Из жизни современного крестьянского «мира» (Матвеев) — ДО

Изъ жизни современнаго крестьянскаго «міра».

(Въ волостныхъ старшинахъ).

I. Праздничная скука.

Пасхальная недѣля для сельскаго обывателя самая длинная недѣля въ году и очень скучная. Работать не приказано, а, что дѣлать, не указано и не знаешь, куда дѣвать себя; а для трудового человѣка это безпокойно. Дни тянутся удивительно длинные, подъ жиденькій скучный трезвонъ съ колокольни. Человѣкъ выспится, поѣстъ, чаю попьетъ, погрызетъ сѣмячекъ, прочитаетъ старую газету; побродитъ неторопливо, какъ рабочая лошадь, съ которой сняли хомутъ, тяжело подумаетъ: «куда бы это сходить?» — или — «выпить бы, что ли, по маленькой?» Скучно… Спать не хочется, а веселиться «подъ сухую» рабочій человѣкъ тяжеловатъ на подъемъ. Иногда онъ рѣшитъ въ правленіе сходить, что, въ концѣ концовъ, значитъ, тоже напиться.

Извѣстно, что въ скучное время на праздникахъ не только правленіе и пивныя, но и земскія больницы переполнены народомъ, — не поймешь, — недосугъ ли людямъ въ будни хворать, или недосугъ лечиться?

Томится бездѣльемъ на Пасхѣ большинство людей старшаго поколѣнія. Но и новые люди, которые появились въ наше время въ каждой деревнѣ, — люди «новаго свѣта», какъ ихъ у насъ зовутъ, — тоже томительно скучаютъ и не знаютъ, куда дѣвать себя. Конечно, они почитываютъ книги и газеты, но и книгъ, и газетъ въ деревнѣ всегда мало, въ большинствѣ онѣ уже давно прочитаны, и — потоптавшись около самихъ себя, соберутся эти люди гдѣ-нибудь вмѣстѣ. Устроятъ они длинное чаепитіе. Поговорятъ объ общественныхъ дѣлахъ, но при этомъ тотчасъ же и убѣдятся, что обо всемъ ужо было говорено, все ужь пережевано по этой части. Почитаютъ газету; посмѣются на счетъ Иліодора и Пуришкевича; потолкуютъ о Думѣ, которая столько-то «милліоновъ стоитъ и ничего не дѣлаетъ». Но о Думѣ тоже говорили, и не разъ, получается все одно и то же. Перейдутъ на минеральныя удобренія; вяло потолкуютъ о выдѣлахъ въ личную собственность, о кредитномъ товариществѣ, о клеверѣ; все переберутъ отъ скуки и все — темы старыя, затасканныя. И засядутъ рабы Божіи, въ концѣ концовъ, въ картишки «въ 21»… Водки они вообще не пьютъ, пива не пьютъ изъ скупости; пѣсенъ не умѣютъ пѣть, да и нейдетъ имъ какъ-то пѣсни пѣть, и нѣтъ у нихъ еще своихъ пѣсенъ, а время надо какъ-нибудь провести, — скука!

Въ правленье и лечиться они меньше другихъ ходятъ.

Разумѣется, веселѣе всѣхъ живетъ молодежь. Но порядки теперь на гуляньяхъ совсѣмъ другіе, не тѣ, какіе были въ наше время; слишкомъ чинно ведетъ себя молодежь: такъ обязываетъ мода. Нынче уже нѣтъ веселыхъ хороводовъ съ пѣснями, хороводныхъ обрядовъ и игръ — все это упразднено. Молодежь собирается, напримѣръ, у насъ въ Ивановскомъ какъ разъ противъ волостного правленія, у пожарнаго сарая. «Барышни» въ модныхъ юбкахъ «съ высокимъ корсажемъ» и въ кофточкахъ «подъ заправу», въ перчаткахъ и съ цвѣтнымъ платочкомъ въ рукахъ. Волосы у нихъ пышно зачесаны и выбиваются изъ-подъ платка, а то онѣ и совсѣмъ простоволосыя; въ наше время это почиталось безстыдствомъ и грѣхомъ и явившейся въ такомъ видѣ дѣвицѣ родители немедленно растрепали бы прическу тутъ же на гулянкѣ. «Кавалеры», въ модныхъ пиджачныхъ костюмахъ — «тройкахъ», здороваются съ барышнями за руку, всѣхъ безъ исключенія называютъ на «вы», а себя «мы», и ведутъ изысканно вѣжливые разговоры. Конечно, тренькаютъ балалалайки и «двухрядки» играютъ модный маршъ, называющійся, кажется, «На сопкахъ Манчжуріи». Потомъ кавалеры и барышни парочками «подъ ручку» прогуливаются по деревнѣ и уходятъ въ поле. Старики ворчатъ противъ этихъ вольностей, но нравы отъ этого не портятся, на это и старики не могутъ пожаловаться.

За то вечеромъ парни обязательно напиваются и пьяные, отъ избытка силъ, производятъ драки и безчинства, такъ называемые нынче хулиганскіе поступки. Конечно, молодежь была не менѣе горазда на это и въ наше время. Современные толки о томъ, что въ деревнѣ развивается хулиганство, мнѣ кажется, несправедливы. Во всякомъ случаѣ хулиганскіе поступки теперь совершаются не чаще, чѣмъ прежде, — но дѣло въ томъ, что теперь болѣе щепетильны люди въ деревнѣ, и притомъ мѣстные же крестьяне, пишущіе въ «Земской газетѣ» о дикости нашей, темнотѣ и суевѣріяхъ, будьте покойны, не прозѣваютъ и сейчасъ же напишутъ о случаѣ хулиганства. Именно на основаніи корреспонденцій въ мѣстныхъ газетахъ, сообщающихъ о пьяныхъ, безобразныхъ и безцѣльно-жестокихъ явленіяхъ, господа публицисты больтихъ газетъ создали, думается мнѣ, свое обобщеніе о развивающемся хулиганствѣ въ деревнѣ, какъ симптоматическомъ явленіи нашихъ дней, а земскіе гласные, вычитавъ объ этомъ изъ газетъ, заговорили на собраніяхъ.

Пасха нынче ранняя. Она, какъ разъ пришлась въ пору чуткихъ, прозрачныхъ, хрустальныхъ ночей, до поры дождей и бывающихъ еще позже весеннихъ суховѣевъ. Въ пору, когда ночью въ поляхъ слышно, какъ ручьи журчатъ, безпокойно кричатъ пиголицы, свиститъ крыльями летящая дичь и кричатъ утки на болотѣ страстно, въ перебой — «принимаютъ». Настоящіе охотники у насъ тонко различаютъ эти «пріемы», они говорятъ: — «правильная уточка кричитъ умненько, она высоко вынесетъ — та-та-та-та! а потомъ, сейчасъ коротенько скажетъ: та-та… За такую утку рупь — мало, а иной и трешницы не пожалѣетъ; а дура, конечно, зря кричитъ».

Мой дядя Федоръ Ивановичъ, человѣкъ, по его словамъ, имѣющій свое понятіе, говоритъ, что Пасха нынче «во время пришлась». По своему обыкновенію наставительно, дядя говоритъ:

— Ежели празднуютъ безъ мала десять дней? Это не зря. Это я тебѣ могу сказать. Установлено тутъ съ большимъ понятіемъ. Ты возьми въ голову: теперя человѣкъ окончилъ зимнія работы и долженъ онъ начать лѣтнія… Такъ? По этому случаю онъ долженъ привести себя въ порядокъ и планъ себѣ составить: какъ и что… Сообразить, прикинуть, въ люди сходить, въ лѣсъ, въ поле. И пичужки на зиму не сразу улетаютъ, а сначала полетаютъ, похлопочутъ, въ стайки соберутся, полепечутъ между собой, да и въ дорогу. Ты это примѣчать могъ! Теперя — бери себѣ въ голову — мужикъ на Пасхѣ отдохнулъ, въ поле сходилъ, подышалъ парной землицей, и — сейчасъ у него разныя мечтанія пошли… Ужь ему кажется, что у него обязательно урожай нынче будетъ, потому земля весной жирная, а онъ отдохнулъ, силу чувствуетъ и думаетъ, что онъ ее, землю, нынче совсѣмъ иначе проработаетъ, какъ тѣсто въ квашнѣ промѣситъ, и ужъ забылъ, ежова голова, что — все равно зимой каждый годъ хлѣбъ-то покупать приходится! — Это — не зря, ты теперь самъ понимать можешь… Ну, опять же, оно тамъ для леригіи… тоже, тово, нельзя, — прибавляетъ дядя. — Конешно, иной разъ по свѣтиламъ Пасха поздняя приходится, въ самую пахоту, то большой убытокъ приноситъ… это — вѣрно.

— Вотъ на счетъ убытка, это — вѣрно! — подхватилъ бывшій тутъ староста дер. Малиновой, Харламовъ. — Мало того, что пропьются, да еще, какъ придется, что на Страстной пахать начнутъ, да и бросятъ на недѣлю?… Вотъ ты тутъ и считай, во что это въѣдетъ!

Съ своей стороны мы въ правленіи, т. е., я, волостной старшина, и писарь Альфонцевъ, въ одинъ голосъ говоримъ: божеское наказаніе это время. Каждый день къ вечеру, втеченіе пасхальной не дѣли, мы совершенно хрипнемъ и глохнемъ и бываемъ не въ состояніи сообразить самыхъ простыхъ вещей: сколько, напримѣръ, будетъ «два съ гривной, да безъ четвертака семь»? Каждый день въ волостной канцеляріи толчея просителей и, кромѣ пришедшихъ дѣйствительно по дѣлу, болтается много праздной, безтолковой, а, главное, пьяной публики. И приходится долго выслушивать одно и то же, объяснять одно и тоже, не легко объяснить и не легко отвязаться.

Альфонцевъ жалуется и упрекаетъ меня, что я избаловалъ народъ. Онъ говоритъ, что, бывало, они не шлялись, что ихъ не переслушаешь и ихъ дѣлъ во-вѣки не распутаешь; что они врутъ все и сами не знаютъ, чего имъ надо, а нечего дѣлать, вотъ и шляются.

Большинство народа приходитъ по спорнымъ земельнымъ дѣламъ. Все это обиженная, запутавшаяся и безпомощная публика.

Съ тѣхъ поръ, какъ земельное законодательство стало проникать въ область земельныхъ отношеній, въ область обычнаго права, въ деревнѣ появилось стремленіе «умненько» записать свое арендное, напримѣръ, право, называвшееся обыкновенно «покупкой въ годы» (такъ какъ слово аренда было неизвѣстно), на бумагѣ. Обыкновенно аренда или «покупка въ годы» совершалась безъ письменныхъ документовъ, "по совѣсти, " «по Божьи». Также по совѣсти, «безъ бумаги» совершалась продажа земли до возраста дѣтей, сдавался надѣлъ въ общество уходящими на заработки, на время солдатчины единственнаго работника семьи, и производился временный, выгодный по домашнимъ обстоятельствамъ обмѣнъ угодьями. А такъ какъ съ нѣкоторыхъ поръ «умные люди» поняли значеніе письменнаго документа, — «если все сдѣлать по закону», — и значеніе десятилѣтней давности, то и стали поступать «по закону»; а это въ начавшейся путаницѣ людскихъ понятій значило большею частію поступить именно не по совѣсти, «не Божьи».

А новые земельные законы, внесшіе новыя понятія о землѣ, какъ о собственности и предметѣ купли и продажи, и оказавшіеся на сторонѣ сильныхъ и умныхъ, внесли ужь совершенную обиду ипутаницу. Въ особенности стало много этой земельной неразберихи въ тѣхъ обществахъ, гдѣ общихъ передѣловъ давно не производилось и не нарушался законъ 1893 г., т. е., не дѣлалось уже ежегодныхъ земельныхъ поверстокъ, какъ у насъ, напримѣръ, въ Малиновой, Рамени и Ивановскомъ.

И вотъ безтолковый, недоумѣвающій народъ и толчется съ утра и до вечера въ правленіи, подаетъ бумаги въ судъ, проситъ выдать документы или представляетъ ихъ, безконечно совѣтуется, сердитъ насъ, потому что опасливо вретъ на всякій случай, досадливо дѣлаетъ въ семь верстъ околицу, упрямо ломится въ открытыя двери или стучится лбомъ въ стѣну.

И въ большинствѣ все-таки это скучающій, канительный и нетрезвый народъ! Изъ правленія онъ идетъ въ пивную, изъ пивной опять въ правленіе, а мы совѣтуемъ ему идти спать, потому что не можемъ больше ничего посовѣтовать, никакого подходящаго мѣста для лишняго на праздникахъ рабочаго человѣка пока нѣтъ въ деревнѣ.

Довольно несуразная дѣйствительность!

А тутъ еще, какъ на грѣхъ, служившаго у насъ за писаря поденно, бывшаго учителя Малинина, мы должны были въ качествѣ «неблагонадежнаго» человѣка уволить, а писарь Календаревъ запилъ, и дѣла насъ топятъ! Собственно говоря, выпилъ и другой писарь, помощникъ Альфонцевъ, и порядочно выпилъ; но онъ, какъ острятъ у насъ, запиваетъ четыре раза въ годъ и всякій разъ по три мѣсяца, но будто бы можетъ и чаще, — только бы кто поднесъ. Водка, дѣйствительно, не производитъ на него никакого дѣйствія; Альфонцевъ мужикъ здоровый, благонадежный, членъ союза русскаго народа; разумомъ простъ и самъ о себѣ говоритъ; «въ своемъ дѣлѣ я всякій порядокъ знаю, и старанье у меня есть, только вотъ изъ своей головы не могу выдумывать и слогу у меня нѣтъ; у меня всѣ слова либо въ кучѣ — другъ на дружку лѣзутъ, либо всѣ врозь разбѣгаются».

Къ вечеру народу меньше въ правленіи, но люди пьянѣе. Сейчасъ прибѣгалъ десятскій и звалъ на улицу: тамъ драка…

Я въ десятый разъ толкую двумъ сосѣдямъ, изъ которыхъ одинъ продалъ другому свою укрѣпленную въ личную собственность усадьбу, что «сдѣлки о продажѣ земли нынче нельзя совершать въ волостномъ правленіи, а нужно у нотаріуса»… А они, подвыпившіе, толкаются у стола и просятъ пойти съ ними, «выпить малость», полагая, что въ такомъ дѣлѣ нельзя безъ смазки, сухая ложка ротъ деретъ, что, если меня угостить, то я «обзаконю», велю записать въ договорную книгу.

— Ахъ, дру-угъ… Степанъ Иванычъ! Старшина ты нашъ любезный! Сами знаемъ… Нешто мы не понимаемъ? А! Милый ты человѣкъ… Ужь безъ этого нельзя! Нешто мы не ублаготворимъ тебя?

Экій нелѣпый народъ!

А внизу, у Календарева, онъ самъ, теноръ-сапожникъ Калашниковъ и басъ Яковъ Ялымовъ поютъ «Покаяніе». Поютъ съ большимъ чувствомъ, но разошлись, увлеклись, видимо, и не слушаютъ другъ друга.

— …"Отверзи, отве-ерзи ми две-ери", слышенъ изъ-подъ полу надтреснутый, растроганный голосъ Календарева.

— …"Духъ мой ко храму, ко хра-аму свя-ятому", — густо трубитъ ушедшій впередъ Ялымовъ. А Калашниковъ, обогнавшій ихъ обоихъ, высоко выноситъ своимъ заливистымъ великолѣпнымъ теноромъ:…"Сту-удными бо-о-окаляхъ ду-ушу грѣхми"…

А тутъ еще Альфонцевъ протягиваетъ мнѣ бумагу и проситъ «набросать карандашикомъ», а то у него тутъ «что-то оно не тово… несообразно выходитъ».

Дѣйствительно, «несообразно»…

Подготовляя бумаги къ завтрашнему волостному суду, онъ сочиняетъ заголовокъ судебнаго дѣла по иску крестьянина къ сосѣду въ 7 рублей, стоимость овцы истца, затонувшей въ неогороженной ямѣ съ водой на усадьбѣ сосѣда, т. е. по винѣ этого сосѣда. На обложкѣ, подъ печатнымъ текстомъ — «Гражданское дѣло», — Альфонцевъ написалъ: «по иску крест. Климина къ крест. Филюкову въ 7 руб., за утонутіе овцы, захлебнувшейся водяной влагой въ наполненной ей ямѣ на неогороженномъ пространствѣ усадьбы его, безъ принятія безопасныхъ мѣръ». Ему показалось это нескладно и длинно, и, сокращая, онъ зачеркнулъ слово — «водяной»; потомъ ему не нравится несообразное слово — «утонутіе», и онъ пишетъ: «утопленіе овцы», потомъ «утопіе», — все не нравится… Онъ беретъ новую обложку и въ новой редакціи у него значится:…"7 рублей за его живую овцу, подвергнувшуюся утопленію влагой въ ямѣ по винѣ Филюкова, въ виду нахожденія оной ямы безъ существующей изгороди, на открытомъ пространствѣ его усадьбы, въ публичномъ мѣстѣ".

Совершенно очумѣлый выйдешь изъ правленія уже ночью. А ночь-то… Господи!.. Вся голубая, хрустально-прозрачная, такъ и обниметъ тебя. Въ воздухѣ молодой, тонкій, ни съ чѣмъ несравнимый ароматъ молодой весны… Вздохнешь во всю грудь, прислушаешься: гдѣ-то далеко, далеко въ поляхъ звонко бульбулькаетъ ручеекъ… Только что, очарованный дивной ночью, развѣсишь уши, а въ это время двое пьяныхъ, шлепая по лужамъ, заводятъ дикими голосами: «Уродилася я, какъ въ полѣ былинка»!..

Фу, ты! Что за нелѣпость эта жалобная дѣвичья пѣсенка въ хриплыхъ глоткахъ пьяныхъ мужиковъ среди дивной ночи!.. А тамъ, гдѣ-то, въ концѣ деревни закричали «караулъ»…

Нехорошо!.. Нескладно, «несообразно»!..

II. Люди разныхъ понятій.

Въ правленіи, въ комнатѣ за перегородкой — совѣщательной, или «завѣщательной», какъ называютъ ее у насъ, куда во время суда наши судьи уходятъ на совѣщанія, а въ обыкновенное время и власти, и просители заходятъ выпить «по маленькой», сидятъ бывшій учитель, «неблагонадежный человѣкъ», Малининъ и мой дядя Федоръ Ивановичъ, человѣкъ, имѣющій свое понятіе, и пьютъ водку.

Малининъ — добрый, нервный и несчастный человѣкъ, уволенный за грѣшки, которые нашли за нимъ послѣ недавняго удивительнаго времени великаго общественнаго движенія. Въ то время онъ страстно спорилъ въ кружкахъ и въ возникшемъ тогда «Обществѣ учителей С. уѣзда» по вопросамъ «философскаго обоснованія партійныхъ программъ», углубляясь до причины всѣхъ причинъ, и сличая аграрную программу эс-дэ съ программой эс-эровъ; къ пропагандѣ же своихъ вредныхъ убѣжденій среди народа онъ еще не успѣлъ перейти, какъ и многіе не успѣли, и тѣмъ не менѣе пострадалъ, какъ и многіе пострадали. Теперь у него на рукахъ большая голодная семья, терзающая его доброе сердце. Пока было можно, мы нанимали его поденно въ помощь писарю и любо было смотрѣть на этого дѣльнаго, въ высшей степени добросовѣстнаго работника и честнаго человѣка на писарскомъ мѣстѣ. Календаревъ у насъ хорошій писарь и тоже хорошій человѣкъ, но онъ человѣкъ усталый, замученный, работающій, именно, поденно: день да ночь и сутки прочь, тогда какъ Малининъ, работая, увлекался, подхлестывая себя разными высшими соображеніями.

Дядя Федоръ Ивановичъ и Малининъ, оба — крестьяне села Ивановскаго и даже немножко родственники, но, тогда какъ Малининъ человѣкъ интеллигентскаго склада, тощій, съ выдавшимися лопатками, похожій на гвоздь, дядя похожъ на мѣшокъ съ картофелемъ, — тяжелъ и присадистъ.

Дядя живетъ въ сосѣднемъ, черезъ рѣку, уѣздѣ, гдѣ арендуетъ у помѣщика мельницу. Такъ какъ онъ не бросилъ еще своего хозяйства въ Ивановскомъ, гдѣ у него домъ и все обзаведенье, то мужики выбрали его въ старосты. Мужики, разумѣется, знали, что посадить его въ старосты значитъ то же самое; что, напримѣръ, отдать въ солдаты и раззорить, и они только хотѣли содрать съ него ведра два водки, но дядя, любившій повторять, что полтина барыша лучше, чѣмъ рубль убытка, заартачился на сходѣ. Приговоръ составили и теперь дѣло весьма усложнялось, такъ какъ бумага уже поступила къ барину. Дядя и пріѣхалъ хлопотать, какъ бы освободиться отъ этой почетной должности.

Такъ вотъ, въ совѣщательной дядя и Малининъ пили водку и мирно разсуждали.

— …Необходимо признать важное симптоматическое значеніе случая, — говорилъ учитель, дѣлая соотвѣтствующій жестъ худой бѣлой рукой.

— Погоди! Ладно объ этомъ… А отчего все происходитъ, можешь ли ты мнѣ сказать? Теперь я вотъ, здѣсь, или твое дѣло, что хоть на небо жить полѣзай?

— Причина?.. Причина въ данномъ случаѣ, мнѣ кажется, лежитъ вообще въ условіяхъ существующаго бюрократически-полицейскаго строя государства. Я обращался къ самымъ различнымъ властямъ и учрежденіямъ въ губерніи съ просьбой объяснить мнѣ, на какомъ основаніи я признанъ неблагонадежнымъ и отъ кого зависитъ возстановить меня въ правахъ… Ну-съ, мнѣ вездѣ говорили, что не знаютъ моего дѣла, но… «справятся»; зависитъ, во всякомъ случаѣ, не отъ нихъ. И посылали въ другое мѣсто… Право, можетъ быть, все это зависитъ отъ мѣстнаго полицейскаго урядника?..

— Вотъ!.. А почему, я тебя спрошу, здѣсь строй, а у насъ — другой? Здѣсь — такъ, а въ нашемъ уѣздѣ, черезъ рѣку только, совсѣмъ иначе?.. Ты здѣсь неблагонадеженъ, и толку не добьешься, и даже можешь пропасть, какъ муха или какое-нибудь насѣкомое, а пріѣзжай къ намъ и я тебя на мѣсто поставлю, и хотя ты замаранный человѣкъ, это — ни къ чему! Почему это?.. Не скажешь! А я тебѣ скажу и ты послѣ этого понять долженъ. Гляди сюда и бери въ голову!.. Ну, ладно, — имъ давай сначала выпьемъ.

Они выпиваютъ и Малининъ судорожно морщится и сплевываетъ, а дядя навиваетъ на вилку капусту съ лучкомъ и смачно закусываетъ.

— Тебѣ водка не въ пользу, потому — ты человѣкъ пустой, тонкостѣнный. Во мнѣ она кровь разбиваетъ, а тебя только коробитъ и знобитъ, потому — въ тебѣ мало крови… Ты бы не пилъ, — наставительно говоритъ онъ Малинину.

— Такъ вотъ… Я это могу тебѣ сказать и даже объяснить… Первое дѣло, грунтъ земли, то-есть, почва у васъ здѣсь въ уѣздѣ легкая, песчаная и для хозяйства неплодородная, а у насъ она — первосортный черноземъ… Не понимаешь?..

Учитель, ловившій скользкій грибокъ на тарелкѣ, вопросительно поднялъ вилку.

— Очень просто… Значитъ, у васъ на пескахъ помѣщики не могутъ жить и у васъ во всемъ уѣздѣ нѣтъ ни одного помѣщика, а одни крестьяне… Потому грунтъ почвы у васъ не дозволяетъ, чтобы было какъ слѣдуетъ настоящее имѣнье и жилъ бы баринъ. Понимаешь? Нѣтъ?.. Стало быть, у васъ полиція имѣетъ главную силу и строй этотъ самый не происходитъ! Вашъ строй много хуже нашего, это я тебѣ вѣрно скажу! Вашъ исправникъ али стоновой ничего не знаютъ и вѣрятъ уряднику, что тотъ напишетъ, — то и будетъ. Изъ господъ у васъ только — земскіе начальники; но только здѣсь они легковѣсны: не настоящіе господа, а нанятые, на жалованьи, а силы въ нихъ не заключается, да и живутъ они по городамъ больше. Такъ я говорю?.. А у насъ… у насъ, другъ милый, дру-уго-ое дѣло! У насъ почва другая… У насъ черноземы богатѣ-ѣйшіе; помѣщики живутъ коренные, сильнѣйшіе, зам-мѣчательные! Настоящіе господа — баре-киты, на которыхъ вся земля держится! Прозоровскіе — въ Багульянахъ, графы Шереметьевы — у Спаса, Сабуровы — въ Выковкѣ, Осоргины!.. все рядомъ и по всему уѣзду! Тутъ, другъ милый, не то-о!.. Все генералы, камерьеры, сенаторы… Тутъ тронь-ка, сунься-ка!.. Ему губернаторъ — ни по чемъ, а исправникъ ѣздитъ, когда позовутъ, да — съ днемъ вашего ангела имѣю честь поздравить, ручку пожалуйте! — Вотъ оно что-о! И обыкновенье такое: который баринъ въ Питерѣ не служитъ, а въ имѣньѣ живетъ, онъ тутъ и земскій начальникъ, и судитъ, и рядитъ, и все въ его рукахъ… Полиція не касайся, а говори: чего изволите! Такъ-то… Понялъ теперь? Нѣтъ?.. Ну, выпьемъ еще по маленькой!..

— А происходитъ изъ этого вотъ что: примѣрно, — ты учитель, а баринъ у тебя попечитель… этакій мате-ерый баринище! и ежели ты ему понравился, значитъ, сумѣлъ подмазаться, потрафить ему, то — и живи сто лѣтъ, какъ за каменной стѣной, и никто тебя пальцемъ не тронетъ!..

— Виноватъ! я васъ прерву, Федоръ Ивановичъ! Зачѣмъ же, собственно, потрафлять и, какъ вы выражаетесь, подмазываться? Вѣдь учитель не лакей и, какъ таковой, онъ, я полагаю, долженъ служить дѣлу, а не попечителю, хотя бы онъ былъ и баринище!

— Ахъ т-ты, братецъ мой!.. Какой ты не понятливый!.. Служи, вотъ, дѣлу-то! Гдѣ — оно?.. Опять же — какой лакей? У иного лакея тыща рублей въ банкѣ… Я про то тебѣ говорю, что многіе у насъ изъ вашего брата, изъ фельдшеровъ, изъ урядниковъ черезъ нашихъ господъ у насъ на службу пристроились… въ земской управѣ — тоже… Ѣли досыта, — замечтались, занеслись высоко, набаловали себѣ на шею въ эти годы, ну и… шлялись потомъ — нигдѣ не берутъ, какъ ты же, — неблагонадежны. А у насъ брали!.. Придетъ къ барину такой, какъ ты вотъ, ученый, нагнется да поклонится, скажетъ: простите, глупъ былъ… по недоумѣнію… впередъ никогда не буду. Ну, а господа покорность любятъ; значитъ, упроситъ, потрафитъ, и — готово, благонадеженъ… Баринъ напишетъ: опредѣлите такого-то… И опредѣлятъ, хотя будь ты красный, какъ клюква. Понялъ теперь?!

— Холопы и подлецы такъ дѣлаютъ! — говоритъ возмущенный Малининъ. — Я не способенъ на это!

— Опять ты!.. Экій ты, братецъ, бодливый… кабы — рога? Все еще топырится. Вѣдь я все это тебѣ говорю, добра тебѣ желая. Жалѣю тебя! Я понимаю, — кто, молодъ будучи, не кувыркался, да и въ кустъ головой не попадалъ… А способности тутъ немного надо. Я тебя могу научить и помогу въ этомъ дѣлѣ… Ты слушай и бери себѣ въ голову! Первымъ дѣломъ, примѣрно, могу я тебя сводить къ барину Прозоровскому; хотя онъ и генералъ и камерьеръ, но меня можетъ выслушать снисходительно, потому что я у него лѣтъ пять въ кучерахъ жилъ. Скажу: такъ и такъ, ваше сіятельство, человѣкъ, молъ, хорошій, смирный, а только по неразумію накуралесилъ малость на свою шею, теперь, молъ, и самъ не радъ и, ежели милость свою окажете, то обѣщанье дастъ, что никогда больше никакихъ безобразіевъ дѣлать не будетъ… Такъ ли я говорю!?

Учитель дорывается вскочить со стула.

— Постой малость… А ты, рабъ Божій, въ это время подойдешь смирненько, да и поклонишься низенько, съ уныніемъ и покаяніемъ. Да не говори, что за мной, молъ, никакой вины нѣтъ, — господа это не любятъ, — а, виноватъ, молъ, замечтался… по глупости своей… Постараюсь, молъ, заслужить… Взгляните милостивымъ окомъ… И онъ тебя поставитъ, какъ столбъ въ землю вроетъ!

— Федоръ Иванычъ! — кричитъ, вскакивая, негодующій учитель, — все, что вы мнѣ сказали, все это низость! гадость, подлость! Поймите, — это подлость и низость! Я никогда не сдѣлаю этого! Понимаете, — никогда! Я — честный человѣкъ!

Дядя смотритъ на него съ недоумѣніемъ.

— Я не только не измѣню своимъ убѣжденіямъ, но и не позволю себѣ подличать передъ какимъ-нибудь зубромъ, котораго я пррезира-аю! — кричитъ блѣдный Малининъ, бѣгая по комнатѣ. — Я не способенъ холопски кланяться передъ вашимъ тамъ… бариномъ и отвѣчу только на его поклонъ!

— Значитъ, дуракъ! — говоритъ дядя, тоже возмущаясь и сердито швыряя вилку.

— Вы не имѣете права меня оскорблять!

— Я не оскорбляю, а говорю, что дуракъ ты… Ты бы поклонился, голова не отвалилась, а потрафилъ бы, такъ онъ тебя бы, можетъ, человѣкомъ сдѣлалъ?

— Я — человѣкъ… и мое человѣческое достоинство возмущается противъ подлости, и противъ хамства, и противъ холопства!

— Да какое у тебя можетъ быть достоинство? Ужь ты, тоже, голова, не генералъ ли какой?

— Вы меня не понимаете!

— Нѣтъ, ты меня не понимаешь!

— Я съ вами не могу разговаривать…

— А я съ тобой не желаю!

— Вы еще существо, не живущее сознательною жизнью!

— Я… существо?.. — И дядя зловѣще поднялся.

— Вы мнѣ нервы портите!

— Нѣтъ, ты постой… Я, братъ, православный христіанинъ, на мнѣ крестъ есть, и сотворенъ по образу и подобію Божію, а… не существо!.. Самъ ты, видно, существо, мерзавецъ этакій!..

— П-позвольте.. — дѣлаетъ умоляющіе жесты пораженный учитель.

— Вотъ ты такъ существо, сволочь паршивая! — оретъ дядя, наступая на него.

Мы съ Харламовымъ надрываемся, уговаривая дядю.

— За что же онъ меня оскорбляетъ? — говоритъ Малининъ упавшимъ голосомъ, поднявъ плечи и оттопыривъ свои худыя лопатки.

— Дрянь, стрекоза поганая! А еще я его водкой угощалъ! Существо… Я тебѣ дамъ существо!

Несчастный учитель, ежась отъ брани, уходитъ еще болѣе несчастнымъ.

— А ты не ерепенься, братъ! — мститъ за учителя негодующій Харламовъ. — Конешно, существо, и даже отъ обезьяны произошелъ!

Дядя осыпаетъ его крупной матершиной, но, получивъ сдачи сполна той же монетой, успокаивается. И уходятъ они оба добрыми друзьями.

III. Собраніе волостного правленія.

Собраніе волостного правленія — коллегіальный распорядительный органъ волости, какъ самоуправляющейся единицы. По закону, это собраніе составляется изъ должностныхъ лицъ волости, т. е. изъ сельскихъ старостъ, волостныхъ судей и писаря подъ предсѣдательствомъ старшины. По ст. 107 общаго положенія о крестьянахъ, рѣшенію волостного правленія подлежатъ только слѣдующія дѣла: 1) производство изъ волостныхъ суммъ всякаго рода денежныхъ расходовъ, утвержденныхъ уже волостнымъ сходомъ; 2) продажа частнаго крестьянскаго имущества по взысканіямъ казны или частнаго лица и 3) опредѣленіе и увольненіе волостныхъ должностныхъ лицъ, служащихъ по найму. Всѣ рѣшенія волостного правленія записываются въ книгу приказовъ волостного правленія. И, само собой разумѣется, собранія волостного правленія должны бы объединять дѣятельность старостъ и старшины и въ области общественнаго хозяйства, и въ ихъ отношеніяхъ къ властямъ.

Такъ опредѣляются права собраній волостного правленія въ общемъ положеніи, а, такъ какъ до сихъ поръ изъ губернской типографіи намъ вмѣстѣ съ другими книгами каждый годъ присылаютъ и книгу «приказовъ волостного правленія», то, можно думать, что эти собранія когда-то бывали, но у насъ со времени введенія земскихъ начальниковъ они уже не собирались. Съ тѣхъ поръ, какъ волостное правленіе, органъ крестьянскаго самоуправленія, превратился въ мѣстную канцелярію съ писаремъ во главѣ, подчиненную участковой канцеляріи съ земскимъ начальникомъ во главѣ, а старшина въ послѣднее звено бюрократической цѣпи, въ низ шаго агента полиціи; съ тѣхъ поръ, какъ и выборныя, и служащія по найму должностныя лица, и писарь, и старшина, и даже судья увольняются земскимъ начальникомъ, да и назначаются, въ сущности, имъ же, — этотъ органъ атрофировался совершенно. Теперь всѣ денежные расходы и продажи крестьянскаго имущества съ торговъ и безъ торговъ, и по казеннымъ, и по частнымъ взысканіямъ производятся старшиной по распоряженію земскаго начальника, и всѣ служебныя дѣйствія должностныхъ лицъ волостного правленія опредѣляются приказаніями и распоряженіями изъ канцеляріи земскаго начальника. Теперь волостное правленіе только — старшина и писарь. Это сторона начальствующая, власть, преимущественно полицейская и взыскивающая, а старосты съ міромъ другая Сторона — подначальная и сопротивляющаяся, и обѣ онѣ безпрерывно воюютъ другъ съ другомъ. При своеобразномъ современномъ положеніи волостного самоуправленія выборный старшина обязательно оказывается начальствомъ «во ввѣренномъ ему участкѣ», подчиненномъ и мѣстной полиціи, а никакъ не представителемъ довѣренныхъ ему общественныхъ интересовъ.

Когда-то К. Аксаковъ писалъ по этому поводу слѣдующее: «Положеніе о крестьянахъ создало опасность для развитія общины, создавъ властное независимое сельское начальство, опасное, какъ невѣжественное и чѣмъ болѣе невѣжественное, тѣмъ болѣе (подчиненное уже по Положенію) подчиненное полиціи».

Именно, какъ попытка къ объединенію со старостами и разрѣшенію нѣкоторыхъ вопросовъ по общественному хозяйству, и было мной «самовольно», въ свободные дни на Пасхѣ, созвано собраніе волостного правленія. Однако даже и съ этой только цѣлью, какъ я убѣдился, это была попытка съ негодными средствами.

Первымъ, какъ всегда, на собраніе явился староста дер. Муреней Вуколъ Ловыгинь. Вуколъ — человѣкъ старыхъ понятій и новичокъ въ должности, поэтому старателенъ и всего боится. Онъ принесъ 37 рублей съ полтиной, которыя «во исполненіе приказа» добросовѣстно и съ огромнымъ терпѣніемъ собралъ, и сдаетъ ихъ мнѣ, старшинѣ, подъ росписку. Тутъ у него разныя суммы: волостныя, казенныя и земскія поземельныя, и страховыя для отсылки въ казначейство.

Стоитъ этотъ большой, понурый, «суглобый» смирный мужикъ у стола и мучительно долго считаетъ. Онъ мнетъ бумажки, а маленькіе серебряные гривенники постоянно выскальзываютъ изъ его огромныхъ, тупыхъ, узловатыхъ пальцевъ. Разложивъ деньги кучками, онъ вслухъ считаетъ:

— Стало быть, — дай Богъ памяти… двѣнадцать съ полтиной волостныхъ, да семь съ гривной казенныхъ, да… десять безъ двугривеннаго страховыхъ, а ежели что останется, то — въ земскіе… Стало быть, сколько ихъ тутъ будетъ?.. Ежели семь съ гривной, да двѣнадцать съ полтиной, да эти — туда же?.. Не то. Изъ нихъ надо, — чтобы было тринадцать рублей… безпремѣнно. Ахъ ты, грѣхъ какой! — напряженно кряхтитъ Ловыгинъ. — Стало быть, ежели это — туда?.. а это сюда?.. а эти — въ волостныя сдать? А волостныхъ надо двѣнадцать съ полтиной… Какъ-же? Ихъ столько и было! Д-да, стало — опять не то, — шепчетъ Ловыгинъ.

Потомъ пріѣзжаетъ на бѣговыхъ дрожкахъ некрупный кулачокъ, староста деревни Ворожбы Василій Рязановъ, человѣкъ «новаго свѣта».

Рязановъ небольшого роста, круглый, гладкій, какъ поросенокъ; взойдя въ присутствіе, молится передъ иконой и улыбается, а, здороваясь, говоритъ:

— Это такъ, одна формальность, Степанъ Иванычъ, — старая привычка; у нашихъ стариковъ правило, чтобы, взойдя, помолиться передъ иконами, за этимъ они строго слѣдятъ… я и привыкъ.

Собрались всѣ старосты, но изъ судей никто не пришелъ.

Мы чинно усаживаемся и я открываю собраніе.

Первымъ на очереди старый неразрѣшимый вопросъ о мостѣ черезъ Нюжьменскую гать. Въ предѣлахъ волости, черезъ длинное и очень широкое болото, пролегаетъ весьма важная дорога, единственная въ этомъ направленіи. Уже давно бревенчатая настилка по болоту, которая и называется мостомъ, совершенно сгнила, образовались провалы, ямы и топкій, невозможный для проѣзда путь. Необходимо было положить новую настилку на протяженіи двухъ верстъ. Отъ волости требовалось только доставить матеріалъ, потому что, хотя дорога имѣла только мѣстное значеніе, земство брало на себя всю работу.

Мы вычисляемъ и находимъ, что на каждое тягло въ волости причитается по два аршина площади настилки или по десяти семиаршинныхъ въ длину бревенъ.

— Вотъ и ладно, значитъ, по два воза привезти, только и всего, не много дѣловъ… о чемъ тутъ говорить? И давно его починить надо! — простодушно говоритъ Ловыгинъ.

— Тебѣ — два, а Кирилѣ Калинину — четыре, а Колыванову, вонъ, съ трехъ тяголъ — шесть, а онъ меньше твоего ѣздитъ… Нужно равномѣрно, — вразумляетъ его Харламовъ.

— По ровнюшкѣ, други милые, надо, по ровнюшкѣ, чтобы безъ обиды. Надо со всѣхъ взыскать! У насъ есть бобыльскаго состоянія люди, торговый народъ, мельники… Со всякаго пришлаго проживающаго народа по силѣ-возможности надо взыскать! И они по дорожкамъ ѣздятъ, — совѣтуетъ старичокъ Кирила Калининъ.

— Что жь, оно… да, это дѣйствительно, — неувѣренно говоритъ Харламовъ, — только нескоро сообразишь тутъ, съ кого что… — И, по привычкѣ, беретъ со стола счеты.

Но нашъ ивановскій юрисконсультъ, староста Колывановъ, сейчасъ же разрушаетъ эти соображенія. Улыбаясь, онъ встаетъ и говоритъ:

— Позвольте вамъ замѣтить, что это едва-ли возможно… По закону, насколько мнѣ извѣстно, мы не имѣемъ, знаете ли, права облагать лицъ, которыя не крестьянскаго сословія, и вообще чужихъ, проживающихъ въ волости; а что касается, собственно, бобылей, то является вопросъ: въ какой долѣ сравнительно съ тягломъ мы обложимъ ихъ, соблюдая уравнительность? Тутъ, знаете ли, будетъ большая переписка съ земскимъ начальникомъ и разными инстанціями, чтобы утвердили приговоръ… Вообще-собственно, конца не дождешься!

— Несправедливо будетъ, православные, чтобы натурой, лѣсомъ, значитъ, и съ тягла, то-ись… Хорошо, какъ онъ, лѣсъ-отъ, свой мірской есть, а какъ его купить надо?.. У нашего общества нѣтъ, и у Фокинскихъ, вонъ, нѣтъ, да и у другихъ кое у кого нѣтъ. Намъ вдвое противъ другихъ и встанетъ, ежели его купить… Неровно, молъ, будетъ, я говорю, — заявляетъ хвалынскій Княжевъ.

— Ничего изъ этого не выйдетъ! — Чего зря говорить, пустые орѣхи грызть… время вести, — раздается тяжелый голосъ Власова, скептика и вообще «несогласнаго» человѣка.

— Почему вы такъ думаете, извините, пожалуйста, Егоръ Иванычъ? — шутливо спрашиваетъ его Рязановъ, по привычкѣ близко придвигаясь и трепля по плечу.

— А потому что не привезутъ! Какая-нибудь часть мужиковъ лѣсъ доставитъ, а другихъ — и черезъ пять лѣтъ не соберешь!

— У насъ привезутъ… У насъ, извольте видѣть, дѣдъ Романъ гаркнетъ: на мостъ, міряне, православные христіане! И всѣ поѣдутъ, ха, ха!

Послѣ обмѣна мнѣній мы всѣ соглашаемся, что, можетъ быть, третья часть тягальныхъ крестьянъ привезетъ свою долю матеріала, а остальныхъ не соберешь и кромѣ того, тутъ — «грѣха куча».

Тогда Харламовъ предлагаетъ, разложивъ «по справедливости», сбирать деньги и потомъ матеріалъ купить, а вывезти «помочью».

Всѣ соглашаются, что помочью вывезти можно, только надо купить бочку водки.

— Все равно ничего не выйдетъ! Немыслимо собрать деньги… Чай, не по гривеннику надо… не станешь описи или оборку имущества тутъ дѣлать? А такъ много ли соберешь! Чего зря болтать! — опять встаетъ поперекъ дороги Власовъ, этотъ досадливый, несогласный мужикъ.