Инвалиды

I.

В комнате было почти темно.

Отблеск потухшего зимнего дня печально мерцал в окне, наполовину завешенном листом большой столичной газеты. В дрожащем мерцании сумерек слабо рисовался контур стоявшего на столе самовара и тянулась кверху темная бутылка с воткнутым в ее горлышко огарком свечи. Висевшие на стене принадлежности мужского костюма, с накинутою на тот же гвоздь шляпою, в темноте напоминали человека: казалось спиною к вам стоит какой-то господин в шляпе набекрень и, широко расставивши ноги, сосредоточенно о чем-то думает…

Из соседней комнаты, через легкую дощатую перегородку, доносилось монотонное гудение изучавшего историю гимназиста; через потолок слышались глухие звуки пианино. Из самоварного крана медленно, с правильными интервалами, падали на поднос тяжелые капли воды.

Заломив обе руки на полысевшую уже голову, постоялец Крюков лежал неподвижно на кушетке, смотрел в темноту и слушал.

— Тоска! — произносил он время от времени, ворочаясь на своей жесткой постели, и кушетка жалобно визжала под телом Крюкова, словно и ей было тоже тоскливо.

Да и трудно было не поддаться грустному настроению. Сумерки зимнего вечера всегда навевают на душу тихую печаль, смутное сожаление о чем-то. А тут дело осложнилось еще некоторыми побочными обстоятельствами: гимназист Володя, сын квартирной хозяйки, зубрил историю Иловайского, заткнув пальцами уши, а так как через стенку отдельных слов слышно не было, то получалась томительная, ноющая жалоба, лишь изредка прерываемая короткими передышками. Прислушиваясь к этому изучению истории, Крюков то вспоминал чтение псалтири над своей покойной матушкой, которую он потерял в детстве; то ему казалось, что Володя обратился в большую стальную муху, которая, попав к пауку в тенета, жалобно молит о спасении; то Крюков уносился вдруг мыслью и воспоминанием в места отдаленные, и Володя превращался в убогого инородца, напевающего среди безграничного моря снегов и угрюмых лесов тайги свою монотонную, тоскливую песнь без конца и начала…

Но всего сильнее щемили сердце Крюкова глухо звучавшие в темноте гаммы и экзерциции на пианино. Эти скачущие то вверх, то вниз по клавиатуре нотки, то одинокие, то парные, лишь изредка перемежавшиеся тоже своего рода передышками-аккордами в минорном тоне, — какой-то странной болью отзывались на душе Крюкова и будили в ней тысячу неясных, неопределенно-тоскливых ощущений, унося его назад, в далекое прошлое, и напоминая о чем-то или навсегда утраченном, или даже и неиспытанном вовсе, недостижимом…

— Тоска! — прошептал еще раз Крюков и, вместо вздоха, медленно, через губы, выпустил из легких длинную струю отработавшего воздуха… Затем, с старческим кряхтением, он поднялся с кушетки, отыскал коробочку спичек и зажег огарок в бутылке. Слабый огонек мигнул красноватым пламенем, и пугливые тени побежали торопливо по комнате и стали прятаться под потолок, по углам. Все звуки, к которым Крюков прислушивался в темноте, словно испугались этого огонька: глуше, отдаленнее стали звучать гаммы, совсем не слышно стало падения водяных капель из самоварного крана, а Володя, громко выкрикнув «аминь!», крепко стукнул переплетом г. Иловайского по столу и прекратил свое монотонное гудение…

Красноватое пламя свечи упало на физиономию постояльца. Что-то детски-наивное проглядывало в этом, в сущности, уже постаревшем лице: глаза смотрели доверчиво и печально, бородка из небольшого клочка темных волос напоминала совсем еще юношу, а между тем большой лоб был испещрен морщинами и казался бесконечным от сквозной лысины, а на висках серебрились кудрявые завитки волос. В общем лицо Крюкова напоминало не то устаревшего и сошедшего со сцены тенора оперы, не то холостяка-художника, переживающего хроническое неблагополучие в финансовом отношении… У нас встречаются такие лица еще у некоторых людей «без определенных занятий»…

Таким именно человеком и был постоялец Крюков.

Большая половина прожитой Крюковым жизни протекла в скитаниях. Эти скитания, начались со дней далекой юности, когда чуткая душа горела жаждой подвига, и сердце болело за всех униженных и оскорбленных… В кругу своих друзей Крюков наскоро разрешил все «вопросы» и присоединился к программе деятельности по формуле «все для народа и все посредством народа»… В полгода Крюков изучил общину, артель и кустарную промышленность, выяснил роль своей личности, как интеллигентного человека, и… затем был подхвачен волною движения… Эта волна закружила Крюкова, как щепочку, и стала носить по тюрьмам и этапам, пока, наконец, не выкинула на берег пустынных волн, предоставивши ему стоять здесь со своими великими думами и с беспомощно опущенными руками…

После многолетних скитаний и мытарств, когда вместо темных кудрей на голове Крюкова зловеще засияла черепная коробка, когда лицо, некогда цветущее и румяное, избороздилось морщинами, мысль стала терять свою легкость и остроту, а взор утомленно потухал и из беспокойного, искристого становился ровным, печальным и задумчивым, — тогда Крюков, с одним из попутных ветров внутренней политики, вернулся… Вернулся он с какими-то фантастическими надеждами, планами и замыслами, с горячею верою в свое прежнее дело и с непреодолимым желанием начать все сызнова…

Но действительность безжалостно посмеялась над Крюковым.

Как герой сказки, Крюков, казалось, проспал целое столетие и когда проснулся, то вокруг него люди говорили уже на другом наречии, завели другие обычаи, иначе стали думать и иначе делать, и как Крюков не понимал их, так и его никто не понимал и, что всего тяжелее, даже, по-видимому, и не желал понимать. Человек с горячею верою в силу какого-то особого «уклада» русской народной мысли и народного миросозерцания, с фантастическими проектами путем общины, артели и экономической жизни отчизны чуть ли не осуществить завтра же идеал всеобщего на земле счастья, — Крюков оторвался от действительности и продолжал жить прежними мечтами и воспоминаниями далекой юности… Одинокий член обанкротившегося товарищества на вере, Крюков не желал считаться с фактами и тиранически распоряжался ими, откидывая неприятные и притягивая за волосы приятные, и делал все это искренно, без заранее, так сказать, обдуманного намерения. Вера, с которой дожил Крюков до старости, была настолько живуча и непоколебима, что наложила на него печать какой-то неприязни и нетерпимости ко всяким «новшествам» даже в своей собственной программе, не говоря уже о новых направлениях в общественной мысли и жизни. Встречая в периодических журналах статьи подобного характера, Крюков с ироническою улыбкою пробегал их поверхностным взглядом и обыкновенно не дочитывал до конца, пораженный и возмущенный какой-нибудь мыслью автора, казавшейся чистым абсурдом неприязненно-настроенному читателю, и, напротив, трепетал от удовольствия, встречая трескучие возражения людей, более или менее единомыслящих… Иногда, читая «глупые статьи», Крюков схватывал вдруг перо и начинал нервно писать возражение, ответ… Но никогда эти ответы не дописывались и служили лишь самоуслаждением. «Не стоит, — думал Крюков, — даже и возражать»…

II.

Крюков был одинок.

Прежних товарищей, полных единомышленников, не находилось, а с кем сталкивал случай, Крюков не сходился и не чувствовал желания сближаться. Всякое новое знакомство начиналось обыкновенно с взаимных недоверчивых оглядок, нащупываний, какой-то «пробы на зуб»… Времена стали такие подлые, что лучше не говорить по душе… И в результате получалось взаимное разочарование. «Федот, да не тот» — печально думал Крюков о новом знакомце, а новый знакомец, знакомясь с миросозерцанием Крюкова, скептически улыбался и мысленно называл Крюкова ископаемым…

Со времени своего возвращения Крюков все путешествует и все чего-то ищет.

Казалось, Крюков хотел наверстать долгие годы сиденья и потому нигде не оседал теперь. Многолетняя скитальческая жизнь развила в нем какую-то жажду бродяжничества, и Крюков нигде не мог обосноваться на более или менее продолжительное время; приедет в один город, помытарствует в поисках за подходящею работенкою, покорректирует местную газету, напишет несколько обличительных корреспонденций в столичных газетах и несколько жиденьких статей о кустарных промыслах и дешевом кредите для народа — в местных, потолкается среди интеллигентных обитателей и начнет тосковать. Ему вдруг покажется, что он приехал не туда, что где-то там есть подходящие люди, есть более благоприятные условия для деятельности, и что там именно и можно «начать все сызнова».

Крюкова потянет куда-то ехать и чего-то или кого-то искать. Он собирает свои жидкие пожитки, свои рукописи с проектами, вырезки из газет с неопровержимыми фактами живучести русской общины и безграничной власти земли над мужичком; укупоривает истрепанный чемодан со множеством клейм русских железных дорог, и в легком пальтишке и в тяжелых сапогах-ботфортах, как Агасфер, отправляется в свое бесконечное путешествие…

Город Н-ск, где мы застаем теперь Крюкова, седьмой по счету из тех, в которых он успел уже пожить после своего возвращения «оттуда», и трудно сказать, почему на сей раз выбор Крюкова остановился на этом городе, ничем особенным, кроме своей грязи и пыли, не замечательном…

Впрочем, последнее переселение совершилось так быстро и неожиданно, что не было времени долго раз-думывать и выбирать резиденцию.

Крюков приехал больной и печальный, потерпев полнейшую неудачу в своей попытке вновь перейти к практической деятельности… Вышло это следующим образом.

Крюкову удалось попасть на постройку м.к-ой железной дороги в качестве дистанционного конторщика. Он ехал в глухой угол С-ой губернии на службу акционерного общества с затаенною мыслью найти более благоприятные, чем в городах, условия для живой, осмысленной работы. Со стороны Крюкова это был, конечно, компромисс, но он твердо верил, что это лишь «средство» и больше ничего… Другие называли эту постройку дороги прогрессом. Крюков печально ухмылялся, потому что он знал, что народ будет только строить эту дорогу, а затем эта дорога явится для него потоком деморализации, а для акционерного общества — орудием эксплуатации этого самого народа…

На первых порах Крюков был в восторге: ему удалось убедить молодого инженера, начальника дистанции, сдать в виде опыта небольшой участок земляных работ самостоятельной артели землекопов, помимо посредника-подрядчика. Крюков долго говорил с этим юным инженериком о задачах интеллигенции, и в конце концов тот, быть может, искренно, а может быть, просто потому, что не желал отделить себя от этой интеллигенции, согласился произвести опыт.

Крюков был глубоко убежден, что этот опыт даст прекрасные результаты, и не сомневался, что со временем ему удастся расширить это дело, совершенно устранить кулаков-подрядчиков, ввести ряд самостоятельных артелей, а затем соединить их в одну громадную артель, которая и будет всецело владеть всеми земляными работами на линии. В перспективе Крюкову рисовалась грандиозная ассоциация труда с девизом «все для одного и один для всех», и Крюков ожил, помолодел и почувствовал такой прилив сил и энергии, что готов был и сам поступить в артель на равных основаниях… Если он не сделал этого сейчас же, то исключительно из осторожности и тактичности, из боязни испортить дело…

В лесных дебрях стучали топоры, и звонким эхом разносился под крышею угрюмых сосен веселый стук складываемых в штабеля дров; падали с глухим ропотом столетние деревья, визжала пила, а вдоль просеки копошились люди, маленькие, хлопотливые, спешно делая и настилая наскоро шпалы и рельсы для рабочих поездов. Людской говор, перекликание, смех и ругань как-то странно, неуместно звучали здесь, нарушая безмолвие окружающей природы и оскорбляя серьезность старого леса, с его таинственностью, с его вечным сумраком и прохладой… Позади, блистая холодной сталью, уже протянулись рельсы, убегая далеко-далеко и теряясь где-то там, за изгибом узкой просеки… Изредка в лесу пронзительно и дерзко кричал свисток паровоза, обрывался вдруг и взвизгивал. И этот резкий визг долго носился по лесным полянкам, заставляя прятавшихся окрест птиц пугливо срываться со своих мест и лететь в глубь леса, в глухую чащу, где царствует вечная ночь и спокойствие, и куда дерзкий человек не приходил еще с топором и пилою… А потом и сам прогресс, в образе старого, хмурого и закоптелого паровоза, медленно выползал словно прямо из лесу и на «кривой» кряхтел по старчески, охал, отдувался и, громыхая буферами рабочих платформ, нагруженных балластом, бряцая сцепами, приближался и вырастал в какое-то черное чудовище с двумя тусклыми глазами-стеклами незажженных фонарей. «Уф! Уф!» — пыхтел прогресс и выбрасывал под откосы клубы белого пара, который ложился по придорожному молодняку, по бледно-зеленым мхам, по желтому песку, и таял медленно, нехотя… Клубы черного дыма с каждым вздохом прогресса вылетали из кургузой трубы его и расползались по лесу, пробиваясь через зелень хвои и листвы к голубому небу… Люди начинали бегать, кричать, суетиться… Сотни лопат сбрасывали с платформ балласт, ровняли его вдоль насыпи, похлопывали и сглаживали; сердитое поощрение дорожного мастера висело в воздухе; мелькали руки, бороды, лопаты и головы… Здесь насыпали балласт и делали «бермы», а там, впереди, гремело и лязгало железо, гулко стучали молотки — там укладывали рельсы и скрепляли их, ежеминутно расширяя владения прогресса… А еще дальше, впереди, рыли «выемки» и громоздили насыпи…

— Готово?

— Готово! — переговаривались чьи-то деловитые голоса.

Паровоз отвечал им протяжным свистком с его конечным «ай, ай!» и, немного подумав, начинал снова охать, сперва редко и грозно, потом чаще и чаще, и весь лес, казалось, вздрагивал от испуга и негодования… Пятясь задом, прогресс уползал, как гигантская змея, в глубь просеки и, изгибаясь полукольцом на «кривой», постепенно задвигался за угрюмые сосны и исчезал. Только дым, то черный, то сизый, долго клубился еще над лесом, да глухое уханье еще долго висело в воздухе…

Иногда на паровозе приезжал и Крюков. Лицо его, веселое и довольное, выглядывало из-за стенки тендера еще задолго до остановки поезда, и не успевал машинист затормозить, как Крюков соскакивал наземь… Толкаясь среди грязных землекопов, Крюков жалел их и заговаривал о подрядчике; рассказывал, что у них на дистанции выгнали подрядчика, сама артель работает… Мужички почесывались и протяжно говорили «та-ак», а потом, сплюнув в ладонь, снова принимались рыть и копать жесткую землю…

— Конечно, как можно! Вестимо, без подрядчика слободней…

— Инструменту, барин, нет… Опять залог подай!.. А где его взять, залог-от?..

Пропаганда изгнания подрядчиков среди землекопов не приводила к желанным результатам, а господа инженеры в большинстве случаев были такой народ, что с ними не стоило и говорить о «задачах интеллигенции»… Так что мечты Крюкова, о единой грандиозной артели не переходили области фантазий. Пока надо было заняться организацией маленькой артели на своей дистанции. Крюков старался быть, по возможности, в стороне и свое участие проявлял лишь чрез посредство одного умного, грамотного и толкового парня, давая ему советы и делая кое-какие разъяснения о значении самого факта…

Организовалась «опытная артель». Восторгу Крюкова не было конца. Целый рой корреспонденций полетел из глуши в столицы и центры умственной жизни, корреспонденций восторженных, теплых, жизнерадостных, с выстрелами по адресу противников и маловерующих…

Но прошло лето, наступила осень, и опытная артель отцвела…

Эта артель (Крюков называл ее в корреспонденциях своих «крюковской артелью»), как водится, установила свои распорядки, свою справедливость, общую ответственность друг пред другом за прогулы, выборного старосту и т. д. А так как прогулы были значительны, да и количество работы превышало силы артели, то и произошла «недоделка», т. е. работы не были закончены к назначенному сроку; поправить это дело оказалось невозможным, так как артель не допускала посторонних к работе, по воскресным и праздничным дням желала отдыхать, а за прогулы присуждала с товарищей четверть водки, распивала ее и тем считала нарушенную справедливость восстановленной. Начальник участка метал громы и молнии: «нет никаких гарантий, что работы будут закончены к какому-нибудь определенному сроку, не с кого спрашивать и некому набить морду!..»

— Иметь дело с одним толковым мерзавцем, внесшим залог, гораздо удобнее и резоннее, чем с сотней голоштанных дураков! — кричал он и послал к черту Крюкова, когда тот попытался заговорить об артельном начале.

— Подите вы ко всем чертям с вашими теориями! Здесь дело делают, а не в бирюльки играют… Сейчас же отобрать работу и сдать подрядчику Еропкину, — строго сказал начальник участка молодому инженерику, способствовавшему образованию «крюковской артели»: — А этим олухам объявить, чтобы они шли к Еропкину и нанимались, если хотят жрать хлеб, а не желуди… Пожалуйста, не мудрите. — «Слушаю!» — покорно ответил покрасневший инженерик и так злобно посмотрел на Крюкова, что тот даже смутился…

Крюковская артель сделалась артелью Еропкина, а Крюков — простым конторщиком, обязанным лишь слепо исполнять то, что ему приказывают.

Не прошло и недели со дня разгрома опытной артели, как на голову Крюкова упал удар еще более тяжелый и неожиданный.

При нагрузке рабочего поезда раздавило буферами молодого парня рабочего…

Так как к этому случаю не было возможности применить «собственную неосторожность» погибшего, то общество строителей могло поплатиться значительной суммой денег на удовлетворение претензии стариков, отца и матери убитого. На глазах Крюкова происходил позорный торг инженера с мужиком. Мужик плакал и говорил: «Бога вы не боитесь!», но когда инженер предложил ему получить за сына триста рублей, мужик повалился в ноги и так благодарил инженера, что на лице того скользнула тень раскаяния: «можно было дать только сто или полтораста»… Крюков сидел как на иголках, краснел и сдерживал свое негодование… Ему поручили отправиться в ближайший уездный город, снабдили тремя сотнями, приказали выдать их старику чрез нотариуса и взять нотариальную расписку с обязательством не иметь впредь никаких претензий к обществу…

Крюков нашел прекрасный выход из идиотски глупого положения: по дороге в город к нотариусу он начал уговаривать мужика отказаться от трехсот рублей и возбудить иск к обществу, пообещав этому мужику целые тысячи. Мужик долго восклицал «о?», но не соглашался и только на крыльце у нотариуса остановился в раздумье:

— Тысячу, говоришь?..

— Не меньше. Твое дело, конечно; только я тебе по совести говорю: откажись и подай в суд!..

— А то подать?.. а?.. Надо подать… Разя сын этого стоит?..

— Пойдем в трактир, чайку испьем, поговорим! — предложил Крюков.

За чаем мужик согласился отказаться от денег. Крюков поехал обратно и сообщил начальнику участка, что сделка не состоялась, так как мужик потребовал вдруг ни с того, ни с сего 1,000 рублей…

А на другой день после этого в контору заявился этот самый мужик и чистосердечно признался, что его «сбил с мыслей» барин, с которым они ехали в город, уговорил не брать денег, а жаловаться в суд.

— Прохвост!.. Я так полагаю, что не взял ли он эти деньги себе?.. Я согласен, вполне согласен, ваше благородие!.. Довольно с меня: избу новую поставлю и лошадь куплю… Давай деньги!..

— Ничего не получишь. Давали — не брал, а теперь поди, жалуйся! — закричал инженер.

Мужик опять бухнулся в ноги и начал плакать. Теперь он соглашался взять двести рублей и просил только накинуть трешну «на помин души».

На чем покончил инженер с мужиком — неизвестно, но с Крюковым он покончил весьма определенно: вызвав его в контору с дистанции, инженер сказал Крюкову:

— Получите расчет! Нам таких служащих не надо…

Крюков собрал свои пожитки, рукописи и книги и перебрался в уездный городишко. Отсюда он разослал во все концы корреспонденции о возмутительном факте и, когда, месяца через полтора, получил гонорар, нанял подводу и добрался до города Н-ска, где мы теперь и застаем Крюкова.

III.

С чувством душевной и физической усталости приехал Крюков в Н-ск. Временный подъем сил, жизнерадостное настроение и нравственное удовлетворение после описанной выше неудачи сменились полнейшим упадком, тоской и сознанием чего-то пакостного и мерзкого, ощущением какой-то странной виновности перед самим собою… «Пошел на службу к капиталу во имя чистой и святой идеи, допустил некоторый компромисс с совестью во имя этой идеи — и в конце концов остался в дураках, попал на положение прислужника!» Надо было в тот момент, когда ему приказывали везти мужика и обдуть его по всем правилам узаконений, — заявить, что он, Крюков, считает это подлостью, низостью, недостойной не только интеллигентного, но даже просто мало-мальски порядочного человека, имеющего каплю, одну только каплю неподкупной совести… Надо было сказать: «я более не служу вам и вашим подлостям». А Крюков промолчал и получил «расчет»…

— Этакая пакость!.. Уф!..

Размышляя о своей неудаче, Крюков приписывал ее всецело вине инженеров… «Были б другие люди — все пошло бы прекрасно, а эти сытые господа с алчущими карманами и с закормленной совестью не способны отрешиться, хотя на минуту, от интересов мамона и интересов золотого кумира, в услужении у которого они находятся»… Могли ли быть на этом деле инженеры, единомыслящие с Крюковым, — такого вопроса не являлось у Крюкова…

— Этакая пакость. При других, более благоприятных условиях, можно бы создать кое-что…

По приезде в Н-ск Крюков прежде всего сделался тем, чем, кажется, всю жизнь суждено было ему быть, а именно: «постояльцем». Снял дешевую комнату в одном из грязных и отдаленных кварталов, привез свой чемодан, развесил на гвоздиках, по стенам, свой более чем скромный гардероб и потребовал самовар. Целый день Крюков усиленно пил чай и крупными шагами ходил взад и вперед по комнате, затем позвал квартирную хозяйку.

— У вас, кажется, есть сын?

— Есть сынок, один…

— Гимназист?

— Да.

— Учится хорошо?

— Слава Богу!.. Только по латинскому прихрамывает… Трудный язык, не дается…

Хозяйка тяжело вздохнула.

— Может быть, надо репетитора? а?

— Нет. Где уж нам!.. И так еле-еле перебиваемся…

— Гм…

Крюков потеребил бородку и подумал.

— А сколько вам надо вперед за комнату? — спросил Крюков.

Хозяйка приветливо улыбнулась и, ожидая приятных последствий от такого вопроса, поторопилась сообщить, что «у них в Н-ске всегда уж за месяц вперед полагается».

— Ага! — глубокомысленно выпустил Крюков и, расставив ноги и спрятав руки в карманах брюк, начал что-то соображать.

— Можно и за месяц вперед, — разрешился наконец Крюков после продолжительного напряженного молчания с обеих сторон, но сейчас же, к удивлению хозяйки, добавил:

— Только не сейчас. Это — главное. Дайте собраться с мыслями…

— Да вы, батюшка, собирайтесь с мыслями, я вам мешать не буду, только вперед-то уплатите!

— Да я вам, матушка, про то и толкую, что этих самых… денег-то покуда у меня нет… Только на текущие расходы осталось…

— Как же это?.. У нас в Н-ске так уж принято, чтобы за месяц вперед…

— Не верите? Не угодно ли в таком случае взять пока, так сказать, в обеспечение, мой новый сюртук?

С этими словами постоялец снял с гвоздика свой новый сюртук, сшитый ровно семь лет тому назад, и протянул его к хозяйкиной физиономии.

— Вот-с извольте получить!.. Только, чтобы моль не съела…

— Зачем же? Я и так поверю, — печально произнесла хозяйка, полагая, что ничего лучшего, как «так поверить» в данном случае не оставалось.

Покончив переговоры с квартирной хозяйкой, Крюков начал искать подходящего заработка или, как он выражался, труда независимого и по существу своему не противоречащего убеждениям. (Неудачная попытка по постройке дороги была своего рода исключением и теперь лишь еще более сделала обязательным для Крюкова такой труд). Отыскивался такой труд весьма туго, а Крюков скорее соглашался по неделям питаться одним черным хлебом, чаем и воблой, чем идти на компромиссы с врагами. И надо сказать, что в этом отношении Крюков был закален: для него, казалось, не существовало вовсе забот о пропитании. «Кусок хлеба и стакан чаю, — говорил он, — можно всегда заработать без уступок». Потребности Крюкова были доведены до возможного только для немногих избранных натур минимума, и права желудка попирались им самым наглым образом… Крюков без малейшего колебания бросал работу, если ему почему-либо казалось, что эта работа покушается на целомудрие его убеждений.

Прежде всего Крюков обыкновенно совался в редакции газет. На сей раз он поступил так же.

— Хозяюшка?

— Что угодно, батюшка?

— У вас здесь ведь есть газеты?

— Как же, есть, две газеты… Ругаются все между собою…

— Не выписываете?

— Нет, где нам?.. А вот у соседей выписывают можно попросить.

— Попросите, голубушка!

Хозяйка принесла «Н-ский Листок» и сказала:

— В этом похлеще пишут!

Крюков внимательно прочитал его, отыскивая «направление», но никакого направления не обнаружил.

Облачившись в свою новую сюртучную пару, Крюков вышел на улицу. Чтобы ознакомиться с другой газетой, он зашел в молочную лавку. Попросив себе стакан молока, он схватился за старый номер «Н-ского Вестника» и начал напряженно отыскивать «направление»… Передовая статья о крестьянском банке. «Дельно написано!» То же самое можно было прочитывать время от времени в «Русских Ведомостях»…

В соседстве с Крюковым сидел, за отдельным столиком, какой-то господин в очках и сосредоточенно смотрел в газету.

Крюков мимолетным взглядом окинул этого господина в очках, а кстати поинтересовался, что этот господин читает? В руках его были «Русские Ведомости».

Довольно интеллигентное лицо, а главное «Русские Ведомости» дали смелость Крюкову заговорить с незнакомцем:

— Извините, — начал Крюков, приблизившись к этому господину: — Вы, кажется, местный абориген!.. Скажите, пожалуйста, которая из здешних газет приближается к этому органу и вообще каково их направление?

— Гм…

Господин с сдержанной улыбкою взглянул на Крюкова.

— Вы говорите, вероятно, о чистоплотности? Я, батюшка, читаю много газет, столичных и провинциальных, но… собственно направления никакого и нигде не вижу… Может быть, оно и есть, но во всяком случае его можно видеть только под микроскопом…

— Позвольте с вами познакомиться! — откланиваясь, произнес Крюков, которому очень понравился ответ господина в очках: — Крюков! Бывший студент.

— Очень приятно… Земский начальник Оболдуй-Тараканов. И тем более приятно, что я тоже универсант…

Крюков как-то опешил и смутился. На лице его застыла мина неожиданности.

— Вы, видимо, не здешний? — спросил Оболдуй- Тараканов.

— Нет, приезжий…

— По каким делам? И откуда?

— Собственно… из… Орла… Получите за молоко! — с каким-то отчаянием крикнул вдруг Крюков и, не допивши молока, сухо поклонился Оболдуй-Тараканову и торопливо вышел, вернее вылетел из молочной лавки и вернулся домой в самом скверном расположении духа, словно ему нанесли личное оскорбление или сделали какую-нибудь неприятность.

— Околоточный приходил… Ваш видик требовал, — сообщила Крюкову хозяйка тоном полного неудовольствия своим квартирантом.

— У меня нет никаких видиков… Затеряны где-то. Меня должны знать в полиции, — ответил хмуро Крюков.

На лице хозяйки отпечаталось страшное недоумение. Выйдя за дверь постояльца, она даже остановилась, пораженная новым достоинством своего квартиранта. «Вот золото-то пустила!» — вздыхая, подумала она и печально качнула своей головою. — «Не только за месяц вперед, а даже и документов нет!»…

А человек без документов походил по комнате, потом лег на кушетку и отдался размышлениям.

Под эти размышления незаметно подкрался зимний вечер. Наверху, по обыкновению, началось разыгрывание гамм и экзерциций на пианино; гимназист начал зудить уроки «к завтраму»…

Крюков долго прислушивался к этим звукам и к своим ощущениям, и безотчетная грусть начинала потихоньку заползать в его душу… В таких случаях Крюков имел обыкновение ходить к «своим». Но «своих» не было… Полное одиночество стояло перед взорами Крюкова щемящим сердце призраком, какой-то холод пробегал по всему телу, и ему казалось снова, что он приехал не туда…

— Тоска!..

Провалявшись часов до семи на кушетке, Крюков встал и начал думать, куда идти искать работы… Завтра он отправится в редакцию «Вестника». Нет ли какой-нибудь статейки, чтобы утилизировать ее в смысле гонорара?..

Крюков раскрыл чемодан и стал рыться в нем, вытаскивал и просматривал свои тетради и заметки… Вот статья: «Опыт организации крюковской артели и причины ее гибели», а вот капитальная вещь: «Как избавить нашу деревню от кулаков и мироедов»; этот проект — плод многолетних трудов уединенной жизни автора; он начат еще в Сибири и немного не окончен, не достает фактических данных и некоторых цифр, но в общем вещь довольно солидная. «Надо заняться и кончить».

Крюков взял в руки довольно объемистую тетрадь и углубился в чтение.

Суть крюковского проекта заключалась в следующем: необходимо устроить особые «трудовые поселки», куда и выселять всех кулаков, как для охраны целомудрия деревни, так и для нравственного исправления их самих. В главе «что такое наш кулак» автор не жалел мрачных красок. Что-то чудовищно-злое и безнравственное вставало перед читателем при чтении этой главы; кулак, по мнению автора, продукт деморализации народа ложной культурою, продукт заразы города, это какой-то «выродок» со злой волей и без всякого сердца, мало похожий даже и на человека… «Чумазый идет!» — заканчивалась статья, и следовал ряд нервных точек…

— Недурно! — произнес Крюков, отрываясь от своей рукописи.

На другой день он снова облачился в свою новую пару и отправился в редакцию «Н-ского Вестника».

— Редактора можно видеть?..

— Редактора нет. К секретарю пожалуйте, — сообщил конторщик.

— Что угодно? — неприветливо буркнул секретарь, сделав кислую гримасу и отрываясь от чтения.

— Вот рукопись… Быть может, найдете удобным поместить?..

Крюков вынул из бокового кармана тетрадь, свернутую в трубку, и положил на стол секретаря.

Это был проект «Как избавить нашу деревню от кулаков и мироедов».

Секретарь, прочитав заглавие рукописи и увидя толщину тетрадки, сбросил с лица кислую мину и положил на него деликатную улыбку.

— Сейчас я вам, конечно, ничего не могу сказать… Потрудитесь зайти через несколько дней…

— В среду можно?..

— В среду?.. Гм… Сегодня у нас понедельник!.. Гм…

— Ну, в четверг?..

— Не знаю… Столько, знаете, работы… Гм… в четверг.

— В пятницу?..

— Нет, потрудитесь уж лучше в понедельник!.. — умоляюще произнес секретарь.

— А вот еще небольшая заметка: «Опыт организации артели»… — глухо сказал Крюков, вынимая дрожащей рукою из кармана свернутый лист бумаги…

Секретарь развернул и наскоро пробежал взором по строкам.

— Это про «крюковскую артель», если не ошибаюсь? — спросил секретарь, внезапно отрываясь от листа бумаги…

— Да… О моей артели…

— Вы — г. Крюков?

— Да…

— Виноват!.. Садитесь, пожалуйста!.. Это очень интересно… Это, конечно, пойдет…

— Скоро?

— А вам это важно?

— Очень важно, потому что необходимы деньги.

— Я вам предложу взять авансом… Сколько же тут? Гм? 300—350 строк?.. Возьмите пока 10 рублей!.. Потом сочтемся… Надеюсь, вы будете сотрудничать и впредь?..

Из полученного совершенно неожиданно аванса Крюков хотел заплатить вперед за месяц хозяйке, но сапоги отказывались служить, разъезжаясь по всем швам. Крюков купил сапоги, а ботфорты отдал в починку.

Вечером он написал новую заметку: «Еще несколько слов о крюковской артели».

IV.

Город Н-ск успокоился от дневных треволнений, стих и погрузился в сон…

Улицы опустели. Яркие огни погасли. Магазины и лавки угрюмо выглядывали в темноте ночи своими наглухо-запертыми дверями и окнами. Керосиновые фонари мерцали красноватым пламенем, слабо освещая часть тротуаров, белых стен ближайших каменных зданий и золоченые вывески. Там и сям, на перекрестках улиц, стояли «на очереди» сонные извозчики. Изредка торопливой походкою мелькали тени запоздавших обывателей.

В типографии «Н-ского Вестника» было сонно и тихо. Помещение «наборной» скупо освещалось маленькими коптящими лампочками, скромно ютившимися на шрифтовых «кассах». Оранжевое пламя этих лампочек, с тонкими струйками копоти, освещало клетчатые ящики с свинцовым шрифтом, кусок серой, покрытой плесенью стены, кусок оконного косяка и часть грязного, залитого чем-то пола.

В арках и сводах, по углам, висели густые сумерки. Небольшие окна, забранные железными решетками, придавали «наборной» мрачный, угрюмый характер… Ручные станки для оттисков афиш и объявлений, переплетный обрез и пресс выстроились в ряд, вдоль всего помещения, параллельно с конторками-кассами. На большом столе, рядом с сверстанным номером газеты, согнувшись в дугу, спал чутким тревожным сном метранпаж Игнатьев. Его худое и бледное лицо было изборождено морщинами и отливало зеленоватым оттенком; при свете, падавшем на голову Игнатьева от ближайшей лампочки, это лицо казалось мертвым, безжизненным, и, если бы метранпаж Игнатьев не свистел носом и время от времени не шевелил щетинистыми усами, можно было бы подумать, что он никогда уже более не проснется.

Из-под стола торчали ноги в худых и стоптанных башмаках: там спал «мальчик», очередь которого выпала на сегодняшнюю ночь.

В «печатной» было тоже темно. Машинист дремал, полулежа на подоконнике, а «накладчик», грязный, испачканный типографской краскою, валялся на полу, около машины.

Только в маленькой комнатке без окон, рядом с «печатной», не спали: здесь сидели на полу два здоровенных чумазых молодца — «вертельщики» и играли в засаленные, истрепанные карты, выжидая, когда сердитый спросонья машинист крикнет громко: «к машине!»

Редакция «Н-ского Вестника» состояла из небольшой в два окна комнаты, сплошь заваленной разным бумажным хламом. На одном столе, где занимался секретарь, казалось, никогда никто не убирал, зато на другом, предназначенном для внезапных визитов редактора-издателя, был образцовый порядок. На полу валялись изрезанные и смятые газеты, клочки бумаг, обрывки бандеролей.

Комната освещалась большой бельгийской лампой, стоявшей на секретарском столе. Здесь было тихо, только большие стенные часы медленно и солидно стукали массивным маятником, отбивая долгие секунды.

Секретарь редакции дремал, положив голову на руки, за столом. Перед секретарем стояла недопитая бутылка пива.

Вот он приподнял с рук голову и уставился взором в пространство; потом посмотрел на карманные часы и склонился…

Стенные часы зашипели, а спустя несколько мгновений, мирный сон окружающего был нарушен их громким, отчетливым боем. Медленно, медленно раздавались эти удары и гулко разносились по сонной типографии.