О некоторых условиях,способствующих умножению народного капитала. Речь И. Бабста. Рассуждение о гражданском и уголовном законоположении, сочинение английского юрисконсульта Иеремиа Бентама

РАССУЖДЕНИЕ О ГРАЖДАНСКОМ И УГОЛОВНОМ ЗАКОНОПОЛОЖЕНИИ, сочинение английского юрисконсульта Иеремиа Бентама, переведенное Михаилом Михайловым. По высочайшему повелению. Три тома. Спб. 1805 г.

Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: В 15 т.

М.: ГИХЛ, 1948. Т. 4: «Лессинг и его время». Статьи и рецензии 1857 года.

В последние два года многие писатели приобрели громкую и совершенно заслуженную репутацию. Одно из самых прекрасных имен в этом ряду — г. Бабст. Специалисты давно уже высоко ценили его, как ученого очень основательного. Публика давно уже отличала в журналах его статьи от других статей политико-экономического содержания по живости содержания и достоинствам изложения. Но в те времена большинство читателей еще недостаточно интересовалось этою наукою, не сознавая того чрезвычайно живого отношения, какое могут иметь к нашему быту истины, извлеченные из наблюдения экономических фактов учеными в Западной Европе. Конечно, при большей внимательности легко можно было найти эту связь и тогда, когда она еще не указывалась точным образом, но кто обязан делать догадки? Большинство не хотело утруждать себя этими хлопотами, и, читая, например, книгу г. Бабста о Джоне Ло 2 или статьи покойного В. Милютина (в «Отечественных записках» и «Современнике» 1847—48 г.)3, многие из нас хладнокровно останавливались на мысли: все это хорошо, но какое нам дело до спекуляторов времен регентства, до манчестерских ткачей и бирмингемских кузнецов? Сочинения эти читались потому, что написаны были хорошо, и тем кончалось дело. Конечно, теперь каждому из нас легко видеть, как ошибался он тогда, думая, что эти предметы не касаются прямым образом его собственного быта. Но, с другой стороны, надобно сказать, что не совершенно исполняла свою задачу и наука, представляя общие истины и иноземные дела без всяких указаний на их отношения к нашим собственным делам. Как бы то ни было, до последнего времени казалось невозможно ученому, занимающемуся политическою экономиею, приобрести то горячее сочувствие всего общества, каким награждались, например, труды по русской истории или по истории русской литературы.

Г. Бабст блистательным образом разрешил эту задачу, которая казалась невозможною. Его речь, по поводу которой мы пишем эту статью, была одним из самых громких литературных событий прошедшего года, когда являлось и в науке, и в беллетристике так много произведений, привлекавших к себе общее внимание. Ни одно из них не доставило своему автору больше сочувствия, нежели речь г. Бабста. Отчего же такая разница в успехе этой речи по сравнению с участью политико-экономических статей, до того времени являвшихся у нас? Г. Бабст прямым образом показал применение политико-экономических истин к фактам нашего быта, он первый решился сказать, каким образом относятся условия нашего экономического быта к тому порядку, который признает наука благоприятным для экономической деятельности. Горячее сочувствие публики было ему наградою за это дело: его «Речь» имела успех необыкновенный; его имя стало так же близко к сердцу каждого из нас, как имена самых популярных между нашими историками, беллетристами, поэтами, журналистами, которые до тех пор одни пользовались привилегией) популярности.

При первом появлении «Речи» мы познакомили читателей с ее содержанием посредством обширных выписок. Теперь, пользуясь вторым изданием этой брошюры, которого давно желала публика, мы не имеем надобности ни пересказывать ее содержания, ни прибегать к выпискам, — читатели довольно знакомы с истинами, в ней изложенными, и нам остается только развить некоторые мысли, ею внушаемые.

Надобно сказать, что если прекрасна идея, которой одушевлена речь г. Бабста, если превосходно изложение этой речи, то и предмет речи избран чрезвычайно удачно. Умножение народного капитала — это то же самое, что возвышение народного благосостояния, если понимать слово «капитал» в его истинном смысле, какой и дается ему г. Бабстом 4. В последнее время много красноречивых голосов в Западной Европе восставало против капитала, и надобно сказать, что все нападения на него справедливы, когда это слово понимается в том узком смысле, какой имеет оно на языке спекуляторов парижской биржи и их друзей между экономистами. Смеясь над меркантилистами, поставлявшими народное богатство в обладании большою массою звонкой монеты, они сами впадают в такую же ошибку, когда, превознося необходимость капитала для экономической деятельности, разумеют под словом «капитал» исключительно запас звонкой монеты, кредитных знаков и материальных вещей, которыми торгуют на биржах и которые передаются по купчим крепостям. Фабрики с их машинами, пакгаузы с их товарами, дома с их мебелью, кипы акций и облигаций, груды золота и серебра — все это капитал; но совершенно ошибаются люди, воображающие, что только такого рода капитал нужен для возвышения производительности национального труда и что ему именно должна доставаться значительнейшая часть производимых трудом богатств, потому что будто бы ему именно и исключительно должно приписывать успешность и энергию труда. Ошибка эта имела самые печальные следствия как для науки, развитие которой надолго замедлилось и извратилось узкостью понятий, так и для общественного быта, вдавшегося в гибельную односторонность по вопросу о распределении плодов труда между трудящимся классом и капиталистами и при заботе об умножении национального капитала. Если капитал только деньги и материальные вещи, то, разумеется, надобно признавать справедливым, когда почти все производимые богатства обращаются в пользу капиталистов, а для трудящегося класса представляется только ничтожная часть, не больше того, сколько нужно для скудного поддержания жизни. «Без капитала труд не успешен — успех придается ему капиталом, потому и плоды успешности труда принадлежат не самому труду, а оживляющему его капиталу, говорила эта односторонняя теория. И так как успешность труду придается исключительно содействием материальных капиталов, денег и заменяющего их кредита, машин и проч., продолжает она, то очевидно, что на увеличение этих материальных капиталов и должна быть обращена вся забота, а самый труд, бессильный без них, не заслуживает особенного внимания»5. Но дело в том, что тут есть важный недосмотр. Какое бы определение капитала мы ни взяли, все-таки окажется, что кроме материального капитала, существующего в виде зданий, машин и денег или кредитных знаков, существует другой капитал, сливающийся с организмом работника, и что этот капитал, который можно назвать нравственным, гораздо важнее материального. Важнейший национальный капитал есть запас нравственных сил и умственной развитости в народе. Англия богата оттого, что в ней много, Испания бедна оттого, что в ней мало> капиталов, говорят экономисты. Так; но это изобилие или недостаток относится ли к одним денежным или вообще материальным запасам? Если два корабля, один с английскими, другой с испанскими пассажирами, разобьются у двух соседних островов, одинаково пустынных и одинаково плодоносных, и пассажиры того и другого корабля одинаково будут выброшены на берег, подобно Робинзону Крузо, не имея ровно ничего при себе иди на себе, кроме платья и нескольких складных ножей, участь того и другого поселения будет ли одинакова? Нет. Посетив через десять лет остров англичан, вы найдете у них удобные и прочные жилища, изобильно снабженные всеми вещами, необходимыми для комфорта; найдете обширные и хорошо возделанные поля с богатыми жатвами; словом, найдете благосостояние и даже избыток. На испанском острове вы не увидите ничего подобного. Его жители представятся вам бедняками, живущими в жалких лачугах, часто голодающими и не имеющими ничего, кроме своих старых плащей, уже обратившихся в лохмотья. Отчего же такая разница? Оттого, что англичане, хотя и выброшены были на берег, подобно испанцам, без всякого запаса денег и других вещественных капиталов, имели в своих привычках и знаниях нравственный капитал, несравненно важнейший, нежели все те громады товаров, тысячи фабрик и паровых машин, которыми владеет их родина. Они имели с собою трудолюбие и бережливость, имели технические знания, наконец, основание всему остальному, они имели развитые головы, с убеждением, что человеку следует жить в довольстве, и крепкою уверенностью в своих силах. Всего этого лишены были испанцы. А в этом нравственном капитале и заключается источник всего материального капитала. Если бы в одну ночь сгорели Лондон, Манчестер и Ливерпуль, со всеми своими казначействами, банками и конторами, доками, флотами и пакгаузами, это был бы тяжелый, но вовсе не смертельный удар для их населения. Через пятнадцать, много двадцать лет на прежних местах стояли бы новые конторы и пакгаузы, заваленные еще большим количеством товаров, и гавани были бы наполнены флотами, многочисленнейшими прежних, с грузами, драгоценнейшими прежних. Но к чему делать предположения, когда есть факты, к чему противопоставлять один другому два народа, когда в истории одного и того же найдутся примеры достаточно ясные? Сто семьдесят лет тому назад удалились из Франции десятки тысяч людей после отмены Нантского эдикта. Сто лет спустя снова удалились из Франции десятки тысяч людей после взятия Бастилии. Вещественных капиталов гугеноты унесли с собою за границу в тысячу раз менее, нежели эмигранты времен революции. То были большею частью простые ремесленники и мастеровые, а эмигранты были богатые землевладельцы, и многие из них считали свои вывезенные богатства мильонами франков. Но через пять лет гугеноты не только сами пользовались довольством в новых своих поселениях, но и удвоили богатства тех стран, в которых поселились; через пять лет эмигранты не только сами нищенствовали, но и были причиною обеднения стран, которые их приняли. Надобно ли говорить, отчего произошла такая разница? Гугеноты, кроме своих технических знаний, имели с собою твердые нравственные правила, неуклонную любовь к законности, привычку к энергической деятельности, развитую мыслительную способность. Эмигранты, кроме невежества, вывезли с собою презрение к закону, поклонение грубой силе своего крика и своих шпаг, легкомыслие и неспособность ни к какой серьезной мысли, ни к какому дельному труду. Да, нравственный капитал — источник всех вещественных капиталов, которые без него не могут ни возникнуть, ни сохраниться, тем менее могут возрастать без его возрастания. Часто забывают об этом люди, провозглашающие безграничное уважение к капиталу, и имеют в виду только материальное богатство, когда говорят, что капитал должен владычествовать над экономическою деятельностью народа. Нельзя найти довольно сильные выражения для протеста против такого поклонения золотому тельцу. Он ведет к пренебрежению материальным благосостоянием народа ради развития богатства немногих отдельных лиц, к пренебрежению нравственными потребностями народа ради возвышения коммерческих оборотов. Но если понимать под капиталом весь запас как материальных, так и нравственных богатств, приобретенных нациею вследствие предшествовавших ее трудов, то мы, избежав односторонности понятий, предохранимся и от опасности жертвовать участью массы народа ради выгод людей, располагающих материальными капиталами. Тогда, если мы скажем: «необходимо народу всеми средствами заботиться об увеличении своего капитала», — мы не будем уже думать, что эта потребность удовлетворяется, как скоро возрастает богатство богатых людей; если мы скажем: «капитал необходим для успешности народного труда», мы не будем думать, что одни материальные средства капиталиста могут произвести что-нибудь без запаса нравственных сил в его работниках.

Испания не дальше от Америки, нежели Англия; почему ж бы какому-нибудь Броуну или Джемсу не завести хлопчатобумажную фабрику в Испании? Ведь и в Испании есть каменный уголь; привоз хлопка в какую-нибудь северо-западную гавань Испании стал бы не дороже привоза в Ливерпуль, а заработная плата в Испании ниже, чем в Англии, да и испанские рынки для хлопчатобумажных изделий ближе были бы тогда к фабрике Джемса. Нет, он все-таки основывает фабрику в Манчестере. Почему же? Из любви к родине? Но материальные капиталы не имеют привязанности к родине; они стремятся туда, где находят более выгодное помещение. Почему же Джемс не находит выгоды фабриковать свои назначенные для Испании ткани в самой Испании, где нашлись бы все материальные удобства для фабрикации? Потому что он может перенести в Испанию только вещественный капитал, но не найдет в ее населении нравственного материала, содействие которого необходимо для успеха предприятия, не найдет в Испании таких работников, каких имеет Англия. Джемсу или надобно перевоспитать испанцев, или привезти в Испанию английских работников.

Если мы не станем забывать, что из капиталов, необходимых для успешности национального труда и для развития государственного богатства, нравственные капиталы, заключающиеся в трудолюбии и честности, в расчетливости и благоразумии, в умственной развитости и предприимчивости работающего сословия, гораздо важнее материальных капиталов, не могущих ни возрастать, ни сохраняться без их содействия, что нравственный капитал не только служит источником материального, но и постоянно превосходит его своею ценностью, мы безопасно можем говорить о всемогущей силе капитала, о необходимости его для успехов национального труда, о том, что всевозможная заботливость должна быть обращена на условия, содействующие его возрастанию. Тогда мы не захотим жертвовать обеспеченностью работника для выгод капиталиста или землевладельца. Мы будем помнить, что если манчестерский фабрикант выигрывает тысячи, понижая заработную плату, то Англия теряет на каждую из этих тысяч мильон, чрез ослабление нравственного капитала в его работниках; что если манчестерские работники дойдут чрез материальные лишения и необеспеченность до апатичного состояния души, если потеряют любовь к законности и надежду на законы своей родины, то все богатства Англии исчезнут очень быстро. Важнейший капитал нации — нравственные качества народа.

Г. Бабст всею своею речью подтверждает это понятие. «Все, что содействует народному производству (говорит он), орудия, машины, строения, пути сообщения, почва, сырье, средства для содержания рабочих, деньги, кредитные знаки, нравственные качества народонаселения, его образованность, изобретательность, — все это мы в праве назвать народным капиталом, без которого невозможна ни одна хозяйственная деятельность и для умножения, для усиления которого должны быть употреблены все силы и стремления народа… Чем более надежды 6 у рабочего улучшить благодаря своему труду свое благосостояние, тем производительнее его труд… Для ленивого, для беспечного народа капиталы эти (материальные) — мертвые силы» (стр. 20). Кто так широко и верно понимает капитал, условия его производительности и возрастания, тот имеет полное право, — и только тот вообще имеет право говорить о благодетельном его влиянии на труд и благосостояние нации.

О вещественных капиталах твердит каждый экономист; далеко не все помнят, как помнит г. Бабст, о нравственном капитале; потому-то, между прочим, и занял г. Бабст такое почетное место между нашими экономистами. «Стройте железные дороги, пароходы и машины, основывайте банки и промышленные компании и увеличивайте торговлю» — это умеет твердить каждый; но далеко не каждый понимает, как понимает г. Бабст, что все эти материальные улучшения возможны только с появлением условий, благоприятствующих возрастанию нравственного капитала нации. Об этом важнейшем роде капитала, о котором так часто забывают, мы и будем преимущественно говорить вслед за г. Бабстом.

Сравнивая хозяйственные привычки и нравственные качества различных народов, как они представляются нам в настоящее время, мы бываем до такой степени поражены их чрезвычайным различием, что чрезвычайно любопытен становится вопрос о причинах этой великой разности. Испанец, итальянец, француз, немец и англичанин так резко отличаются друг от друга, что невольно приходит в голову мысль: возможно ли когда-нибудь итальянцу сделаться способным к той трудолюбивой жизни и к тем учреждениям, которые составляют гордость англичанина? Две главные политические школы, представителями которых в политической экономии можем мы назвать Мальтуса и Годвина, отвечают на вопрос о причинах национального различия так же несогласно, как и на все вопросы, кроме разве одних астрономических. Одни говорят: коренное основание различия между народами заключается в племенных особенностях организма. Ленив, беспечен, фанатичен испанец от природы, и как бы ни изменялась его судьба, он никогда не может сравняться с англичанином по трудолюбию и расчетливости, как серна никогда не может получить качеств лошади и навсегда останется неспособной ни к труду, ни к правильной жизни. Но очевидна неосновательность такого предположения. Европейские народы, за очень незначительными исключениями, все принадлежат к одной и той же расе. Испанцы, французы, немцы, англичане и славяне так мало различаются между собою по органическому устройству, что рассудительный наблюдатель должен признаться: на физических особенностях европейских народов вовсе не может опираться то чрезвычайное разнообразие быта и привычек, которым полагается столь громадная разница и в настоящем благосостоянии и в надеждах на будущее у англичанина и славянина, у француза и испанца. Чтобы начать с наружного вида, заметим, что француз и англичанин не более различны между собою по физиономии, нежели ярославец и воронежец; что часто два родные брата, имеющие одного отца и одну мать, разнятся по физиономии больше, нежели итальянец и немец. Мы по ежедневным встречам так щепетильно изучили национальные различия своих соседей, что ничтожнейшие черты этого. различия сильно врезались у нас в памяти; мы похожи в этом случае на опытного типографщика, который легко находит разницу между двумя экземплярами одной и той же книги; на игрока, который замечает разницу в крапе двух карт одной и той же колоды, между тем как для взгляда, неприготовленного к этим тонкостям, разница не заметна. Так точно китаец не может различить англичанина и француза, тот и другой для него совершенно одинаковы на вид, как для нас совершенно одинаковы на вид все негры, хотя плантаторы и различают между неграми множество племен, столь же разновидных для их глаза, как разновидны для нашего глаза англичанин и итальянец. Но действительно ли и для нашего глаза так заметна эта последняя разница? Да, если под словом «мы» разуметь нас с вами, читатель, людей, которые начитались исторических и географических книг. Для народа, физическое зрение которого не подготовлено книгами и учением к замечанию этих различий, итальянец представляется точно таким же немцем, как англичанин. Ни один мужик не сочтет немцем негра, одетого в европейский костюм, — тут разница физиономий действительно велика; но если вы умеете различать немца от француза, то почему я знаю, быть может, вы умеете различать и гасконца от нормандца? По крайней мере, разницы между ними никак не меньше: один приземистый, с черными, курчавыми волосами, другой высокий, с длинным лицом и белокурыми волосами. Говорят о различиях в фигуре черепа и величине так называемого лицевого угла; у англичанина, говорят, развит по преимуществу лоб, у француза более затылок. Сравните в этом отношении различные сословия одного и того же народа, и вы увидите разницу несравненно более значительную. Высшие сословия всегда отличаются от низших большим развитием лба; это зависит единственно от образа жизни и занятий. Дело известное, что в третьем или много в четвертом поколении потомство людей, вышедших из простонародья в знать, приобретает ту аристократическую структуру тела и между прочим черепа, которой лишен был предок. Тут дело в том же роде, как относительно нежности кожи. Конечно, у того, кто до пятидесяти лет пахал землю и косил сено под жгучим солнцем, останется темноватый цвет и некоторая жесткость кожи, хотя бы он потом двадцать лет ездил в карете; но у его сына и особенно внука, не видавшего черной работы и воспитанного в батистовых пеленках, цвет кожи удовлетворит самого взыскательного знатока аристократических признаков породы. Говорят о различии в объеме мозга и упругости его фибр. Тут разница между европейскими народностями опять ограничивается сотыми и тысячными дробями единицы, и несравненно значительнейшая разность находится между сословиями одного и того же народа. И знаете ли, как просто объясняет физиология все эти различия? У простого народа лоб менее высок, челюсти более развиты, нежели у высших сословий. Отчего это? Человек высшего сословия ест кушанья питательные, хорошо приготовленные, его зубы во время обеда трудятся очень мало; неужели ваш хлеб черств, или ваш бифштекс похож на подошву, неужели ваша редиска похожа на деревянистую редьку? Ваша пища так легко пережевывается, что ваши соседи за обедом не замечают даже, если у вас зубы вставные. Не такова пища простолюдина. Она груба и жестка; она мало питательна, потому и пережевывать ее гораздо труднее, и количество ее гораздо значительнее. Не гордитесь же тем, что ваш лицевой угол больше, что скулы у вас менее выдались, — это зависит просто от того, что пережевывать приходится вам гораздо меньшее количество гораздо менее грубых съестных материалов. Болонка вашей супруги также имеет более крутой лоб и гораздо менее развитые челюсти, нежели дворняжка.

Совершенною нелепостию было бы принимать чем-нибудь важным коренное различие, будто бы от природы существующее, между европейскими народами, когда мы видим, что с изменением образа жизни и обстановки происходят в тысячу раз большие изменения в структуре и характере животных. Из неукротимой породы испанских быков, между которыми один, как ничтожную собачонку, распорол тигра, когда его вздумали свести на арене с тигром, — из этой породы, с волнистыми очертаниями спины, с прекрасными рогами, с выпуклым лбом, можно произвести английскую безрогую, неподвижную, робкую породу, с плоской спиной и плоским лбом. Неужели наши домашние гуси произошли не от диких гусей? И может ли быть найдена, не говорим уже между европейскими народами, но хотя бы между древними греками, с их беспримерно большим лицевым углом, и неграми, хотя сотая часть той разницы в структуре тела, какая отделяет простого быка от его недавнего потомка — девонширского быка?

Зоологические сравнения и физиологические соображения доказывают, со всей тою несомненностью, какая только возможна при доказательствах, основанных на умозаключении и аналогии, что племенные особенности европейских народов не могут служить основанием различия в их быте и привычках; что эти различия слишком ничтожны для произведения такого великого разнообразия; что, наконец, в каждом народе есть между людьми различных областей или различных сословий органические различия, более резкие, нежели те черты, которыми организм одной нации отличается от организма другой; что потому, когда эти более значительные различия произведены в одинаковом основном национальном типе единственно различием исторической судьбы, то, конечно, и менее резкие особенности, которыми один национальный тип отличается от другого, не нуждаются для своего объяснения в предположении первобытного различия племен, а совершенно достаточную причину должны иметь в различии исторической судьбы различных народов Европы. Положительными фактами подтверждает эти выводы сравнительная филология. Она с математическою несомненностью доказывает, что никакого первобытного различия между итальянцами, французами, немцами и славянами не существовало", что все эти народы произошли из одного народа, говорившего одним языком, жившего совершенно одинаковым бытом, с одними понятиями, привычками, физическими и нравственными качествами. Эта истина доказана фактами сравнительной филологии с математической достоверностью.

Но сравнительная филология наука новая; факты, ею открытые, не успели еще стать каждому известны настолько, чтобы он всегда соображался с ними в своих суждениях. Многие ученые еще толкуют о племенном различии организма европейских народов, как будто гипотеза об этом различии еще может поддерживаться после открытий сравнительной филологии. Но даже и между этими отсталыми людьми рассудительные наблюдатели замечают, что объяснять различие в быте народов племенными особенностями их организма, значит объяснять все обилие воды в Волге многоводностью Селигеровского пруда, из которого берет она начало. Очевидно, что не этому бедненькому озерочку обязана она своим величием; очевидно, что от других рек, и самых ничтожных речек, имеющих не менее ширины в своем источнике, становится она различна только тем, что на дальнейшем пути ее встречаются притоки, которых недостает другим рекам.

Видя недостаточность племенного различия от природы для объяснения нынешнего различия в привычках и качествах европейских народов, почти все ученые обращаются за этим объяснением к исторической жизни этих народов. Но на этом пути некоторые останавливаются при самых первых фактах развития и хотят все объяснять влиянием окружающей природы, теми удобствами и затруднениями, какие представляет она для образования в народе известных занятий, и влияниями, какие известный климат может иметь на образование темперамента. Тут начинаются толки о том, как под небом Ионии должны были родиться песни Гомера, как дивное растяжение морских берегов, множество заливов и гаваней возвысили предприимчивость греков, как суровая природа Скандинавии воспитала бесстрашную отвагу норманнов и т. п. Гордость, свойственная всякой новой отрасли знания, восхищение, овладевающее умами при всякой вновь созданной истине, сообщает большую привлекательность этому способу объяснения, составляющему существенный смысл сравнительной географии. Разве слепой может отвергать огромное влияние, обнаруживаемое характером и положением страны на характер народа, в ней поселяющегося. Особенно в начале народной жизни географическая обстановка обнаруживает всю силу над народными занятиями. Но впоследствии является даже в этих занятиях, не говоря уж об обычаях народа, перемена, не объяснимая ни природою страны, ни географическим ее положением. Много веков не существовало купеческих флотов у народа, продолжавшего жить в Афинах и Коринфе; финикийские и карфагенские прибрежья до сих пор лишены торговой деятельности; благодатные земли Вавилонии не имеют ни садов, ни нив; Сицилия, центральный и удобнейший пункт для торговли между тремя частями Старого Света, страна невообразимо богатой почвы, не имеет торговли, почти лишилась земледелия. С другой стороны, в Северной Америке принимают самое живое участие в морской торговле и те штаты, которые лежат очень далеко от моря. Никакими географическими условиями невозможно объяснить, почему бы Бразильская страна могла так далеко отстать от Северо-американской: чем хуже северо-американских бразильские берега? чем Амазонская река хуже, нежели Миссисипи? Разве почва и климат в Сицилии не гораздо более благоприятствуют успехам земледелия, нежели в Англии? Из таких примеров, сотнями представляющихся и в истории и в современной статистике, мы видим, что природа и климат страны имеют решительное влияние над народом только при начале его жизни, а впоследствии, при дальнейшем развитии гражданского общества, географическое и климатическое влияние страны отодвигается уже на второй план, и характер народных занятий уже начинает в гораздо большей степени зависеть от каких-то других влияний. Это относительно занятий народа. Что же касается его темперамента, тут, конечно, климат страны постоянно сохраняет большую, почти всегда преобладающую силу. Жители дождливой и прохладной Англии, конечно, не могут иметь холерического темперамента итальянцев. Голландец, конечно, от природы своей страны более флегматичен, нежели грек. Но если темперамент имеет большое значение в приятельских беседах и семейном кругу, то едва ли можно приписать какую-нибудь существенную цену различию темпераментов относительно деловой, практической жизни. У многих есть привычка холодному темпераменту англичан приписывать их благоразумие и непреклонность в достижении своих целей. Римляне ничуть не уступали этими качествами англичанам, хотя по темпераменту ничуть не отличались от нынешних итальянцев. Нынешние сирийские ленивцы сохранили темперамент неутомимых финикиян. Обратилось уже в обычай противопоставлять французское легкомыслие и опрометчивость английской осмотрительности и благоразумию. Но неужели в самом деле англичанин менее француза способен увлекаться, делать безрассудства, рисковать жизнью и состоянием? Надобно бы хотя припомнить, что эксцентричность англичан вошла в пословицу. Хитрецы и простяки, энтузиасты и эгоисты равно встречаются во всех темпераментах. Флегматики имеют точно такие же страсти, как и холерики; разница только в том, что один любит болтать о том, что он делает, другой менее, а делают они одно и то же. Если француз любит пить шампанское с криками и песнями, то и англичанин пьет шампанского не меньше, хотя не кричит при этом. Молчаливость многие считают неотъемлемым признаком практичности, говорливость — вывескою пустоты. Но если молчаливый Вильгельм Оранский был хороший дипломат, то не менее искусен в дипломатике был говорун Талейран. Если угрюмый и молчаливый Валленштейн умел хорошо вести войну, то не менее хорошо вел ее шутник и говорун Суворов. Говоруны и люди молчаливые, весельчаки и люди угрюмые равно встречаются между людьми дельными и людьми пустыми. Темпераментом определяется характер отдыха. С человеком веселого темперамента приятнее обедать, нежели с человеком угрюмым. Но который из них лучше, усерднее и успешнее работает, это зависит вовсе не от темперамента. Англичане покорили Ост-Индию; так, но греки, на которых французы походят более, нежели другие нынешние народы, точно так же покорили Персию. Монголы были флегматичны, арабы были холерики, но завоевания тех и других одинаково блистательны. Арабы — холерики, тунгузцы — флегматики, но и те и другие одинаково ленивы. А было время, когда и арабы отличались деятельностью не меньше нынешних англичан. И наоборот, было время, когда предки нынешних англичан и немцев, британцы и германцы, были ленивейшими существами в мире. Дело тут, как видим; вовсе не в темпераменте.

Таким образом, ни природа, ни порождаемый ею темперамент народа вовсе недостаточны для объяснения народных занятий и быта, как скоро народ выходит на поприще исторического развития. Чем же объяснить различие национальных качеств и быта в различных европейских народах? Для этого нужно только, не останавливаясь на первоначальном факте их жизни, на отношении их к природе стран, с таким же вниманием наблюдать и влияние других отношений, среди которых проходила и проходит их жизнь. Отношения эти определяются гражданским устройством народов. Только недавно понято, какую чрезвычайно важную роль играли эти отношения в всемирной истории. Сколько, бывало, набирали причин для объяснения падений Древней Греции и потом Рима! — и все-таки не могли понять, почему погибли Афины, погибла Римская империя. Но едва вникли в гражданские отношения этих государств, все стало ясно. Главная причина в обоих государствах одна и та же — невольничество. Пока граждане сами возделывали свои поля, сами были матросами на своих кораблях, государство возвышалось; но когда политическое могущество доставило ему данников и невольников, когда граждане, то есть класс населения, управляющий государством, привыкли жить трудами этих данников и невольников и отвыкли от неутомимой заботы о своем пропитании, которое получали уже задаром, государство стало разрушаться. Трудолюбие полезно, а праздность вредна — эта поговорка давно известна; так, но разумна становится она только тогда, когда мы поймем, что праздность и трудолюбие возникают или ослабевают в человеке просто вследствие гражданских его отношений; что из этого же самого основания возникают и все другие достоинства или недостатки народа.

Вот, например, хотя бы повести речь об увеличении народного капитала, о тех привычках и обстоятельствах, которые содействуют или препятствуют этому делу. Прежде всего тут каждому приходит на мысль война. Нечего и говорить о том, что война есть дело жестокое и дурное в нравственном отношении, — в этом все согласны; но моральное осуждение мало действует на человека, пока не поймет он, что дело дурное есть вместе с тем и дело убыточное для него. С этой последней, практической точки зрения преимущественно и нападают теперь на войну. Недавно ученые успели согласиться в том, что война для народов, имеющих оседлость, дело убыточное; но и до сих пор еще далеко не каждый вполне понимает, до какой громадной степени простирается убыток, наносимый привычкою европейских народов к войне.

Чтобы понять его, начнем не с самой войны, не с этого экстраординарного расхода людей и денег, а <с> того нормального положения дел, в которое поставлены европейские народы своими воинственными понятиями.

Зачем содержатся такие сильные армии в каждом европейском государстве? Ответ готов: затем, чтобы быть готову на случай войны. Не сомневайтесь в силе этого ответа, не вздумайте предполагать, что в некоторых государствах, например в Австрии и Франции, правительство держит войска, как опору против врагов не столько внешних, сколько внутренних. Быть может, это и так, но дело в том, что никакой государственный факт не может существовать без благовидного основания, а единственное такое основание для сильных армий в мирное время — необходимость быть готову к войне. Если б не было этой причины или этого предлога, неужели, вы думаете, что была бы нравственная возможность удержать факт? Какая нация согласилась бы содержать армию, если бы не верила, что армия нужна против внешних врагов? Каждый знает, что для охранения внутреннего порядка существует совершенно иное учреждение — полиция; что если есть в государстве порядок, то и одной полиции достаточно для его поддержания. Конечно, когда явление вызвано к жизни, го можно пользоваться им и для других целей, кроме его прямого назначения; но только прямое назначение общественного учреждения дает ему силу и возникать и сохраняться. Прямое назначение армии — война, и исключительно война оправдывает и поддерживает существование армий. Посмотрим же, сколько стоит война Европе в то время, когда Европа наслаждается совершенным миром.

Число войска всех европейских государств в сложности простирается в мирное время до 4 000 000 человек. Издержки на их содержание надобно полагать не менее как в 500 000 000 р. сер<ебром>. К этой сумме прямого расхода надобно прибавить ту потерю, какая производится отнятием столь огромного числа рабочих рук от земледельческих, ремесленных и других производительных занятий. Мы будем не далеки от истины, если положим, что, чрез отнятие каждого солдата от мирных занятий, теряется ценность продуктов в Англии на 345 р. сер<ебром>, во Франции на 225 р. сер<ебром>, вообще в Европе средним числом на 165 р. сер<ебром>. Помножая последнюю цифру на 4 000 000 европейцев, занятых военною службою, мы видим, что отнятие их от мирного труда ежегодно лишает Европу суммы продуктов, которую нельзя оценить менее как в 660 000 000 р. сер<ебром>. Присоединив к этому числу 500 мильонов р. сер<ебром> прямого ежегодного расхода на войско, мы видим, что содержание армий поглощает ежегодно сумму более, нежели в 1 150 000 000 р. сер<ебром>; соединенные бюджеты трех великих европейских держав: России, Англии и Франции, едва равняются этой сумме. Она составляет почти половину всех ценностей, производимых годичным трудом целого русского или целого французского народа. [Цифры эти так громадны, что трудно даже вообразить их страшную величину, потому приведем другой способ для их оценки. Прямые расходы на содержание войска составляют в европейских государствах средним числом около третьей части всех государственных расходов. Мы видели, что потеря, происходящая через отнятие рук у мирных занятий, относится к прямым расходам на войско по крайней мере как 4 к 3. Соединив вместе эти величины, мы увидим, что если бы какое-нибудь государство могло отказаться от содержания армии, то облегчение, доставленное тем народному труду, равнялось бы тому, как если бы три четверти всех пошлин и налогов были уничтожены. Можно дать понятие об огромности потерь и издержек на армию еще следующим образом: Европа от содержания армии теряет такую массу богатств, которая была бы достаточна для построения 25 000 верст железных дорог.]