Биография А. Н. Радищева

Биография А. Н. Радищева*

Биография А. Н. Радищева написанная его сыновьями

М. —Л., Издательство Академии наук СССР, 1959

{* В черновой рукописи имеется следующее вступление:

АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ РАДИЩЕВ

1

Вступление. Молодость Радищева. Служба.

Редко бывают люди, которые бы смели говорить правду явно и всенародно. «Таковые сердца редки: едва един в целом столетии явится на светском ристалище» (Путеш., стр. 144).1

Радищев сказал первое слово о свободе в России и пострадал за свой принцип, говорит К. в письме к одной знаменитой особе.2

[C’est en disant hautement, ce que l’on pense, c’est en conspirant la plume à la main à la face du soleil, que les hommes sensés et les citoyens dévoués à leur patrie combattent les mauvais systèmes de gouvernement (L’Indépendance Belge)].3 Вот что сделал Радищев. Но говорить правду сильным земли, прямо или косвенно, было издревле лучший способ попасть в беду. Книга его была причиною его несчастия, но она прославила его, и имя его всегда будет драгоценно истинным патриотам русским. Его несчастие, его ссылка еще более обратили на его «Путешествие» и на него самого внимание современников. Везде, где он проезжал на пути в Сибирь, его старались увидеть, как он сам рассказывал, как редкую птицу, желали с ним поговорить, узнать покороче о его деле, услышать подробности от него самого. Посаженный в крепость, обремененный оковами, он сказал: «Блаженны изгнапны правды ради». «Путешествие» его, истребленное полициею, ходило рукописное во всей России и находится у литераторов. В гамбургских газетах того времени писали, что бюст его поставлен был в Париже в Пантеоне.4 Недавно книга его напечатана в Лондоне5 на русском языке.

[Ламартин говорит (Colomb),6 что Провидение для известной только ему цели избирает иногда человека гениального и посылает ему вдохновение. Это вдохновение как орудие увлекает гения, подобно тому как магнит притягивает железо к чему-то роковому, неизвестному, как к полюсу. Гений, следуя вдохновению (без сознания и воли), покоряясь какому-то призванию, не ослабевая от препятствий, преодолевая преграды, стремится к отысканию нового мира. Колумб открывает материк, новый свет. Философ снимает завесу невежества с современников, указывает человеку новый путь, новый мир нравственный. Многие, увлекаясь воображением, созидают утопии, но есть государственные люди, которые одним гениальным взглядом обнимают новый порядок вещей, постигают, основывают умственно новую конституцию для своей родины].

Радищев, рожденный с обширным умом, приобретший основательные и разнообразные познания, не мог не желать нравственного преобразования своего отечества, где Петр Великий переменил только одежду и обрил бороды у дворянства, ознакомил Россию с обычаями и пороками европейскими, устроил войско, построил флот, возвеличил Россию, простирал честолюбивые планы далеко за пределы своей империи, но ничего не делал для домашнего быта, для внутреннего благосостояния русских, не заботился, чтобы в воскресенье были у мужика щи с убоинкою (La poule au pot).7

«Русский вестник», 1858, январь, № 1, стр. 47, «О России, какую ее оставил Петр 1-й» П. Щебальского: «Время Петрово было великое для России, но едва ли счастливое для народа время. Издержки и военные надобности, постройки крепостей и портов, копанье каналов, устройство дорог и т. п. отрывали ежегодно от домов и семейств многие тысячи людей, из которых весьма многие не возвращались вовсе; те же, которые оставались дома, изнемогали под бременем налогов, рекрутской и подводной повинности, военного постоя, дурного управления, притеснения местных властей».

«О скудности и богатстве» Посошкова: «И при квартирах солдаты и драгуны так несмирно стоят и обиды страшные чинят, что и исчислить их не можно, а где офицеры их стоят, так того горше чинят».

«Крестьянское житье скудостно», — говорит Посошков («О скудости и богатстве»). Посошков писал 75 лет после Кошихина,8 жившего при царе Алексее Михайловиче: «Многие от безсолицы цынжают и умирают. Обремененные недоимками, угрожаемые беспощадными экзекуциями, многие в отчаянии оставляли свои домы и уходили в леса, где приставали к раскольникам или разбойничали; и разбойники ходили не поодиночке или малыми шайками, а по сту и по двести в артели и больше». С своей стороны, помещики жестоко тяготились обязанностью воинской и гражданской службы и школьного ученья; с большими пожертвованиями «укрывались они от смотров» и нередко даже уязвляли себя.

О уничтожении крепостного права ни он, ни Екатерина никогда не заботились, хотя это была одна из язв государственных. Мысль Радищева была дать простор духу народному, дать ему развиться на свободе. При монархическом образе правления, приличном такой обширной империи, могут существовать более демократические учреждения, права гражданские. Пусть царь будет всегда велик, как в Англии, но чтоб Россия была свободна. Одна свобода поведет ее к счастию и просвещению. Русскому человеку нужна только свобода; развязать ему ум и руки — и он скоро сравнится в науках, в промышленности, в образованности с просвещеннейшими народами Европы.}

Александр Николаевич Радищев родился в Москве 20 августа 1749 года; умер в С.-Петербурге 12 сентября 1802 года. Родоначальники Радищевых были два татарские князька, родные братья Кунай и Нагай. После покорения Казани царем Иоанном Васильевичем Кунай и Нагай заперлись с своею дружиною в Арском городке, в 30 верстах от Казани, с тем, чтобы защищаться до последней капли крови. Царь послал им сказать, что так как Казань взята и царство их пало, то и сопротивление их будет бесполезно, а если они захотят окреститься, он примет их в свое подданство и даст им земли. Мурзы согласились. Кунай при крещении назван был Василием, а Нагай — Константином.9 Царь пожаловал им по сороку пяти тысяч четвертей земли в нынешних Боровском, Малоярославецком и других уездах. (Четверть равнялась указной полуторе десятине населенной распахатной земли и двум десятинам в дичьих полях). Александр Николаевич произошел от Куная. Название «Радищев» произошло, как говорили, от жены одного из них, родившей множество детей.

Дед Радищева, Афанасий Прокофьевич, был калужский дворянин, начал службу солдатом, был денщиком у Петра 1-го и дослужился до бригадирского чина. В чине полковника он был посылан в Стародубские волости для усмирения раскольников. Мать его была так бедна, что, отпуская его на службу, дала ему только шесть копеек на дорогу и кафтан от своих овец. Но, будучи полковником, находясь в Саратовской губернии, Афанасий Прокофьевич проходил с своим полком, Малороссийским драгунским, которого он был командиром, чрез имение богатого помещика Григория Облязова, у которого, кроме одной дочери, не было других детей. Он так этому помещику поправился, что Облязов предложил ему жениться на его дочери. Полковник согласился, но невеста, Настасья Григорьевна, была так мала ростом и так дурна, что ее не смели показать жениху до венца. На девишнике вместо нее посадили подле полковника хорошенькую дворовую девушку, разряженную, и, когда стали пить водку и гости начали ломаться, жених и невеста должны были целоваться, чтоб ее подсластить. Вышедши замуж, Настасья Григорьевна не могла простить своей девушке того, что она целовалась с ее женихом, часто ей попрекала этим, била и накалывала се за это. Афанасий Прокофьевич скупил у своих родственников имения около Малоярославца и жил в двух верстах от этого города, в своем сельце Немцове, где он родился и где жила его мать, которую он уже не застал в живых по возвращении из службы; построил себе там большой каменный дом, а в городе Малоярославце — Соборную церковь, где и похоронен. В 1812 году, по занятии Малоярославца французами после сражения 13-го октября, эта церковь обращена была в конюшню, и над входом было написано мелом: «Ecurie du général Guilleminot».10

Сын Афанасия Прокофьевича, Николай Афанасьевич, коллежский асессор, имел 2000 душ и большое семейство — 7 сыновей и 4 дочери. Он был довольно образован для своего времени, знал языки французский, латинский и польский. Он был нрава крутого, очень вспыльчив, но добрый помещик, любимый своими крестьянами. Его крестьянам было так льготно шить, что из соседственных деревень от других помещиков и даже из казенных селений девки охотно шли замуж в его вотчины. Во время пугачевского бунта он укрывался в лесу в 5 верстах от своего села Преображенского, в 12 верстах от города Кузнецка (Саратовской губернии), с семейством своим и зятем Облязовым. Взяв с собою дворовых людей, хорошо вооруженных, они намерены были в случае нападения защищаться до последней крайности. Самых малых детей, двух сыновей и двух дочерей, Николай Афанасьевич роздал по мужикам. Мужики так его любили, что не выдали, а жены их марали маленьким господам лица сажею, бояся, чтобы бунтовщики не догадались по белизне и нежности их лиц, что это не крестьянские дети, обыкновенно замаранные и неопрятные. Ни один из тысячи душ не подумал донести на него, между тем как ближнего соседа и родственника его Дубенского собственные мужики привели к начальнику бунтовщиков. В господском доме неприятели, не нашед помещика, прострелили его портрет.

Александр Николаевич был старший из детей своего отца. Он был любимец своей матери, с которою сходствовал кротостью нрава. Первый его пестун и учитель русской грамоты был дядька его Петр Мамонтов, по прозванию Сума, к которому он обращается в вступлении своей поэмы «Бовы», взятой из сказки, часто рассказываемой ему этим Сумою. Потом он учился у родственников со стороны матери, Михаила Федоровича Аргамакова, человека умного, просвещенного и богатого, бывшего куратором Московского университета. В 1762 году он был определен в Пажеский корпус. Он видел двор Екатерины, где бывал часто по должности: тогда пажи служили за царским столом — обычай, отмененный Александром Первым. Через несколько времени по вступлении Радищева в пажи явился при дворе молодой граф Владимир Григорьевич Орлов, брат князя Григория. Пробыв три года в чужих краях, граф Владимир возвратился образованным, сведущим, с европейским взглядом на вещи, что очень понравилось Екатерине, и подал ей мысль отправить молодых людей учиться в какой-нибудь немецкий университет. К тому ж недостаток сведущих чиновников по части юриспруденции был ощущаем правительством. Всем прочим предпочтен был славившийся в то время Лейпцигский университет. {После слов Всем прочим предпочтен был славившийся в то время Лейпцигский университет в черновой рукописи имеется вставка к данному месту:

В 18-м столетии, особливо по второй половине его, многие русские ездили учиться в университеты, Нильский и Лейпцигский. Киль принадлежал тогда царствующему в России дому (Петр III, Екатерина II, Павел I). Туда отправлялись прежде только уроженцы Остзейских провинций, но с 1745 года начинают являться между нильскими студентами русские и в их числе в 1766 году князь Александр Борисович Куракин. С 50-х до 80-х годов 18-го столетия и особенно с 1751 года русские чаще посещали Лейпцигский университет.

Студенты Лейпцигского университета разделялись только на четыре нации: на саксонцев, мейсенцев, баварцев и поляков (Poloni). Русские постоянно записываемы были в последние. В 1713 году были в нем студентами Петр Постников и князья Сергей и Владимир Долгорукие, а в 1763 — граф Владимир Григорьевич Орлов.

В 1767 году двенадцать молодых дворян, из которых шесть пажей, отличавшихся перед прочими в науках и поведением, в том числе Радищев, отправлены были на три года на казенный счет под надзором гофмейстера Покума и духовника монаха Павла в этот университет. Каждому назначено было по 800 рублей в год. Вот имена этих молодых людей:

1. Князь Александр Несвицкий, из Москвы.

2. Князь Василий Трубецкой, из Москвы.

3. Федор Васильевич Ушаков, из Новгорода.

4. Михаил Ушаков, из Новгорода.

5. Николай Зиновьев, из Новгорода.

6. Алексей Михайлович Кутузов, из Москвы.

7. Челищев, из Смоленска.

8. Андрей Кириллович Рубановский, из Петербурга.

9. Александр Николаевич Радищев, из Москвы.

10. Сергей Николаевич Янов, из Калуги.

11. Иван Насакин, из Казани. О двенадцатом неизвестно, был ли он в Лейпциге.

В 1769 году присоединились к ним: Сергей Адамович Олсуфьев, из Петербурга; Осип Петрович Козодавлев, из Москвы; Николай Петрович Хлопов, из Петербурга; Алексей Григорьевич Теплов, из Петербурга. (Сведения эти заимствованы из заметок о заграничном путешествии академика Я. К. Грота («Известия Академии наук по Отделению русского языка и словесности», 1860, т. 9, выпуск III, стр. 148—160)).

Радищев с товарищами, отправленные из Петербурга в конце 1766 года, были записаны в число лейпцигских студентов 1767 года 26 февраля по новому стилю…

Профессор Платнер вспоминал об них, особенно о Кутузове и Радищеве, через двадцать лет, разговаривая с Карамзиным (Письма русск. пут. Письмо из Дрездена от 6 июля 1789)…

Другой товарищ, Алексей Михайлович Кутузов11 (мартинист), друг Новикова, был лучшим другом Радищева и даже писал к нему в ссылку. Кутузов, переводчик «Мессиады» Клопштока (2 ч. в тип. коми., 1785—1787), посвященной императрице Екатерине II, и «Юнговых размышлений», умер в Берлине [в] 1795 году. (Об этом переводе «Мессиады» рассказывал Карамзин на ужине дрезденских профессоров (Письма русск. пут. Письмо из Дрездена от 16 июля 1789). Карамзин много говорил, кроме того, о Кутузове. Императрица Екатерина II говорила о «Мессиаде» Клопштока, что она даже и подлинника не понимает).

Между товарищами были также с ним в дружбе Сергей Адамович Олсуфьев, товарищ детства императора Павла I, сын сенатора Адама Васильевича, любителя литературы, бывшего кабинет-министром при Екатерине II, человек умный, но не литератор. Он приехал в Лейпциг из Стокгольма, где первоначально проходил науки, говорил свободно по-французски и по-немецки, знал итальянский и латинский языки. Возвратившись из университета, он служил в конной гвардии, где был шефом великий князь Павел Петрович, очень его любивший как строгого наблюдателя дисциплины, которою тогда немногие отличались. При восшествии на престол великого князя Олсуфьев был уже полковником, находился при корпусе графа Валериана Александровича Зубова в Персии и был произведен в генерал-майоры.

Император Павел Петрович сказал жене его Екатерине Ивановне, пользовавшейся особым благоволением императрицы Марии Федоровны, при которой она до замужества служила: «Катерина Ивановна, теперь-то мы послужим с Сергеем Адамовичем». Корпусу графа Зубова велено было возвратиться в пределы России, а Олсуфьеву дан был полк, находившийся в другой отдаленной части империи. Так как он не успел довольно скоро явиться для принятия полка, то и было оставлен без мундира. Настоящая причина такой неожиданной немилости была не поздняя его явка к полку, ибо он спешил едва не на крыльях, ото она произошла от неосторожности его жены. Приехав во дворец к новой императрице Марии Федоровне, она были встречена Иваном Павловичем Кутайсовым, который было подошел к ней к ручке, но она отвернулась от него с презрением; бывши во всегдашних сношениях с бывшей великой княгиней, она знала, какую должность до 1796 года управлял Иван Павлович. После этого случая ее муж был отставлен. Он больше не вступал в службу, был богат и имел 3000 душ в Пензенской губернии…

Другие товарищи, бывшие в дружбе с Радищевым, — Сергей Николаевич Янов и Челищев. Челищев говорил, что Радищев помогал ему изучать французский язык. Он был богат, человек набожный и вспыльчивый, имел певчих и заставлял их дома петь обедню и молился, стоя на коленях. Если который-нибудь певчий ошибался, пев фальшиво, он вскакивал, бил его и потом опять, стоя на коленях, продолжал молиться.

При конце своей жизни он имел с казною процесс, по которому у него имение было отобрано. Казна предлагала ему 50 000 рублей вознаграждения, но он требовал 100 000, потому, говорил он, что для осуществления какого-то проекта ему нужно было не менее этой суммы. Он был уже слеп и умер в большой бедности, получая пособие от Олсуфьева. Челищев питал глубокое уважение к Радищеву. С ним случилось происшествие, описываемое в «Путешествии» (о лодке с пассажирами, ставшей на мель недалеко от Систербека).

Все эти молодые люди были недовольны своим гофмейстером и его женою, которые, между прочим, слишком экономизировали в свою пользу казенные деньги и пр.} Двенадцать молодых дворян, из которых шесть пажей, отличавшихся перед прочими успехами в науках и поведением, в том числе Радищев, были отправлены в 1766 году на три года на казенный счет под надзором гофмейстера Бокума и духовника монаха Павла в этот университет. Каждому назначено было на содержание по 800 рублей в год. Каждый ученик обучался, кроме правоведения, наукам, к которым имел наиболее склонности. Радищев слушал философию у знаменитого профессора Платнера, недавно возвратившегося из Франции после продолжительного в ней пребывания. Сверх того он занимался предпочтительно литературою, начиная с подробного изучения латинских классиков, Горация и других, медициною и химиею, и, вероятно, был отличнейший из всех этих юношей, потому что ни один из них не сделался известным ни в литературе, пи в науках, а имя Радищева принадлежит потомству, как писателя и как патриота. На окончательном экзамене он не блеснул или не старался блеснуть, но профессоры его утверждали, что он сведущ гораздо более тех, которые умели лучше выказать себя. Последствия оправдали это. Он был почти универсальный человек. При глубоком знании законов он имел особенные познания в литературе. Все классические авторы — латинские, французские, немецкие, английские и итальянские — были ему совершенно знакомы, равно и все, что тогда было написано по-русски. Одним словом, это было сокровище познаний, соединенное с превосходным умом и высоким характером. В медицине он мог выдержать докторский экзамен, был на практике порядочной медик, лечил удачно, наиболее в Сибири. Химия была одно время любимым его упражнением,12 и в доме его химическая печь была всегда в деле. У него гнали водку, спирт, купоросное масло, гофманские капли, воду розовую, земляничную и черемучную. Он знал музыку, играл на скрыпке, был ловкий танцор, искусный фехтовальщик, хороший ездок и счастливый охотник с ружьем.

В Лейпциге он был дружен особенно со следующими товарищами. Первый из них Ушаков, которого жизнь была издана им под названием «Житие Федора Васильевича Ушакова» (2 части, СПб., 1789). Ушаков служил в чине коллежского асессора при статс-секретаре Григории Николаевиче Теплове (род. 1725, ум. 1779); служба выгодная, доставлявшая ему в молодых летах блестящее положение и средства к светским рассеяниям; но он оставил службу для наук и был с другими отправлен в университет. Он умер через два года, не окончив курса. Ушаков одарен был красноречием и остроумием и имел особенное влияние на своих товарищей; но он с ранних лет не приучал себя удерживать порывы страстей и чувственности, и, предаваясь им необузданно, положил зародыш той болезни, которая, усилившись от умственных занятий, ускорила смерть, постигшую его на 22-м году от роду. Убедясь, что болезнь его неизлечима, он при распространении по телу Антонова огня обратился к Кутузову и просил его дать ему яду. Кутузов, посоветовавшись с Радищевым, также безотлучно находившимся при больном, отказал Ушакову и тот вскоре умер. Радищев говорит в «Житии Ушакова», что смерть эта оставила ему навсегда глубокое впечатление, которое даже потеря обожаемой супруги не могла изгладить из его сердца.

Другой товарищ, Алексей Михайлович Кутузов, мартинист, друг Новикова, был лучшим другом Радищева и даже писал к нему в место его ссылки. Кутузов, переводчик «Мессиады» Клопштока (2 ч. в тип. комп. 1785—1787), посвященной императрице Екатерине II, и «Юнговых размышлений», умер в Берлине в 1795 году.

Между товарищами были также Сергей Адамович Олсуфьев, сын сенатора Адама Васильевича (любителя литературы, бывшего кабинет-министром при Екатерине), человек умный, но не литератор. Осип Петрович Козодавлев, автор комедий «Перстень» (СПб., 1780), «Нашла коса на камень» (СПб., 1781) и других пьес, бывший при Александре I министром внутренних дел и временно народного просвещения. С ним Радищев не был в короткой связи, и Козодавлев считался у товарищей бездарным и даже без основательных познаний. Товарищи его уверяли, что все сведения Козодавлева ограничивались изучением каталогов. Об нем поэт Хвостов13 (не граф) написал: «О. К. (Он — Како), друг Крамзы (то есть Державина, Мурзы)

…но только друг нахальной,

Кем изуродован, как бабкой повивальной,

Малерб Российских стран, пресладостный певец».

Для объяснения этого надобно сказать, что Осип Петрович, сотрудник издававшегося при Академии «Собеседника любителей русского слова» (16 ч., СПб., 1783—1784), по указанию княгини Дашковой, президента Российской Академии, трудился над новым изданием Ломоносова (6 том<ов>, in 4°, СПб., 1784—1787). Взяв на себя необходимые поправки, он вздумал исправлять ошибки против языка и грамматики, встречающиеся у Ломоносова, но, не имея вкуса, часто искажал автора. Наконец, к числу друзей Радищева принадлежал Андрей Кириллович Рубановский (на племяннице которого женился впоследствии Радищев), необыкновенно прилежный, посвящавший каждый день 14 часов на учение, но от того нимало не успевавший в науках. Его товарищи, узнав, что одна молодая девушка была в интересном положении, имея связь с Рубановским, шутя удивлялись, как он мог улучить время для любовной интриги.

Товарищи Радищева были также: Сергей Николаевич Янов и Челищев, но только неизвестно, были ли они с ним в Лейпциге или в Пажеском корпусе. Они были с ним в большой дружбе. Происшествие, о котором говорится в главе «Чудово» в «Путешествии», случилось с Челищевым.

Все эти молодые люди были недовольны своим гофмейстером и его женою, которые, между прочим, слишком экономничали в свою пользу, расходуя казенные деньги. Они часто с ним ссорились и на него жаловались, но бесполезно. Выбор этого наставника не соответствовал благонамеренной цели императрицы: он не знал русского языка, не имел никаких сведений, был корыстолюбив, зол, хотел образовать питомцев своих палкой. Выведенная из терпения, эта молодежь явно на него восстала, за что непокорные были посажены под арест. Наконец, после не дошедших по назначению жалоб русскому министру в Дрездене, князю Белосельскому, один из их учителей отправился нарочно в Россию и повез от них просьбу. Тогда уже приказано было князю освободить молодых людей. Они остались в Лейпциге, но уже почти совсем вышли из-под ферулы Бокума. Они намеревались было удалиться чрез Англию в Северную Америку и, к счастию, удержаны от пагубного предприятия благоразумными мерами посланника князя Белосельского.

Гофмейстер Бокум имел странности. Он считал себя силачом, что заметили молодые люди и постарались его вышутить. Призовут лакея длинного, сильного бороться с гофмейстером, наказав лакею, чтобы он поддавался после упорной схватки. Эта сцена по временам возобновлялась к удовольствию наставника и учеников. Гофмейстер любил также пускаться в философические прения. Когда возникал какой-нибудь вопрос, сначала он его разбирал и определял с большою ясностью. Но когда дело доходило до доводов и до последствий, он терялся и говорил вздор. Такого рода наставник не мог быть по вкусу молодых людей, ищущих просвещения, ни быть уважаемым ими.

Проезжавший чрез Лейпциг русский офицер в … снабдил наших студентов книгой Гельвеция14 «О разуме» (De l’Esprit), появившейся в 1758 году, которая есть одно из сильнейших проявлений материализма. Резкость этой книги очень им понравилась. Они изучили ее и привели этим в восхищение Гримма,15 рассказывавшего потом с торжеством Гельвецию в Париже про успехи новых адептов его школы. Но это были только увлечения юности, от которых они впоследствии совершенно отказались. Кутузов даже сделался мартинистом и приглашал, но безуспешно, Радищева вступить в это общество, о чем у них была философическая переписка.

Года через четыре настало время возвратиться на родину. В восхищении и не помня себя от радости они приближались к границе и, наконец, увидели себя на своей стороне. Радищев вступил (1771) в гражданскую службу протоколистом в Правительствующем Сенате в чине титулярного советника. Неприятное товарищество с приказными и гордое обращение старших заставили Александра Николаевича перейти в должности обер-аудитора к графу Брюсу, временно начальствующему в Петербурге в 1771 году для охранения столицы от чумы и бывшего впоследствии (с 1786 года) с.-петербургским главнокомандующим. Эпоха эта была приятнейшею в его жизни. Посещая с начальником своим лучшие петербургские общества, Радищев образовал в них вкус свой, получил приятность, ловкость в обхождении. Между тем, любя пламенно отечество, он старался усовершенствоваться в русском языке у Александра Васильевича Храповицкого,16 бывшего тогда гвардии офицером, и под его руководством перевел с французского рассуждение Монтескье «О величии и упадке римлян»,17 изданное Новиковым. Через четыре года Радищев вышел в отставку секунд-майором, женился в 1775 году и снова вступил в службу в 1776 году асессором в Коммерц-коллегию, президентом которой был граф Александр Романович Воронцов (род. 1742, ум. 1805, был государственным канцлером). Граф принял сначала сотрудника своего очень сухо, полагая, что он, несмотря на его ученость, человек светский, рассеянный; по Александр Николаевич целый год занимался только чтением журналов и определений коллегии, стараясь вникнуть в существо дел, узнать течение оных, законы, и между тем усовершенствовал себя в отечественном языке. Скоро познакомился он с делопроизводством и начал оказывать непреклонность, твердость характера, оспоривая мнения не только сочленов, но самого президента. К чести гр. Воронцова Радищев праводушием своим приобрел совершенную его доверенность и за оказанное у_п_о_р_с_т_в_о — так отзывались о нем товарищи — награжден чипом надворного советника. Когда открылась С.-Петербургская губерния (1780 год) по новому образованию, изложенному в Учреждении, таможенные дела перешли в ведение третьего советника Казенной палаты. В эту должность определен действительный статский советник Даль, умный, ученый, сведущий по порученной ему части, но престарелый и не знавший русского языка. Александр Николаевич поступил к нему в помощники, участвовал вместе с ним в устроении С.-Петербургской таможни и по причине слабого здоровья Даля один управлял таможенными делами С.-Петербургской губернии. Как главная торговля России производилась с Великобританиею, а Радищев, искусный в латинском, немецком и французском языках, не разумел английского, то, желая освободиться от зависимости своего переводчика, он, несмотря на многотрудную должность, начал учиться по-английски, имея уже более 30 лет, и через год мог объясняться свободно и правильно на этом языке и понимать Шекспира и Мильтона. Усердная служба его награждена чином коллежского советника и орденом св. Владимира 4-й степени. Далю препоручено было составление нового тарифа, которое он возложил на Радищева, потому что сам плохо знал русский язык, был стар и болезнен, так что Радищев один почти, без его участия, занимался и привел его к окончанию. Даль был награжден, а Радищев, совершавший весь труд, получил только тысячу рублей награждения. Но он не искал богатства. Однажды книгиня Дашкова сказала ему: «Александр Николаевич, я знаю, что ты часто претерпеваешь нужду. Что тебе надобно? Теперь я очень сильна при дворе и могу много для тебя сделать». Радищев отвечал: «Мне ничего не надобно», — как Аристид,18 с которым богатый родственник хотел поделиться своим состоянием.

Свадьба Радищева происходила следующим образом. Рубановский, о котором выше упомянуто, познакомил Радищева с семейством своего брата Василия Кирилловича, имевшего трех дочерей. Старшая, Анна Васильевна, была уже взрослая девица, две меньшие воспитывались в Смольном монастыре. Радищев влюбился в Анну Васильевну, и она отвечала его страсти, но мать ее долго противилась их союзу, надеясь породниться с придворной знатью. Однако, видя, что любовь их не ослабевает, но еще усиливается от препятствий, родители после нескольких лет ожидания согласились их соединить. Все отправились в Москву для свадьбы, которая должна была происходить в доме родителей Радищева. Это было в 1775 году, вскоре после чумы. Рубановский там умер. Смерть его была большою потерею для его семейства, потому что он имел очень выгодное место в Придворной конторе и мог составить своим детям порядочное состояние.

В ту минуту, как жених с невестой поехали к венцу, лошади понесли, что сочтено было дурным предзнаменованием. Действительно, счастливые супруги прожили вместе только восемь лет. Анна Васильевна, даровавшая своему мужу трех сыновей и одну дочь (две дочери умерли в малолетстве), скончалась в августе 1783 года, вскоре после рождения третьего сына, того именно, который сообщает эти подробности. Смерть ее приключилась от испуга. Она уже начала оправляться после родов, как вдруг в одно утро ударили в трещетки по причине случившегося пожара. В Петербурге было тогда такое обыкновение. Анна Васильевна была пуглива, нрава впечатлительного и хотя веселого, но скоро переходила к грусти. Медики говорили, что молоко поднялось кверху и она, еще слабая, не могла перенести этого кризису. Радищев был в отчаянии. Его свояченицы,19 вышедшие незадолго перед тем из Смольного монастыря, взялись воспитывать его детей. Вот эпитафия, сочиненная Радищевым своей жене:

О, если то неложно,

Что мы по смерти будем жить,

Коль будем жить, то чувствовать нам должно,

А если чувствовать — нельзя и не любить.

Надеждой сей себя питая

И дни в тоске препровождая,

Я смерти жду, как брачна дня:

Умру и горести забуду.

В объятиях твоих я паки счастлив буду.

Но если то мечта, что сердцу льстит маня,

И ненавистный рок отъял тебя навеки,

Уж больше нет отрад, да льются слезны реки.

Тронись, любезная, стенаниями друга:

Се предстоит тебе в объятьях твоих чад.

Не можешь коль прейти свирепых смерти врат,

Явись хотя в мечте, утешь и тем супруга.

Александр Николаевич полагал, что самый счастливый человек в мире тот, кто имеет хорошую жену.

А. В. Радищева была похоронена в Невском монастыре, где супруг ее хотел поставить ей памятник с этой эпитафией, но ему не позволили, потому что в ней выражается недостаточная уверенность в бессмертии души. Памятник поставлен был в лабиринте, на конце сада, принадлежавшего к дому Радищева.

Даль, удрученный летами и болезнями, просился в отставку; Радищев правил его должностью. Уверенная в непоколебимой честности и совершенном бескорыстии Радищева, государыня удостоила его важными поручениями: при начале шведской войны ему велено арестовать и описать шведские корабли, {В первоначальной редакции биографии, опубликованной В. П. Семенниковым, сказано: "Во время Шведской войны, когда Петербург был приведен в трепет угрозами Густава III, обещавшего прийти обедать в эту столицу, а ужинать в Москву, Радищев имел намерение собрать охотников и наскоро вооружить их для защиты города; но так как «Горе-Богатырь» оказался слишком слаб для своих гигантских предприятий и даже был разбит, то и план Радищева оставлен им без последствий.

«Горе-Богатырь» — комедия, сочиненная Екатериною во время Шведской войны. Это карикатура на Густава III. Она была играна в Эрмитаже. Но на публичном театре никогда не представлялась и даже была напечатана, как «Иван-Царевич» и «Февей» и пьесы в Théâtre de L’Hermitage.20} сделать обыск запрещенных товаров во всех петербургских лавках и магазинах. По смерти Даля Радищеву окончательно поручено было управление С.-Петербургской таможней. На это место было много искателей, имевших сильную протекцию. Но Екатерина всем отказала, говоря: «У меня для этого места есть достойный человек», — и назначила Радищева, бывшего тогда в чине коллежского советника и кавалером св. Владимира 4-й степени. Он был приверженцем свободной торговли и сколько можно способствовал ходу коммерции. Он отличался неусыпною деятельностью и совершенным бескорыстием — добродетелью, редкою во всякие времена. Служа так долго при таможне, он мог бы нажить большое состояние, но всегда этим гнушался. Однажды попался русский купец с контрабандою; она состояла из дорогих материй, парчи и тому подобного. Купец является в кабинет Радищева, просит, чтоб пропустить его товар, и подает ему большой пакет с ассигнациями. Его велели вытолкать. На другой или на третий день приезжает жена этого купца к жене Радищева, бывшей в постели после родов, и кладет ей золотой на зубок. Поговорив о своем деле, она отправилась домой. По уходе ее заметили, что в углу другой комнаты оставлен большой кулек, набитый дорогими парчами, материями и пр. Тотчас посылают верхом лакея догнать купчиху и бросить ей кулек на дрожки. Однако ж купец нашел протекцию у князя Потемкина, и ему велели возвратить товар. Радищев сказал: «Ну вот и хорошо! Теперь мне нечего говорить». Подобные случаи часто встречаются в таможне. Радищев рассказывал, что, служа в таможне, он имел однажды случай положить в карман вдруг полтора миллиона из каких-то забытых или пропущенных сумм, не значившихся по счетам, только взяв в часть двух или трех человек. Однако ж демон корысти его не соблазнил.

Но самые честные люди не избегают злоречия и подозрений. В то самое время, как Радищев сделан был директором таможни, его отец, имевший свой конский завод, прислал ему четверку прекрасных каретных лошадей. Одна знатная дама (А. Н. Нарышкина), увидевши его экипаж, вскричала: «Вот Радищев, не успел попасть в директоры таможни, сейчас и явилась новая четверня». Многие осуждали его за то, что он не пользуется таким хорошим случаем сделать себе хорошее состояние (Se charger la consoience pour que son fils puisse être un gros seigne un).21 Но он был патриот, философ XVIII века и презирал эти суждения. Преемник его в должности директора С.-Петербургской таможни Мирковнч, пробыв менее года в этой должности, вышел в отставку с полумиллионом в кармане, приобретенным в такое короткое время.

Все свободное от службы время Александр Николаевич посвящал учению. Он сочинил «Историю Российского Сената», которую уничтожил впоследствии; имел философическую переписку с А. М. Кутузовым, желавшим привлечь его в общество мартинистов, на что Радищев не соглашался; написал жизнь товарища своего по Лейпцигскому университету Ушакова, изданную в С.-Петербурге в 1789 году, о которой при появлении ее Державин отзывался с большим неодобрением;22 но главное творение его — «Путешествие из С.-Петербурга в Москву», напечатанное в 1790 году.

Следующий случай показывает, что Радищев имел юридический такт и знал законы практически. В С.-Петербурге был некто Степан Андреев, чиновник не из дворян, наживший себе в службе порядочное состояние; он имел дом, жил очень хорошо, что возбуждало зависть его соседей, знавших его прежнюю бедность. Впрочем, он был человек добрый. В доме его находились комнаты, отдававшиеся впаймы; одну из них, подле хозяйской, нанимал уже несколько месяцев какой-то губернский секретарь. Приезжает богатый купец и нанимает комнату также подле хозяйской, но с другой стороны, так что хозяева жили между двумя квартирующими. В один большой праздник Степан Андреев с женою уходит к заутрени и запирает свою комнату. Возвратясь, они очень спокойно занимаются своими домашними делами. Приезжий купец очень долго не показывается. Думали, что он спит; наконец, решаются к нему взойти и находят его лежащим на полу, убитым и плавающим в крови; деньги его были похищены. Первое подозрение пало на Степана Андреева; в его комнате нашли даже кровавьте следы. Напрасно он оправдывался небытием дома (alibi23), нахождением в церкви; никто из завистливых соседей не подтвердил его показаний и ничего не говорили в оправдание его. Все улики были против него. Члены суда, в котором это дело производилось, единогласно приговорили его к лишению чина, телесному наказанию, как не дворянина, и ссылке в Сибирь на каторгу. Один только из присутствующих был противного мнения. Радищев, находя, что улики недостаточны, и по разным домекам полагая Степана Андреева невинно подозреваемым и потому видя в этом деле натяжки, но подписал приговора и подал свое мнение; но за всем тем Степан Андреев был лишен прав состояния, наказан и сослан. Чрез несколько лет после этого происшествия, когда Радищев был уже в Сибири, перед восшествием на престол императора Павла I, губернский секретарь, квартировавший у Степана Андреева, учинил в Казани смертоубийство и, быв приговорен к каторге, признался в других преступлениях, между прочим — в убийстве богатого купца в доме Степана Андреева. Степан Андрев был возвращен, и, когда Радищев опять сложил в С.-Петербурге в должности члена Комиссии по составлению законов, Степан Андреев явился к нему и благодарил его за заступничество, хотя и бесполезное.