пилатахъ. Но весьма возможно, что даже и такой историкъ подвергнетъ всестороннему пересмотру вопросъ о роли личности въ историческомъ процессѣ и вложитъ совершенно новое толкованіе въ Марксовскую «акушерку при соціальныхъ родахъ». Вѣдь только слѣпой не увидитъ, какъ неожиданно велика оказалась роль маленькой группы олигарховъ, фанатиковъ коммунизма, не только для нашей родины, а для всего культурнаго человѣ чества, когда эта группа олигарховъ очутилась въ качествѣ акушеровъ и акушерокъ у постели роженицы, именуемой — Россія!

Пусть законъ естественно-исторической необходимости предрѣшилъ намъ силою историческихъ предпосылокъ именно этихъ акушеровъ и акушерокъ при нашихъ соціальныхъ родахъ (Ленина, Троцкаго, Горькаго, Нахамкеса, Дзержинскаго и пр.), но тѣмъ виднѣе значительность отдѣльныхъ персонажей революціи, героевъ ея, тѣмъ стало несомнѣннѣе, что исходъ соціальныхъ родовъ всецѣло въ рукахъ этихъ акушеровъ и акушерокъ, и что не только судьба рождаемаго, но и самая жизнь роженицы ввѣряется въ такихъ случаяхъ опытности, честности и добросовѣстности именно этихъ личностей.

Но тогда можно-ли считать ихъ дѣянія безотвѣтственными? Не въ правѣ-ли мы, не дожидаясь суда исторіи, призвать ихъ къ суду нашему, суду современниковъ, преданныхъ, проданныхъ и распятыхъ во имя какого-то фанатическаго эксперимента? Вѣдь этотъ экспериментъ всѣми своими ужасами и кошмарами, всей кровью и всѣми слезами обрушивается именно прежде всего на насъ, современниковъ революціи, превращенной въ истребленіе націи и ея культуры! Такой судъ — единственная форма нашей самозащиты, и кто рѣшится отнять у насъ это послѣднее право живого существа — защиты отъ напавшихъ убійцъ, грабителей и мучителей?…

Мы должны защищаться, а потому не можемъ не обвинять. Мы — не историки, а живые люди…

И съ этой здравой точки зрѣнія совершенно правъ покойный писатель Леонидъ Андреевъ, требующій въ посмертномъ дневникѣ своемъ суда надъ писателемъ-же Максимомъ Горькимъ, игравшимъ и продолжающимъ играть при нашихъ соціальныхъ родахъ роль самаго именитаго и популярнаго изъ всѣхъ акушеровъ нашей революціи.

Какъ писатель-же, я считаю себя обязаннымъ дать на этомъ судѣ и свои показанія для полноты будущаго обвинительнаго акта.

Честность и искренность писательскаго слова и дѣла, иными словами — «писательская совѣсть» должна быть единственной мѣрою моральной отвѣтственности писателя, вступившаго въ жизнь активнымъ творцомъ въ революціи, сперва въ качествѣ обвинителя и прокурора нашихъ большевиковъ, а затѣмъ въ качествѣ ихъ защитника, апологета и активнаго работника…

2

Великъ и прекрасенъ Храмъ совѣстливой и любвеобильной русской литературы. «Писательская совѣсть» — издревле была алтаремъ его. Всѣ входящіе въ этотъ Храмъ снимали шапки и съ чувствомъ нѣкотораго благоговѣнія переступали порогъ этого храма. Не чуждъ этой традиціи былъ и М. Горькій, когда входилъ въ Храмъ родной литературы. Въ одномъ изъ первыхъ своихъ разсказовъ — «Читатель» М. Горькій ведетъ бесѣду именно со своей писательской совѣстью. Въ уединенномъ мѣстѣ сада къ сидящему на лавочкѣ «писателю» подсаживается «читатель» и заводитъ съ нимъ такой душевный разговоръ:

— Кто твой богъ? Покажи мнѣ въ душѣ твоей хотя что-нибудь, что помогло-бы мнѣ признать въ тебѣ учителя!

— Кто мой Богъ? Еслибы я зналъ это! Я открылъ въ себѣ не мало того, что обыкновенно называютъ хорошимъ, но чувства, объединяющаго все это, стройной и ясной мысли, обхватывающей всѣ явленія жизни, я не нашелъ въ себѣ…

Такъ отвѣтилъ писатель и добавилъ еще къ собственной характеристикѣ такое откровеніе своей писательской совѣсти: «Онъ, т. е. писатель, представлялъ себя выше жизни, онъ видѣлъ себя твердо стоящимъ на ногахъ и нѣмымъ. Онъ могъ-бы крикнуть людямъ: „какъ живете! Не стыдно-ли?“, — и могъ бы обругать ихъ. Но если они спросятъ: „а какъ надо жить?“, — онъ прекрасно понимать что послѣ этого вопроса ему пришлось-бы слетѣть съ высоты кувыркомъ, туда, подъ ноги къ людямъ… И смѣхомъ-бы проводили его гибель»… Давно это было. Это было послѣ того, какъ сами литературные вожди переживаемой эпохи очутились въ тупикѣ сомнѣній и безвѣрья, послѣ того, какъ Михайловскій издалъ извѣстный вопль крушенія всѣхъ надеждъ: «Какъ жить? во что вѣрить? Все разбито и поругано!» (послѣ 1 Марта 1881 г.), случилось тогда, когда на Руси царили Чеховскіе «Сумерки» и жили «Хмурые люди»…

М. Горькій честно и искренно сказалъ, что въ «учителя жизни» онъ не годится и, ругая людей и жизнь, не можетъ отвѣтить страждущимъ на вопросъ, что дѣлать и какъ жить. Самъ вышедшій изъ городского мѣщанства, онъ принесъ съ собой великую ненависть къ мѣщанской неправдѣ жизни и, самъ испытавшій всю мелочную жестокость этой жизни, принесъ съ собою довольно пессимистическій взглядъ на человѣческую личность, любовь, жалость, состраданіе.. И вотъ, проглотивъ яркую и красочную поэтическую философію Нитцше, молодой писатель, представлявшій себя выше жизни и умѣвшій только ругать жизнь и людей, не воспріявъ отъ Нитцше ничего положительнаго, воспринялъ отъ него лишь одно: непримиримость съ окружающей жизнью, жажду поносить и разрушать. Весь первый періодъ писательскаго творчества М. Горькаго, результатомъ котораго явились его нитцшеанствующіе «Босяки» — представляетъ изъ себя только ненависть и разрушеніе, только умѣнье писателя изъ разсказа «Читатель» — ругать жизнь и людей, разрушать всѣ устои личной и соціальной психики не во имя какого-либо Бога, т. е. опредѣленнаго взлелѣяннаго идеала, а такъ себѣ, изъ жажды разрушать и ненавидѣть… Вынесенныя изъ мѣщанской среды ненависть и презрѣніе къ человѣку, подогрѣтыя односторонне воспринятымъ нитцшеанствомъ, дѣлаютъ изъ Горькаго яркаго, красочнаго и темпераментнаго обличителя и разрушителя. «Босяки», устами которыхъ неизѣнно говоритъ всегда самъ писатель, произносятъ по адресу интеллигенціи и человѣка такія ругательства, которымъ позавидуетъ даже извощичья изобрѣтательность:

— Я собралъ-бы остатки моей истерзанной души и вмѣстѣ съ кровью сердца плюнулъ-бы въ рожи нашей интеллигенціи, чертъ ее побери! Я сказалъ бы ей: о, гниды!…

Не хватаетъ только «матери», чтобы завершить эту виртуозность ругательской изобрѣтательности…

Или вотъ, по адресу человѣка вообще: одинъ изъ героевъ разсказа произноситъ фразу «человѣка жалко!», а босякъ, за которымъ прячется самъ авторъ, отвѣчаетъ ему:

— Да онъ кто тебѣ, человѣкъ-то? Понимаешь-ли ты это? Онъ тебя за твою жалость семью муками измучитъ. Кишки всѣ твои на руку себѣ навертитъ, да по вершку въ часъ всѣ жилы изъ тебя вытянетъ. Ахъ, ты… жалость! А ты моли Бога, чтобы онъ безъ всякой жалости, просто прикокнулъ тебя и шабашъ!…

Что такое вообще «Босяки» Горькаго? Въ нихъ неизмѣнно сидитъ тотъ самый писатель, который чувствуетъ себя стоящимъ выше жизни и людей, и умѣетъ ругаться и плевать на все окружающее, на всѣ духовныя и культурныя цѣнности жизни, но никогда не имѣетъ «объединяющей мысли», но имя которой онъ поноситъ, плюетъ и разрушаетъ…

Откуда-же явилась для русскаго читателя и критики притягательная сила Горьковскихъ босяковъ, этихъ безъидейныхъ хулителей и разрушителей всѣхъ цѣнностей культуры и цивилизаціи?… Откуда родилось это непреодолимое обаяніе Горьковскихъ героевъ-разрушителей, этихъ духовныхъ босяковъ прежде всего, а съ нимъ и обаяніе и популярность самого Горькаго, какъ писателя?

Читатель и критика слишкомъ злободневно восприняли яркую и талантливую босяцкую ненависть къ существующему, вложили въ нёе свое собственное содержаніе: ненависть къ царившей реакціи и къ существующему строю государственной жизни, борьбу съ «Сумерками» жизни и воцарившейся пошлятиной и мѣщанствомъ. Жизнь была похожа на загнившее болото «Хмурые люди» только ныли. Поэтъ плакалъ о томъ, что

Даже полюбить мы крѣпко не умѣемъ,

Даже ненавидимъ мы исподтишка!…

И вдругъ на фонѣ «Дядей Ваней», «Іонычей», «Чебутыкиныхъ» и «Трехъ сестеръ» — такой яркій, красочный и талантливый обличитель и ругатель жизни!… И откуда пришелъ? Изъ низовъ народной жизни! Самородокъ! Вундеркиндъ!…

Самобытность, непосредственность, отсутствіе всякой партійности и интеллигентщины, яркость и красочность неиспорченнаго народнаго языка, съ его великолѣпными неожиданностями, отсутствіе привычнаго интеллигентскаго нытья — все это подѣйствовало, какъ молнія на горизонтѣ послѣ продолжительной изнурительной жары и бездождія. Хотѣлось грозы и бури и мало думалось о положительной цѣнности новаго пророка, о его Богѣ… Всякій вкладывалъ въ босяцкіе громы своего собственнаго Бога, непремѣнно враждебнаго къ царившему застою и мерзости запустѣнія. И таковъ былъ этотъ психологическій гипнозъ что даже такія имена какъ Толстой и Чеховъ, стали тускнѣть предъ именемъ и обаяніемъ Максима Горькаго....

Отмѣченная особенность русскаго обывателя: или въ морду или ручку пожалуйте!" сказалась и на русскомъ читателѣ, и на безчисленныхъ газетныхъ критикахъ: М. Горькаго произвели въ званіе не только «великаго художника», но и «великаго революціонера», чему талантливый и тщеславный «духовный босякъ» охотно довѣрилъ. Исключительная біографія М. Горькаго — его вознесеніе изъ низовъ народныхъ — «совпавшее съ нарожденіемъ и развитіемъ нашего соціалъ-демократизма», отцомъ котораго былъ покойный Плехановъ, сдѣлали изъ М. Горькаго любимца рабочихъ, которые называли писателя «своимъ» и въ происхожденіи его изъ низовъ усматривали поводъ видѣть въ немъ своего «учителя» и гордиться имъ и его славой и успѣхами на литературномъ поприщѣ… Тѣмъ не менѣе въ первый періодъ своего творчества, включавшій въ себя первые три тома произведеній, М. Горькій былъ еще чуждъ всякой партійности и сохранялъ полную свободу и непосредственность своей художественной интуиціи. И именно къ этому періоду относится все наиболѣе талантливое и яркое, что далъ до сего времени писатель Въ этомъ періодѣ, кромѣ ненависти къ устоямъ буржуазной жизни и разрушительныхъ тенденцій для всѣхъ культурныхъ и государственныхъ цѣнностей, никакого положительнаго Бога у писателя не обнаруживается. Яркій непосредственный талантъ, сочный красочный языкъ, сверкающій жемчужинами народной рѣчи, и молодое задорное буйство души, отравленной соціальной обидою и жаждущей мести и разрушенія. Помѣсь «Алешки» съ «Пепломъ», двухъ героевъ автора изъ пьесы «На днѣ».

И этого было вполнѣ достаточно для того, чтобы всѣ сознательно и безсознательно недовольно своимъ политическимъ и экономическимъ бытомъ люди, а въ томъ числѣ даже просто всѣ скучавшіе и жаждущіе какихъ-либо перемѣнъ обыватели, ухватились за М. Горькаго и его нитцшеанствующихъ босяковъ, какъ за новое откровеніе въ пустынѣ, и стали славословить имя новаго писателя.

Уже въ самомъ обличеніи и разрушеніи Горькаго была революціонность. И потому М. Горькій оказался желаннымъ для всѣхъ нашихъ революціонныхъ партій, въ программахъ которыхъ на первой очереди стояла задача разрушенія, а не созиданія…

Такъ «Босяки» сдѣлали М. Горькаго популярнѣйшимъ писателемъ, любимцемъ и баловнемъ публики, предметомъ гордости рабочихъ и предметомъ соисканій со стороны революціонныхъ партій. Въ это время Горькій напоминалъ Пенелопу, окруженную женихами, соперниками. Каждый женихъ имѣлъ свою программу — Бога, и каждый желалъ окрестить писателя въ свою вѣру. Отыскивать «Бога» путемъ мучительныхъ и долгихъ исканій, какъ это было, напримѣръ, съ Достоевскимъ или Толстымъ, Горькому не было надобности. Ему только оставалось выбирать, подобно Владиміру Кіевскому. Дѣло было въ началѣ 900-хъ годовъ въ разгаръ войны между идеологами народничества и марксизма. Горькій, какъ писатель безъ Бога, плохо разбирается въ интеллигентскихъ «вѣрахъ». Онъ одинаково благосклонно на первыхъ порахъ относится ко всѣмъ женихамъ: разсказы его появляются одновременно въ народническихъ и марксистскихъ журналахъ: столько «единыхъ обобщающихъ мыслей, стройныхъ и ясныхъ, охватывающихъ всѣ явленія жизни»! По натурѣ и темпераменту Горькому больше нравятся народовольцы и соціалисты-революціонеры. Вѣдь «Безумству храбрыхъ поетъ онъ пѣсни»! Но онъ изъ низовъ, онъ гордость рабочихъ и по роду и племени долженъ быть съ идеологами рабочаго класса. И затѣмъ — «народники» побѣждены и спасаются на обломкахъ своихъ разбитыхъ кораблей, между тѣмъ какъ «марксизмъ» — послѣднее слово интеллигентской мудрости — побѣдно шествуетъ, завоевывая послѣднія позиціи побѣжденныхъ. А партійныя свахи изо всѣхъ силъ стараются соблазнить Пенелопу, каждая въ интересахъ своего кліента. Марксистская сваха нашептываетъ о силѣ и могуществѣ своего жениха. Это немедленно отражается на герояхъ писателя: вотъ вамъ опять «босякъ», но теперь онъ уже не нитцшеанецъ, а марксистъ, вѣщающій намъ аксіомы изъ марксистскаго катехизиса.

— Существуютъ законы и силы… Какъ можно имъ противиться, ежели у насъ всѣ орудія въ умѣ, а умъ тоже подлежитъ законамъ и силамъ? Очень просто: значитъ, — живи и не кобенься, а то сейчасъ же разрушитъ въ прахъ сила!

Это уже не эмоціональное славословіе «безумству храбрыхъ», а глубокомысленное умствованіе начитавшагося марксистскихъ брошюрокъ Смердякова и:: гему о «законѣ естественно-исторической необходимости» и основной марксистской истинѣ, что «бытіе опредѣляетъ сознаніе, а не сознаніе — бытіе», такъ напоминающей задачу для философовъ младшаго возраста: «что сперва появилось на свѣтъ — курица или куриное яйцо?»…

3

Большіе русскіе писатели, художники и критики, какъ, напримѣръ, Бѣлинскій, Михайлсьскій, Достоевскій, Толстой, Гоголь, искали своего Бога долгимъ, мучительнымъ путемъ, много работали и думали, терзались муками сомнѣній, падали и снова поднимались и, наконецъ, обрѣтали Бога своей писательской совѣсти. М. Горькій не изъ этой породы. « него все происходитъ „очень просто“: онъ выбралъ себѣ „бога“ безъ всякаго участія писательской совѣсти; а лишь по тѣмъ соображеніямъ и расчетамъ, что читатель продолжаетъ вопрошать:

— Скажи мнѣ, кто твой Богъ? Покажи мнѣ въ душѣ твоей хотя что-нибудь, что помогло-бы мнѣ признать въ тебѣ учителя!

Русскій читатель привыкъ смотрѣть на писателя, какъ на учителя, а какой-же учитель безъ Бога? Переживаемый моментъ былъ особенно ревнивъ въ этомъ отношеніи, ибо шла острая перегруппировка всей интеллигенціи въ ковычкахъ на два враждебныхъ лагеря: марксистовъ и народниковъ. Взвѣсивъ обстоятельства момента на вѣсахъ природной сообразительности, Горькій выбралъ самаго популярнаго и тяжелаго по вѣсу „бога“ съ „силами и законами естественно-исторической необходимости“, которымъ подлежитъ и самый умъ человѣческій!… Босякъ, двуединый „Алешка“ и „Васька Пепелъ“, переодѣвается: нитцшеанскую хламиду сбрасываетъ и облекается въ ризы марксистскія. Теперь онъ одѣтъ по послѣдней модѣ: соціалъ-демократъ!

Я зналъ М. Горькаго еще зеленымъ безусымъ юнцомъ. Помню его въ ту пору, когда онъ только что вылѣзъ изъ булочниковъ и продавцевъ кваса и попалъ подъ покровительство провинціальныхъ интеллигентскихъ кружковъ (въ Казани, потомъ въ Н.-Новгородѣ). Эти именно интеллигентскіе кружки и открыли въ немъ „вундеркинда“. Именно эти кружки и вытянули его, что называется, за уши на свѣтъ Божій. Даровитый, смѣтливый, жадный до чтенія и пожравшій множество всякаго литературно-беллетристическаго хлама, говорившій яркимъ и образнымъ народнымъ языкомъ юнецъ изъ низовъ, Алеша Пѣшковъ только благодаря интеллигенціи былъ сохраненъ это „Дна“ и поставленъ въ такія условія жизни, при которыхъ могло не только сохраниться, но и развиваться его природное дарованіе, его писательская „Искра Божія“. Къ несчастію, вмѣстѣ съ природнымъ художественнымъ талантомъ, въ Алешѣ Пѣшковѣ сохранилось и природное хамство „мѣщанина во дворянствѣ“, не иначе, какъ хамствомъ, нельзя назвать той черной неблагодарности, которая запечатлѣна въ разсказѣ начинающаго писателя Горькаго въ приведенной, уже выше ругательствѣ:

— Я собралъ бы остатки моей истерзанно,, души и вмѣстѣ съ кровью сердца плюнулъ-бы въ рожи нашей интеллигенціи, чертъ ее побери! Я сказалъ-бы ей: о, гниды!

Не плюй въ колодезь: пригодится воды напиться! — говоритъ мудрая русская пословица.

Бывшій цеховой мѣщанинъ г. Нижняго-Новгорода Алексѣй Пѣшковъ, превратившійся въ писателя Максима Горькаго и приписавшійся къ „цеху соціалъ демократовъ“, очутился неожиданно въ станѣ той самой интеллигенціи, въ „рожу“ которой онъ такъ страстно желалъ плюнуть и которую называлъ „гнидами“. И кружковая» и литературная интеллигенція носилась тогда съ Максимомъ Горькимъ, какъ съ писанной торбой. Немудрено, что у молодого писателя съ этихъ похвалъ закружилась голова и что онъ почувствовалъ себя великимъ и возгордился. Приведу въ подтвержденіе этого головокруженія слѣдующую очень характерную исторію съ Горькимъ.

Редакція марксистскаго журнала «Жизнь», придворнымъ писателемъ котораго сдѣлался Горькій, для смягченія обостренныхъ отношеній полемизирующихъ между собою писателей и журналистовъ враждующихъ лагерей — народниковъ и марксистовъ, затѣяла «писательскіе ужины». На одномъ изъ такихъ ужиновъ появился и случайно пріѣхавшій изъ провинціи М. Горькій. Вотъ отличный случай для сближенія! Вѣдь Горькій — общепризнанный талантъ и любимецъ! На ужинѣ присутствовало много писателей съ крупными именами въ журналистикѣ и беллетристикѣ. Редакторъ журнала, В. Поссе, предложилъ тостъ за пріѣхавшаго изъ провинціи гостя т. е. за Максима Горькаго, который какъ разъ гремѣлъ тогда своей новой повѣстью «Фома Гордѣевъ». Н. К. Михайловскій сказалъ Горькому привѣтственное слово, въ которомъ выразилъ свое благосклонное мнѣніе о яркомъ и большомъ талантѣ присутствующаго писателя. Слово Михайловскаго было покрыто дружными рукоплесканіями: его литературнаго общества. Что-же отвѣтилъ на это М. Горькій? Всталъ, хмуро поблагодарилъ и объяснилъ такое возвеличеніе его только тѣмъ обстоятельствомъ, что «на безрыбьи и ракъ рыба, на безлюдьи и Фома — дворянинъ!» Такая оговорка при полученіи званія «большого писателя» отъ критиковъ и писателей въ лицѣ Михайловскаго привела въ большое смущеніе все общество: вѣдь тогда въ нашей художественной литературѣ подвизались такіе художники слова, какъ Левъ Толстой, Короленко, Чеховъ, Маминъ-Сибирякъ, Якубовичъ, Баранцевичъ, Вересаевъ и другіе, нѣкоторые изъ нихъ, какъ, напримѣръ, Короленко, Мельшинъ, Баранцевичъ тутъ-же присутствовали! Велико должно было быть самомнѣніе, чтобы назвать художественную литературу того времени «безрыбьемъ» и «безлюдьемъ», заставляющимъ никого, кромѣ Горькаго, не замѣтить! Пусть въ данномъ случаѣ виновато смущеніе и наивность Горькаго, однако и наивность, и смущеніе у людей находятъ всегда индивидуальное выраженіе, отражая сокровенныя движенія души и мысли…

Та же самомнительная влюбленность въ самого себя, тоже горделивое сознаніе себя «стоящимъ выше людей и жизни» съ такой наивной грубостью и прирожденнымъ хамствомъ некультурнаго ума проявились въ Горькомъ въ общеизвѣстномъ случаѣ въ «Художественномъ театрѣ», когда Горькій сказалъ столпившейся въ корридорѣ публикѣ, состоящей изъ его почитателей и поклонницъ его таланта.

— Что вы смотрите на меня? Я не балерина, и не утопленникъ? Вотъ напишу пьесу, тогда смотрите и хлопайте… руками! (т. е. не глазами).

По истинѣ отъ похвалъ вскружилась голова отъ лести — въ зобу дыханье сперло… Самовлюбленность и тщеславіе «великаго Максима» возрастали съ неимовѣрной быстротою, какъ и популярность. Окруженный всякими прихвостнями и льстецами, онъ очень ревниво относился къ успѣхамъ и славѣ другихъ писателей. Жилъ-былъ писатель Скиталецъ. Горькій его выдвинулъ въ своемъ Знаніи, но онъ-же его и съѣлъ. Когда критики стали непомѣрно хвалить Скитальца и открывать въ его произведеніяхъ не только много общаго съ талантомъ Горькаго, но еще и такія достоинства, которыхъ нѣтъ у Горькаго, послѣдній круто измѣнилъ свое покровительство на критическое недоброжелательство и, систематически бракуя разсказы Скитальца, выбросилъ его изъ своего «Знанія».

Когда Горькій читалъ свои новыя произведенія въ кружкахъ писателей, гдѣ, обыкновенно, они критиковали другъ друга, Горькій не считалъ нужнымъ выслушивать ничьихъ мнѣній. Прочитавъ рукопись, онъ демонстративно уходилъ въ сторону, давая всѣмъ ясно понять, что ему не пристало слушать совѣты и замѣчанія сотоварищей. Когда кто-нибудь все-таки дѣлалъ попытку заговорить о прочитанномъ, съ посягательствомъ на возраженія, Горькій переводилъ разговоръ на другую тему и всѣмъ своимъ существомъ давалъ понять, что напередъ все знаетъ, все предвидѣлъ, все обдумалъ и не желаетъ выслушивать никакихъ возраженій…

Тщеславіе, славолюбіе и самомнѣніе, однако, никогда не гарантируютъ писателю творческой свободы и самостоятельности. Требуются еще культура души и ума, требуются солидныя познанія, воспринятыя не зря и какъ попало, безъ разбора, а въ извѣстной систематической послѣдовательности, вырабатывающей способность создавать опредѣленное міропониманіе и міровоззрѣніе, другими словами дающей возможность выработать ту именно объединяющую всѣ явленія жизни идею", на отсутствіе которой жаловался юный Горькій въ своемъ разсказѣ «Читатель».

Записавшись въ «цехъ соціалъ-демократовъ», пріобрѣлъ-ли такую обобщающую идею М. Горькій? Нѣтъ. Такимъ путемъ эта идея не пріобрѣтается. Онъ получилъ ее въ видѣ безплатнаго приложенія въ готовомъ чужомъ видѣ вмѣстѣ съ званіемъ марксиста.

Вотъ почему онъ всегда хромалъ и продолжаетъ хромать по части «обобщающихъ идей», и вотъ почему онъ неизбѣжно долженъ былъ попасть въ выучку партійныхъ лидеровъ, очутиться подъ партійной опекою и до сей поры ходить на партійныхъ возжахъ и съ партійными шорами на глазахъ. Тщеславіе, самомнѣніе и самовлюбленность только помогли, а не помѣшали этому дѣлу, ибо при помощи особаго орудія, именуемаго лестью, названныя выше качества только способствуютъ хитрымъ и умнымъ людямъ сдѣлать изъ такого человѣка свое орудіе, свою «чертову куклу», что именно и случилось нынѣ съ писателемъ М. Горькимъ, заблудившимся въ своихъ «умствованіяхъ» и явившимъ намъ жалкій типъ «лакея мыслей благородныхъ».

4

Не удивительно-ли: до настоящаго времени всѣ говорящіе и пишущіе о Горькомъ не могутъ установить, кто такой Горькій: большевикъ, меньшевикъ, коммунистъ или не коммунистъ? Нѣчто скользкое. Никакъ не ухватишь. Въ родѣ вынутаго изъ воды налима…

Ляцкій, пишущій о Горькомъ въ американскомъ сборникѣ «Родная земля», на основаніи личнаго знакомства съ писателемъ, говоритъ: "Какой же онъ «большевикъ?» Мережковскій и Гиппіусъ не возбуждаютъ даже сомнѣнія въ «большевизмѣ» Горькаго. Напротивъ, побывавшій у Горькаго въ гостяхъ англійскій писатель Уэлльсъ утверждаетъ, что «Горькій такой-же большевикъ, какъ я!», т. е. не большевикъ. А вотъ сами большевики называютъ его «виднѣйшимъ представителемъ совѣтской власти»: такъ именно названъ онъ въ предисловіи большевистской брошюры, въ которой собраны статьи и рѣчи «виднѣйшихъ представителей Совѣтской власти: М. Горькаго, Ленина, Зиновьева, Радека и Керженцева». Когда М. Горькій формально всталъ въ ряды большевистскихъ коммисаровъ по вѣдомству просвѣщенія, всѣ большевистскія «Правды» подняли на своихъ страницахъ радостный трезвонъ и писали: «Мы одержали самую крупную изъ нашихъ побѣдъ: мы завоевали Максима Горькаго!». Наконецъ, самъ Горькій, выступая съ рѣчью къ интеллигенціи рядомъ съ Ленинымъ, Зиновьевымъ и прочими большевистскими звѣздами первой величины, произноситъ, между прочимъ, и такія слова:

— Мы работаемъ не покладая рукъ, не жалѣя никого и ничего!

Казалось-бы, послѣ этого, совершенно страннымъ спорить о томъ, кто такой М. Горькій. Если могло быть сомнѣніе раньше, когда Горькій стоялъ въ оппозиціи къ захватившимъ власть большевикамъ, то теперь-то ужъ никакому сомнѣнію не можетъ быть мѣста. И вотъ все-таки Уэлльсъ изъ бесѣдъ съ Горькимъ вынесъ такое убѣжденіе, что М. Горькій не большевикъ!…

Если вы спросите о моемъ мнѣніи по сему вопросу, я скажу, что это просто «запутавшійся въ умствованіяхъ Смердяковъ, находящійся въ услуженіи у большевиковъ, одна изъ гнуснѣйшихъ и вреднѣйшихъ фигуръ русской революціи.

По паспорту онъ давно „большевикъ“, съ той самой поры, когда единая нѣкогда партія нашихъ. соціалъ-демократовъ разбилась на двѣ фракціи: меньшевиковъ, возглавленныхъ покойнымъ Плехановымъ, и большевиковъ, возглавленныхъ Ленинымъ. Большевистскій Марксъ, Марксъ „коммунистическаго манифеста“, агитаторъ всемірнаго революціоннаго бунта и мести, оказался для Горькаго болѣе привлекательнымъ и доступнымъ пониманію, чѣмъ Марксъ, человѣкъ холодной объективной науки, творецъ эволюціоннаго „научнаго соціализма“, требующаго для своего воспріятія значительной научной подготовки и дисциплины ума и чувства… Натура „Алешки“ и „Васьки Пепла“, всегда жившая въ душѣ Горькаго, не могла не предпочесть Ленина Плеханову. Горькій пошелъ за группой Ленина. И въ данномъ случаѣ играла главную роль, конечно, не столько внутренняя убѣжденность писателя, сколько эмоціональность натуры и опять таки тщеславіе: если въ литературѣ Горькій всегда желалъ быть на первомъ планѣ, то въ политикѣ хотѣлъ быть самымъ радикальнымъ, самымъ крайнимъ, самымъ что-ни на есть, „передовымъ“. Такъ что первое „завоеваніе“ Горькаго произошло еще до нашей первой революціи. Съ тѣхъ поръ онъ и попадаетъ подъ надзоръ и опеку большевиковъ, которые изо всѣхъ силъ стараются утилизировать Горькаго въ цѣляхъ своей фракціи. Горькій — любимецъ всей демократической публики и гордость „сознательныхъ товарищей“, дѣлается рекламной вывѣской для фракціи. На этой вывѣскѣ крупными буквами написано: „Смотрите: М Горькій — съ нами, а не съ меньшевиками!“ Какая приманка для рабочихъ и молодежи! Тщетно стараются другія фракціи и революціонныя партіи „отбить“ Горькаго съ его Музой! Большевистское цѣломудріе писателя зорко охраняется большевистской стражею, всякій грѣхъ, вольный и невольный, со стороны завоеваннаго писателя наставниками и воспитателями замѣчается и исправляется. И дѣлается это съ такой педагогической виртуозностью, которой не мѣшало-бы поучиться вообще всѣмъ нашимъ педагогамъ. Горькій начинаетъ и говорить и писать, какъ разсказываютъ „своими словами“ и какъ пишутъ „переложенія“ способные школьники. Въ духовномъ смыслѣ М. Горькій отдается въ „Закрытое учебное заведеніе Ильича“ на „полный пансіонъ“, съ казенными идеями и учебниками, гдѣ и кончаетъ ускоренный, такъ называемый „ударный“ курсъ „maxima cum laude“. Отнынѣ онъ не только пролетарскій беллетристъ, но и пролетарскій профессоръ. Изъ научныхъ трудовъ его отмѣ тимъ извѣстныя „изслѣдованія Европы и Америки“, въ которыхъ авторъ наплевалъ на всѣ страны, особенно-же досталось Франціи: изслѣдованіе этой буржуазной страны большевистскій профессоръ закончилъ такой красочной патетической фразою:

— Плюю тебѣ въ лицо, прекрасная Франція!

Нью-Іоркъ былъ обруганъ городомъ „Желтаго Дьявола“, оплеванъ и проклятъ. Затѣмъ нельзя не отмѣтить изслѣдованій профессора въ области русской литературы; здѣсь имъ сдѣлано изумительное открытіе: классики русской литературы всѣ оказались „мѣщанами“ и буржуями, вышедшими изъ классовой семьи помѣщиковъ! Развѣнчаны и тоже до нѣкоторой степени оплеваны…

Самымъ-же капитальнымъ трудомъ большевистскаго профессора явилось психо-философско-этнографическое изслѣдованіе Русскаго Народа, въ которомъ сдѣлано много цѣнныхъ научныхъ открытій: во 1-хъ, у русскаго народа оказалась не одна душа, какъ у всѣхъ прочихъ народовъ и людей, а двѣ души, во 2-хъ обѣ эти души оказались извергами, лѣнтяями, пьяницами, изувѣрами, стоящими поперекъ дороги общечеловѣческому прогрессу, культурѣ и соціализму. Въ этомъ трудѣ Горькій показалъ, до какой смѣлости и ловкости большевистская школа развила его природный талантъ посылать плевки. Въ этомъ трудѣ авторъ плюнулъ въ самую душу своего народа и показалъ образецъ услужливости „благороднымъ мыслямъ“. Объ этомъ трудѣ Горькаго намъ, впрочемъ, придется говорить впереди подробнѣе.

Въ періодъ интеллигентскаго „богоискательства“ профессоромъ былъ выпущенъ сборникъ „Индивидуализмъ и Коллективизмъ“ и въ этомъ сборникѣ появились статьи Горькаго и Луначарскаго, изумительно похожія другъ на друга. Оба — ницшеанцы, оба крайніе индивидуалисты, они превращаются въ своихъ произведеніяхъ въ коллективистовъ и коллективъ объявляютъ „богомъ“… Такъ повелѣваетъ Марксъ и пророки его!

О, теперь, если „читатель“ снова, какъ давно когда-то, вздумаетъ спросить „писателя“, кто его Богъ и потребуетъ опять показать ему „хотя что-нибудь, что помогло-бы признать въ писателѣ учителя жизни“, Горькій не полетитъ кувыркомъ и сумѣетъ отвѣтить:

— Мой Богъ — Великій Коллективъ и классовая Точка! — скажетъ онъ глубокомысленно, а читатель встанетъ, благоговѣйно поклонится и, удовлетворенный и успокоенный, отойдетъ съ миромъ. Не повѣритъ, такъ и большевистскій „паспортъ“ можно показать, гдѣ всѣ примѣты обозначены: ростъ — необыкновенный, ротъ — необыкновенный, носъ тоже необыкновенный и т. д., все необыкновенное. Даже и заслуги обозначены: въ 1905 году, но исполненіе приказа товарища Ленина, объявившаго первый опытъ „перманентной революціи“, помогалъ вооруженному возстанію въ Москвѣ, но вслѣдствіе полной неудачи этого опыта вынужденъ былъ скрыться за границу и поселиться на островѣ Капри…

И послѣ всего этого люди все еще продолжаютъ сомнѣваться и спорить о томъ, большевикъ или не большевикъ Горькій! Очевидно, въ словахъ и дѣлахъ Горькаго есть нѣчто, сбивающее съ толку, дающее основанія видѣть въ немъ то большевика, то меньшевика, то ни то ни се, а чертъ знаетъ, что такое… Одно лишь несомнѣнно теперь для всѣхъ: подлая и унизительная роль его въ процессѣ нашей революціи и самое ближайшее его участіе въ разрушеніи и временной гибели Россіи…

5

Къ концу девяностыхъ годовъ прошлаго столѣтія длительная политическая реакція двухъ царствованій достигла своего апогея. Пышный махровый цвѣтъ ея сталъ опадать, и въ русской общественности сталъ намѣчаться рѣзкій переломъ. Чеховскіе „сумерки“ начали разсѣиваться, чеховскіе хмурые люди среди нашей интеллигенціи начали уступать мѣсто новому поколѣнію людей воли и дѣйственности. „Звѣзда“ Горькаго и появляется на горизонтѣ именно въ это время, какъ нѣкое знаменіе на соціально-политическихъ небесахъ. Условія историческаго момента, буйно-разрушительный духъ босяковъ и несомнѣнное яркое дарованіе Горькаго быстро возносятъ его на вершину славы и популярности. Горькій становится знаменемъ революціонности, тѣмъ „Буревѣстникомъ“, о которомъ онъ пропѣлъ въ одной изъ первыхъ книжекъ новаго книгоиздательства „Знаніе“, вся судьба котораго тѣсно связана съ именемъ писателя. Хотя и въ краткихъ чертахъ намъ придется остановиться на исторіи этого книгоиздательства, связаннаго съ именемъ Горькаго, ибо эта исторія даетъ намъ и! которыя возможности къ познанію человѣка, а вѣдь человѣка никакъ не отдѣлишь отъ писателя и революціонера, въ качествѣ которыхъ мы расцѣниваемъ сейчасъ личность М. Горькаго.

Книгоиздательство „Знаніе“ родилось по иниціативѣ кружка революціонно-настроенныхъ интеллигентовъ во главѣ съ В. А. Поссе. Товарищество на паяхъ вначалѣ состояло человѣкъ изъ восьми. Душою всего дѣла былъ энергичный, жизнерадостный и темпераментный Поссе, сумѣвшій сгруппировать около издательства почти всѣхъ писателей съ крупными именами. М. Горькаго Поссе втянулъ въ дѣло въ качествѣ безкапитальнаго пайщика, погашающаго стоимость паевъ путемъ отчисленій съ будущаго гонорара и доходовъ отъ изданія его книгъ. Очень цѣннымъ дѣловымъ человѣкомъ въ издательствѣ былъ кандидатъ естественныхъ наукъ К. П. Пятницкій, промѣнявшій роль ученаго и профессора на редактора научнаго отдѣла „Знанія“. Концентрація крупныхъ литературныхъ и научныхъ силъ дала блестящіе результаты: первыя книжки, сборники „Знанія“ выдерживали изданіе въ количествѣ 60,000 экземпляровъ! Прямо золотой пріискъ для пайщиковъ! Для писателей, кромѣ Горькаго, только — слава, для Горькаго и слава и участіе въ прибыляхъ. Правда, и всѣмъ сотрудникамъ-писателямъ книгоиздательство платило сравнительно высокій гонораръ — 300—400 рублей съ листа, т. е. удвоенный по сравненію съ обычнымъ въ то время журнальнымъ гонораромъ, но сія выгода была весьма проблематична, даже болѣе — убыточна. „Убыточная выгода“! Нѣкоторый оптическій обманъ. Судите сами. Изданіе 60,000 экземпляровъ сборника, за вычетомъ 20 % уступки книжнымъ магазинамъ, при номинальной стоимости книжки въ рубль, давало въ кассу 48,000 руб. Изъ нихъ вычитаемъ стоимость всего изданія (25 к. книжка) и писательскій гонораръ въ общей суммѣ до 6000 руб., а всего 21,000 руб. Чистая прибыль на затраченный капиталъ въ 21,000 руб. съ оборотомъ втеченіе года, а то и менѣе, 27,000 руб. Если отнять отсюда 6,000 руб. въ возмѣщеніе расходовъ по рекламѣ, пересылкѣ и содержанію конторы, то получимъ 100 % прибыли! Теперь посмотримъ на доходы писателя. Это всего виднѣе, напримѣръ, на сборникѣ, въ которомъ былъ напечатанъ „Поединокъ“ А. И. Куприна. Въ этомъ сборникѣ къ произведенію Куприна добавлено только нѣсколько стихотвореній другихъ авторовъ. Можно сказать, что это просто томъ сочиненій Куприна. При изданіи писателемъ своей книги, обычный гонораръ 25 % съ рублевой книжки. Если-бы Купринъ продалъ свой „Поединокъ“ какому-нибудь издателю и книга выдержала-бы изданіе въ количествѣ 60,000 экземпляровъ, то онъ получилъ-бы съ издатели 15.000 руб. Въ сборникѣ „Знанія“ онъ получилъ 6.000 рублей! Девять тысячъ пошло въ карманы пайщиковъ, въ томъ числѣ и сотоварища по перу М. Горькаго…

Такова приблизительно была „выгода“ и всѣхъ другихъ писателей, въ совокупности именъ которыхъ крылся головокружительный успѣхъ книгоиздательства. Понималъ-ли М. Горькій, что онъ, защитникъ пролетарскаго труда и обличитель хищной и жадной буржуазіи, въ данномъ случаѣ по отношенію къ „братьямъ-писателямъ“, какъ пайщикъ предпріятія, былъ ничѣмъ инымъ, какъ тѣмъ-же буржуемъ-предпринимателемъ, совавшимъ въ свой карманъ „прибавочную стоимость“ труда своихъ собратьевъ по искусству? Конечно, понималъ, хотя и разыгрывалъ всегда роль писательскаго защитника и благодѣтеля…

А что онъ все это понималъ и предпринимательскій аппетитъ быстро восчувствовалъ, такъ это явствуетъ изъ того обстоятельства, что очень скоро изъ всѣхъ пайщиковъ остаются только двое: М. Горькій и К. Пятницкій, остальные, не исключая и самого иниціатора и души предпріятія В. Поссе, оттерты ими отъ прибыльнаго дѣла. В. А. Поссе разсказывалъ въ свое время, какъ неблагодарно, по хамски, поступилъ съ нимъ въ данномъ случаѣ именно самъ Горькій. Книгоиздательство, хотя и именовалось „товариществомъ“, но сдѣлалось собственностью двухъ друзей — Горькаго и Пятницкаго, но въ концѣ концовъ и у нихъ дѣло кончилось „третейскимъ судомъ“, на которомъ опять таки потерпѣвшимъ оказался не Горькій, а Пятницкій, который тоже съ глубокимъ разочарованіемъ отошелъ отъ своего бывшаго друга, и до послѣдняго времени говоритъ о немъ съ ненавистью и презрѣніемъ. Печальный конецъ книгоиздательства связанъ съ „большевизмомъ“ М. Горькаго. Пока этотъ „большевизмъ“ былъ семейнымъ дѣломъ соціалъ-демократической партіи, въ литературно-революціонной крѣпости „Знаніе“ сотрудничали всѣ именитые писатели, стоявшіе въ психической оппозиціи къ царившей реакціи. Но вотъ наступаетъ революція 1905 года, М. Горькій, послѣ неудачнаго опыта „перманентной революціи“, бѣжитъ за границу, гдѣ уже окончательно замыкается въ партійно-большевистскій кругъ. Права главнаго „хозяина“ и редактора остаются, однако, за Горькимъ и кружокъ писателей начинаетъ чувствовать себя подъ нѣкоторой идейною опекою партійной кружковщины, которую и пытается съ себя скинуть выборомъ въ редактора Л. Н. Андреева. Сперва Горькій на это соглашается, но, видимо, подъ воздѣйствіемъ своихъ опекуновъ, передумываетъ. Тогда кружокъ писателей во главѣ съ Андреевымъ, покидаетъ „Знаніе“ и оно поступаетъ въ полное распоряженіе большевиковъ, что, однако, и ведетъ все дѣло къ быстрой гибели… Выходъ всѣхъ крупныхъ писательскихъ силъ изъ „Знанія“ наноситъ книгоиздательству и его сборникамъ такой ударъ, что имя одного Горькаго уже не привлекаетъ больше общаго читательскаго вниманія, тѣмъ болѣе что и самое это имя уже утрачиваетъ въ Россіи свое прежнее обаяніе: новыя произведенія писателя, окрашенныя плохо замаскированной партійной тенденціей, не производятъ прежняго впечатлѣнія и не дѣлаютъ, какъ раньше, литературныхъ „событій“. Только въ рабочей средѣ Горькій остается любимымъ писателемъ и пріобрѣтаетъ еще большее вниманіе и популярность, какъ революціонеръ, вынужденный покинуть родину и скрываться за границей. Въ глазахъ „сознательныхъ товарищей“ М. Горькій получаетъ ореолъ революціоннаго борца и мученика за идеи соціализма и рабочій классъ.