В волостных старшинах (Матвеев) — ДО

I. Общественная повинность.

Въ одинъ изъ осеннихъ праздниковъ, тихимъ вечеромъ, унося миръ въ душѣ, я возвращался, не торопясь, домой, съ поля, теперь сжатаго и отдыхавшаго послѣ хорошаго урожая.

Отъ деревни потягивало запахомъ овиннаго дыма, очень пріятнаго въ это время носу всякаго хорошаго хозяина, и въ долинѣ надъ овинами протянулась сѣдая пелена его. Была пора молотьбы, и люди сушили снопы. Въ селѣ дѣвицы тихо пѣли модный у насъ романсъ: «Ахъ зачѣмъ эта ночь»; пѣли хорошо и уныло, какъ онѣ умѣютъ пѣть любую пѣсню.

У дома меня дожидались трое нашихъ мужиковъ, въ числѣ ихъ нашъ староста Иванъ Костюковъ.

— Шапки долой! — командуетъ староста.

— Съ чиномъ тебя, Степанъ Иванычъ, имѣемъ честь поздравить, — говорятъ они всѣ вдругъ.

Я чувствую что-то вродѣ испуга, такъ какъ сразу догадываюсь. Староста дѣлаетъ руки по швамъ и говоритъ словами волостного приговора:

— Мы нижеподписавшіеся, выборные домохозяева и волостныя должностныя лица исчисленныя въ статьѣ, и тому подобное… въ составѣ 83, изъ числа столькихъ-то, и… прочее, воопче… единогласно избрали васъ на должность волостного старшины на…

— И, несмотря на позднее время, поспѣшили явиться, чтобы начальству поклониться… молъ, наше начальство проститъ наше нахальство! — перебиваетъ его Дятловъ Егоръ.

— Поздравляю, товарищъ!.. Мы сейчасъ со схода идемъ, — протягиваетъ руку Семенъ Смысловъ.

— Да, но… какъ же, такъ, братцы? — горестно развожу я руками, чувствуя, что мое прекрасное настроеніе улетѣло. — Я не желаю!.. Опять же, я одинокій, не семейный…

— Объ этомъ на сходѣ была рѣчь. Старики говорили, что молодъ ты и видимость у тебя не тово… не подходяща. Было говорено… Намекали, что и храмъ божій ты рѣдко посѣщаешь… Ну, да наши, и Смысловъ вонъ, имъ растолковали, что тебя не въ дьячки выбираемъ… — говоритъ Дятловъ.

— Такъ неужели-же некого было, кромѣ меня?.. Чай, есть желающіе, да и незанятые? Опять-же меня земскій не утвердитъ, ужъ я знаю, — продолжаю я роптать.

— Ахъ ты… скажи пожалуйста! а еще сознательный человѣкъ. Чай, для народнаго блага! — ужъ горячится и, по привычкѣ, кричитъ, или, какъ говорятъ у насъ, «звонитъ» молодой Смысловъ.

— Я, въ свою очередь, долженъ поставить вамъ на видъ, что общественная выборная должность, по статьѣ закона, есть повинность, и никто не имѣетъ полнаго права отъ нея отказаться… Вотъ ежели представите свидѣтельство по медицинской болѣзни, тогда освободятъ, — разъясняетъ староста.

— Міръ почтилъ тебя, Степанъ Иванычъ, — ты у насъ теперь во всей волости первый человѣкъ, а ужъ это по закону, вонъ староста говоритъ, ты самый-то виноватый, — остритъ Дятловъ.

— Нѣтъ, позвольте! — кричитъ Смысловъ. — Всякій развитой, сознательный человѣкъ для общей пользы долженъ пожертвовать собой! Вотъ какъ я полагаю. А Степанъ Иванычъ можетъ вліяніе оказать и большую пользу принести народу!.. Нужно стремиться къ этому!

— А что касается барина, такъ этотъ утвердитъ; вонъ, прежній баринъ — не знаю, а этотъ безпремѣнно утвердитъ… Баринъ серьезный! — «Я нне ха-ачу знать, кто ты такой, ты до-олженъ точно исспа-алнять мои при-ка-ззанія!.. Я буду строго слѣдить за та-абой, а-а рразсуждать ты не иммѣешь права»! — изобразилъ староста земскаго.

Продолжая разсуждать по поводу моего избранія и объ общественныхъ дѣлахъ, мы садимся пить чай, и гости уходятъ только утромъ, послѣ тоге, какъ за Смысловымъ пришли и позвали его молотить.

— Ахъ чортъ!.. и жизнь только, — передохнуть некогда, то то, то се; то-есть, на себя оглянуться некогда, — газетки, ей богу прочитать некогда, — заторопился Смысловъ.

— Жениться третій годъ собирается и все некогда, — успѣваетъ вставить Дятловъ.

— П-право такъ! — добродушно смѣется Семенъ. — Желаю тебѣ, Степанъ Иванычъ, отъ всей души крѣпко держаться на общественномъ посту для общаго блага!

— И я также, — остритъ Дятловъ, — желаю держаться… только подальше отъ этого поста.

— Нѣтъ, зачѣмъ подальше? — Держитесь по самой серединѣ такъ, чтобы волки были сыты и овцы цѣлы, — желаетъ староста.

— А еще лучше, чтобы самому быть сыту, — поправляетъ опять Дятловъ.

Дятловъ уходитъ послѣднимъ. Прощаясь, онъ говоритъ серьезно:

— Послужить надо, Степанъ Иванычъ; мнѣ думается, что кое-что и путное можно сдѣлать. Конечно, гдѣ же нашему теленку волка съѣсть, но, между прочимъ, я думаю, для васъ бы тутъ въ самый разъ… Но вотъ еще что (острые глазки Дятлова опять заблестѣли насмѣшкой): — сходъ постановилъ ходатайствовать объ утвержденіи тебя и предсѣдателемъ суда… Мужики, вишь, узнали, что по закону старшина можетъ быть и предсѣдателемъ, а главное… гмъ… по закону старшина за предсѣдательство не получаетъ жалованья; такъ однимъ выстрѣломъ двухъ воронъ убили… У-умные! за все, братъ, двѣсти рублей въ годъ!..

Дятлову до дому верстъ семь, онъ изъ сосѣдней деревни. И всѣ трое они — крестьяне, какъ у насъ говорятъ, «изъ нынѣшнихъ». Водки не пьютъ; хорошіе, честолюбивые хозяева, но скупые, жесткіе люди, и всѣ явленія въ божьемъ мірѣ они опредѣляютъ по степени ихъ хозяйственной пригодности. Смотрятъ на міръ жаднолюбопытными и недовѣрчивыми глазами. Много занимаются общественными дѣлами, что называется — «воротилы». Чрезвычайно любятъ разсуждать (въ деревняхъ люди, какъ извѣстно, разсуждаютъ гораздо больше горожанъ), любятъ помечтать на тему: «кабы, да ежели-бы»…

Въ настоящее время у насъ въ деревняхъ люди особенно интересуются своими общественными дѣлами. Со времени выборовъ въ первую Думу на сходахъ образовались партіи «лѣвыхъ» и «правыхъ», и всякій, даже ничтожный, общественный вопросъ теперь на сходѣ попадаетъ прежде всего на принципіальную почву.

Изъ этихъ троихъ моихъ гостей, Смысловъ на сходахъ является рьянымъ ораторомъ слѣва. Онъ всѣхъ раньше приходитъ на сходъ, и по вопросу у него всегда есть самое рѣшительное и опредѣленное мнѣніе, и его не собьешь, такъ какъ онъ всегда убѣжденъ, безусловно убѣжденъ, до мозга костей убѣжденъ. Голосъ у него звонкій. Но головой партіи лѣвыхъ, ихъ такъ сказать, лидеромъ является Дятловъ. Партія руководится его соображеніями, распространяемыми имъ предварительно домашнимъ образомъ. На сходахъ же онъ молчитъ, или отпускаетъ свои остроты, иногда очень злыя, не щадя ни правыхъ, ни лѣвыхъ, и этимъ иногда мѣшаетъ дѣлу; мнѣ кажется, онъ самъ не можетъ совладѣть со своимъ злымъ языкомъ, такъ какъ тоже очень убѣжденный человѣкъ.

Староста Иванъ Костюковъ служитъ давно и еще занимаетъ нѣсколько общественныхъ должностей. Общественныя дѣла — его профессія, и живетъ онъ только на маленькое жалованье, которое получаетъ по должности и котораго, благодаря его необыкновенной аккуратности и умѣренности, ему хватаетъ. Староста онъ хорошій, грамотный, исполнительный, начальству нравится и, вообще, умѣетъ ладить со всѣми. Онъ староста и но темпераменту — невозможно серьезный человѣкъ. По образу же мыслей онъ принадлежитъ больше къ правымъ; но читаетъ газеты, любитъ разговоры о научныхъ вещахъ и законахъ и держится лѣвыхъ потому, что ихъ образованная компанія ему подходящѣе.

Должность старшины ему бы чрезвычайно кстати, но, какъ я, такъ и онъ, знаемъ, что его въ старшины никогда не выберутъ, — онъ не родовитъ. Для этого теперь, какъ и прежде, не столько нужно имѣть, богатство, сколько хозяйственную порядочность, а главное, — родовитость. Родовитость имѣетъ, кромѣ того, очень большое значеніе въ старыхъ деревняхъ при бракахъ: извѣстно, что молодой человѣкъ изъ потомственно-хорошей, хотя и средняго достатка, семьи имѣетъ право посылать сватовъ къ любому богатѣю.

Староста оказался правъ: черезъ мѣсяцъ я получилъ бумагу, гдѣ значилось, что въ должности Ивановскаго волостного старшины я утвержденъ впредь на трехлѣтіе.

Эта почетная выборная должность не даромъ предусмотрѣна «Общимъ положеніемъ о крестьянахъ», какъ повинность, и недаромъ всѣ порядочные крестьяне теперь смотрятъ на нее, какъ на злую опасность для своего добраго имени и состоянія. Начальство, утверждая старшину въ должности, упорно требуетъ отъ него, прежде всего, качествъ хорошаго полицейскаго чина и безпрекословнаго исполненіи своихъ приказаній, но, не безъ основанія, смотритъ на него косо, подозрѣвая въ виляніи, отлыниваніи и всякомъ лукавствѣ и часто сажаетъ его на 5 и на 7 сутокъ. И такъ дѣлаетъ даже въ томъ случаѣ, когда струсившій мужикъ и «старается».

Мужикъ мирный, естественно, не можетъ сразу пріобрѣсти полицейскихъ качествъ, тѣмъ болѣе, что всегда чувствуетъ себя между двухъ огней. Крестьяне выбираютъ въ старшины лучшаго своего члена и упорно хотятъ смотрѣть на него, какъ на представителя своихъ интересовъ, какъ на человѣка, котораго они поставили впереди себя, но не противъ себя; и, когда по слабости человѣческой, подъ натискомъ власти сверху, ихъ выборный начинаетъ проявлять только полицейскія качества, они, не будучи вправѣ смѣнить измѣнника, сначала сбавляютъ ему жалованье, а потомъ жгутъ его хозяйственные «зады». Приравнивать же его къ полицейскому уряднику они никакъ не научатся: — «тотъ чужой, нанятой», а этотъ — «давно-ли свой братъ былъ, а теперь свинья свиньей»; да и старшина, въ силу того, что онъ свой человѣкъ, для нихъ гораздо вредоноснѣе.

Искренне желая быть полезнымъ своему народу, я боялся этой должности. Я помнилъ, какъ неопытные люди совершали должностные проступки уголовнаго характера только по неопытности своей и попадали подъ судъ; какъ не умѣя пріобрѣсти скоро, такъ сказать, навыковъ власти, человѣкъ дѣлался посмѣшищемъ въ волости; помнилъ, какъ люди въ этой должности раззорялись и разстраивали свое хозяйство. Вѣдь, должность эта, въ особенности теперь, беретъ все время хозяина и жить приходится пошире, а міръ отпускаетъ на содержаніе старшины ничтожныя суммы. У насъ, напримѣръ, 200 рублей.

И почему-то, часто, хорошіе трезвые мужики, побывъ въ старшинахъ, пріучаются пить…

II. Земскіе начальники.

Еще черезъ мѣсяцъ я ѣхалъ принимать присягу.

Помню, — стояла оттепель. Въ безбрежномъ мертвомъ полѣ было удивительно тихо, земля лежала подъ облачнымъ, теплымъ небомъ, какъ подъ одѣяломъ. Спускался снѣжокъ.

По повѣсткѣ я призывался въ 8 ч. утра, и эта ранняя явка внушала мнѣ уваженіе къ барину, про котораго у насъ говорили, что онъ «сурьезный» человѣкъ: «ужъ ежели что порѣшитъ, то не только что на колѣнкахъ, хоть на четверенькахъ ползай — проси, не перерѣшитъ». А старосты говорили, что онъ «дѣло знаетъ»; и это послѣднее качество изъ трехъ смѣнившихся у насъ земскихъ приписывалось ему первому. По участку, въ волостяхъ, онъ рѣдко появлялся, но всякій разъ внушительно, на тройкѣ, окруженный отрядомъ верховыхъ стражниковъ, и эти наѣзды его были замѣтны, такъ какъ онъ всякій разъ при этомъ кого-нибудь изъ сельскихъ властей сажалъ или увольнялъ.

Опустивъ возжи, я думалъ о земскихъ начальникахъ. Собственно, у насъ мужики не знаютъ, что они въ 1889 году призваны осуществлять отеческое попеченіе и, вообще, мало кто толкомъ знаетъ, зачѣмъ они; но мужики сразу стали звать земскаго «бариномъ»". Разницы-же между имъ и исправникомъ въ отношеніи власти, напримѣръ, они не знаютъ. Тотъ и другой легко и скоро сажаютъ сельскихъ властей: баринъ взыскиваетъ на счетъ недоимокъ, но и исправникъ взыскиваетъ, и податной инспекторъ взыскиваетъ, не зѣваетъ. Правда, баринъ судитъ; но такія же дѣла и волостной судъ разбираетъ, а другія — и съѣздъ разбираетъ. И, большей частью, съ представленіемъ о земскомъ возникаютъ воспоминанія такого рода: въ третьемъ году баринъ не разрѣшилъ во время дѣлить общественный лѣсъ, и дрова рубили «зря — въ сокъ»; разрѣшеніе его раздѣлить запасы общественнаго магазина запоздало, и сѣяли не во время; отмѣнилъ волостной или сельскій приговоръ и т. д. Въ этомъ отношеніи новая власть оказалась такъ ловко поставленной на перекресткѣ всѣхъ дорогъ мужика, что, какъ не сторонись, не объѣдешь, непремѣнно задѣнешь; и она глубоко, гораздо глубже другихъ властей проникаетъ въ область житейскихъ крестьянскихъ отношеній. Прежде въ большинствѣ общественныхъ случаевъ и въ семейныхъ отношеніяхъ управлялись домашнимъ образомъ, при помощи обычая. Теперь на счетъ всего нужно спрашивать у барина; а нынѣшніе «барины» въ этихъ случаяхъ стали показывать законъ, а онъ, большей частію, приходится поперекъ обычаю и простому народу не въ пользу, — «ну, а ловкачамъ, конечно, — какъ будто для нихъ и писанъ». И, ежели нынче постыдить такого: — «побойся, молъ, бога, братъ, — не по совѣсти дѣлаешь!» то онъ скажетъ: «я ничего не знаю, я по закону».

Собственно говоря, понятіе барина наиболѣе полно воплощалъ у насъ только первый земскій, отставной поручикъ Вельчаниновъ.

Я только что проѣхалъ мимо его усадьбы, уже полуразрушенной. Тутъ, въ полѣ, влѣво отъ дороги, на горѣ стоитъ большой домъ съ выбитыми окнами. Отъ всѣхъ хозяйственныхъ затѣй теперь въ усадьбѣ остались лишь столбы отъ вѣтряной водокачки, остатки большой теплицы, развалины глинобитной постройки и двѣ падающихъ вереи съ висящей еще половинкой воротъ. Сторожъ усадьбы и мужики мимоѣздомъ растаскали палисадникъ на дрова.

Вельчаниновъ явился въ деревню изъ полка въ то время, когда въ газетахъ писали, — и начальство, пріѣзжая въ деревню, мужикамъ говорило, — что они распустились, излѣнились, испьянствовались, и что имъ еще нужна опека, ихъ нужно подтянуть; съ этимъ мужики наши тогда, какъ, правда, и теперь, охотно соглашались. Вельчаниновъ купилъ песчаный пустырь для ценза, выстроилъ эту усадьбу въ центрѣ своего участка и завелъ въ ней все, что полагается настоящему барину. Въ усадьбѣ выли, скулили и заливались-лаяли борзыя, гончія и пойнтера. Самъ онъ надѣлъ поддевку, кумачную рубаху (къ нему это шло), и великолѣпная фигура его съ пышной, холеной бородой по поясъ была истинно внушительна и очень красива. Мужики говорили, что онъ, какъ слѣдуетъ, настоящій баринъ.

Разъѣзжалъ онъ по участку на дрожкахъ, самолично правя собственной маленькой, крестьянской лошадкой. Старался быть всѣмъ доступнымъ и стариковъ, считая изъ уважаемыми, звалъ по имени и отчеству, и приказывалъ себя звать Аркадіемъ Павлычемъ, а не вашимъ высокородіемъ. Во время общественныхъ молебствій и крестныхъ ходовъ, баринъ шелъ въ толпѣ наравнѣ со всѣми, въ праздники неуклонно посѣщалъ храмъ божій и, стоя впереди своихъ крестьянъ, подпѣвалъ пѣвчимъ.

— Основа всякаго благосостоянія, братцы, есть честный трудъ, — говорилъ баринъ. — Есть мѣткая русская пословица: терпѣніе да трудъ все перетрутъ.

Передъ открытіемъ волостного или сельскаго схода онъ говорилъ: «помолимся богу, братцы». А открывая сходъ: — «итакъ, братцы, съ божьей помощью мы должны обсудить предстоящіе намъ вопросы». Кончалъ же рѣчь: «итакъ, я говорю, — богъ вамъ въ помощь, братцы».

Въ то время начальство очень старалось противодѣйствовать семейнымъ раздѣламъ, которые были признаны источникомъ экономическаго зла въ народной жизни, и, я помню, на сходѣ баринъ приводилъ классическій примѣръ съ вѣникомъ, который, дескать, состоя изъ множества связанныхъ вмѣстѣ прутиковъ, представляетъ большую силу — «его не сломишь»; если же раздѣлить, каждый прутикъ въ отдѣльности легко переломить. Я помню, тогда это всѣмъ у насъ очень понравилось.

Баринъ старался принимать людей съ жалобами, съ прошеніями и заявленіями всегда, во всякое время и во всякомъ мѣстѣ и сейчасъ-же разбиралъ ихъ домашнимъ образомъ, или, какъ теперь говорятъ, административно. Не признавалъ необходимости суда съ его процедурой и канцелярщиной, и у него мужики боялись судиться, такъ какъ онъ бранилъ тяжущихся кляузниками, раздражался и грозно кричалъ, пугая ихъ. — Кланяйся въ ноги и проси прошенья, — приказывалъ онъ обидчику, преподавъ ему предварительно отеческое внушеніе, и, когда тотъ стоялъ пень пнемъ или переминался съ ноги на ногу, баринъ очень раздражался и гремѣлъ: — Кто тебѣ приказываетъ?!.. Я давно-тебя, братъ, замѣтилъ, — ты кляузникъ! — И сулилъ ему бараній рогъ и другія кары.

Волостное и сельское начальство у него было въ большомъ загонѣ. Начиная свою административную карьеру, онъ былъ убѣжденъ, что въ лицѣ этого начальства будетъ имѣть дѣло съ толпой мошенниковъ, ловкихъ пройдохъ и пьяницъ. Такъ онъ къ нимъ и относился. По ничтожной жалобѣ всякое распоряженіе выборныхъ должностныхъ лицъ, къ большому конфузу ихъ, имъ немедленно отмѣнялось, и, въ концѣ-концовъ, въ волостяхъ просителямъ говорили: «ступай къ барину».

Баринъ, нужно сказать, имѣлъ доброе сердце и, неослабно искореняя лѣнь и пьянство въ народѣ и устраивая порядокъ, желалъ также немедленно, принимая самыя строгія мѣры, отечески защитить всѣхъ угнетенныхъ въ участкѣ. И вотъ къ нему потянулись вереницы просителей. Всѣ они по-долгу крестились на иконы въ канцеляріи и со слезами, кланяясь барину въ ноги, просили быть отцемъ роднымъ, сдѣлать божескую милость и разсказывали свои обиды, злоупотребляя его добротой и быстротой.

— Баринъ, ваше благородіе, я къ вашей милости… — И драный, жалкаго вида мужиченко теръ глаза и подъ носомъ. — Староста, значитъ, нашъ и мужики, которые съ нимъ… будучи на сходѣ, тягло у меня отняли и отдали Павлу Петрову… Ваше благородіе, я говорю: я къ барину пойду. А они говорятъ: — Иди хоть къ черту! — Что-жъ я теперича безъ земли? — у меня дѣти малыя; значитъ, я долженъ по міру пойти или съ голоду помереть!.. Ваще благородіе, сдѣлай божескую милость! Неужто, ежели онъ богатъ да староста къ нему въ гости ходитъ, такъ на нихъ и управы нѣтъ? Я говорю, я къ барину пойду…

И баринъ, какъ горячій конь, сейчасъ взвивался на дыбы. Онъ чувствовалъ въ дѣлѣ наличность мірского пьянства, и обнаруживалось нарушеніе закона, — закона о передѣлахъ. Немедленно въ волость посылалась бумага, приказывавшая земельный надѣлъ Ивана Кузовкова, отобранный у него незаконно, немедленно возвратить ему Ивану, а старостѣ Ивану Галкину отправиться подъ арестъ на трое сутокъ.

Дня черезъ два, потомъ, строгій и степенный старикъ Павелъ Петровъ, долго и истово крестясь на иконы и отвѣшивая степенные поясные поклоны, жаловался барину, и въ голосѣ его слышался упрекъ и укоризна. — Онъ объяснялъ, что снялъ, было, въ аренду у общества на 6 лѣтъ надѣлъ Ивана Кузовкова, который общество постановило сдать въ аренду въ уплату за Ивана недоимокъ, потому что Иванъ не платилъ, да и платить ему нечѣмъ, да и земля эта у него вотъ ужъ второй годъ не пахана лежитъ. Онъ, Павелъ Петровъ, за нее обществу деньги заплатилъ, — все сполна; спахалъ, заборонилъ ее и собирался посѣять: «потому, теперь послѣдніе дни», и вотъ теперь староста сѣять ему запретилъ, — «какъ, значитъ, отъ вашей милости бумага пришла»…

Баринъ смущался, понимая, что поспѣшилъ, ошибся; видѣлъ, что мужики, въ сущности, правы, они поступили по закону, и дѣйствія старосты Галкина заслуживали только поощреніе, какъ строгія мѣры по взысканію недоимокъ.

— Хорошо, ступай, братецъ… Я все сдѣлаю… Вотъ, отдай бумагу старостѣ, что бы онъ завтра ко мнѣ явился.

— Покорно благодаримъ… доброе дѣло… Только вотъ, староста-то подъ арестъ ушелъ…

— Ахъ, да… Ну, такъ вотъ… когда онъ возвратится, я сдѣлаю дознаніе и тогда… засѣешь.

— Такъ-то, такъ, Аркадій Павлычъ, да, вишь, ужъ поздно будетъ сѣять-то, — послѣдніе сѣва кончаются.

— Сѣва кончаются, сѣва кончаются! — внезапно раздражался баринъ. — Дурачье! Вы должны знать, что по закону на отдачу обществомъ въ аренду надѣла крестьянина, нужно испросить разрѣшенія земскаго начальника и тогда ужъ, только тогда и составлять приговоръ!

— Не знали, вишь, вашескородіе, опять-же не первый случай — всегда такъ дѣлалось…

— Не знали! Никто не имѣетъ права оправдываться незнаніемъ закона… Нужно знать! Старые порядки прошли.

— Оно, конешно… И извините за безпокойство, вашескородіе… — И, пятясь къ двери и надѣвая шапку, мужикъ ропталъ: Конешно, наши понятія малыя, а только всякому своего жалко… работа пропадетъ… пахалъ, боронилъ… Да и земля зря пролежитъ…

Черезъ недѣлю послѣ этого и послѣ того, какъ приговоръ объ отдачѣ въ аренду обществомъ села Ивановскаго земельнаго надѣла Ивана Кузовкова Павлу Петрову бариномъ утверждался, къ барину приходилъ мужикъ Михайла Мозокинъ и заявлялъ, — что послѣ того, какъ онъ, баринъ, приказалъ старостѣ отданную ими въ аренду Павлу Петрову землю Кузовкова возвратить обратно Кузовкову, послѣдній сдалъ эту землю ему, Мозокину, на 12 лѣтъ по полтора рубля въ годъ. И Мозокинъ показывалъ барину расписку съ печатью волостного правленія…

Въ концѣ концовъ, нашъ первый баринъ, человѣкъ добраго сердца, «жалостливый» и съ самыми лучшими намѣреніями, ретиво распутывая узлы крестьянской жизни, дѣлалъ лишь новые; и сильно перепутавъ всю сѣть этой жизни, въ концѣ концовъ, и самъ жестоко запутался. Положеніе его становилось невозможнымъ: толпа просителей ходила по пятамъ, тѣснила его и все увеличивалась, обиженная и назойливая; увеличивалось и количество дѣлъ, запутанныхъ, непріятныхъ. Въ концѣ концовъ, у насъ на него всѣ жаловались и втихомолку бранили: «путаникъ, — пустая борода»; а онъ жаловался и говорилъ, что мужики ему «дышать не даютъ». Въ особенности, недовольны имъ были сельскія власти, которыхъ онъ постоянно унижалъ и конфузилъ въ глазахъ крестьянъ, отмѣняя ихъ распоряженія никакихъ.

Теперь отъ его энергичныхъ набѣговъ на всѣ области общественной жизни и крестьянскаго хозяйства, кромѣ рамочныхъ ульевъ и пожарной дружины, слѣдовъ не осталось. Напримѣръ, разведеніе кроликовъ на мясо, какъ подспорье въ крестьянскомъ хозяйствѣ, выводка цыплятъ въ инкубаторахъ и глинобитныя постройки, какъ несгораемыя, не привилися, и потому не привилися, какъ глинобитныя постройки, напримѣръ, что на мѣстѣ глины не было, а лѣсъ въ нашей лѣсной сторонѣ очень дешевъ. Но организація пожарныхъ дружинъ и распространеніе рамочныхъ ульевъ связано все-таки съ его именемъ.

Послѣ Вельчанинова бариномъ у насъ былъ штабсъ-капитанъ Брагинъ.

— Ничего, хорошій былъ, настоящій баринъ, — говорятъ о немъ теперь, и такъ говорили всѣ уже и въ началѣ его службы.

Однако, въ первый своей объѣздъ по участку онъ и у сельскихъ властей и у мужиковъ возбудилъ великія сомнѣнія и опасенія.

Брагинъ былъ мужчина бравый, съ грозными бровями и длинными, тоже грозно закрученными усами.

— Ну и ястребъ! на турку похожъ! — говорили люди.

Объѣзжая въ первый разъ участокъ, онъ не дѣлалъ ревизій и осмотровъ въ волостныхъ правленіяхъ, только грозно косился на шкафы съ бумагами; но, повторяю, возбудилъ вездѣ серьезныя опасенія.

— Ты кто такой? — знакомился онъ, напримѣръ, въ Ивановскомъ волостномъ правленіи со старшиной.

— Старшина, вашескородіе.

— Дуракъ!.. Ты долженъ говорить: Ивановскій волостной старшина такой-то.

Баринъ тяжело и грозно упирался глазами въ лицо старшины а старшина робѣлъ.

— Ты передъ кѣмъ стоишь?

— Передъ вами, вашескородіе.

— Болванъ! Долженъ говорить: передъ его высокородіемъ, господиномъ земскимъ начальникомъ. Понялъ?

— Конешно… Мы люди темные, вашескородіе.

— И дубы! Во первыхъ, ты долженъ говорить такъ точно, а не разсуждать! Во вторыхъ, держать руки, какъ слѣдуетъ, а не лазить ими въ разныя мѣста, когда стоишь передъ начальникомъ… А-а, въ третьихъ, не выпячивать брюхо, какъ беременная баба, и свой должностной знакъ носить правильно… И-и вычистить его, у тебя его мухи засидѣли… Вообще, здѣсь присутственное мѣсто, а у васъ рои мухъ, этого не должно быть! Понялъ?

Такого рода замѣчаніямъ подверглись многія изъ сельскихъ властей въ участкѣ. А въ одномъ мѣстѣ новый баринъ такъ великолѣпно выругался, что привелъ въ восторгъ всѣхъ десятскихъ. Извѣстно, что если начальникъ ругается, то это значитъ, что онъ простой человѣкъ, и къ нему приноровиться, потрафить можно.

Баринъ бурей промчался по участку и скрылся на горизонтѣ. И, какъ оказалось, надолго.

Сомнѣніе на первыхъ порахъ еще поддержано было разосланной въ волостныя правленія «для немедленнаго исполненія» бумагой новаго барина, въ которой, «въ цѣляхъ внѣшняго благоустройства», приказывалось старшинамъ немедленно принять строгія мѣры къ тому, чтобы при въѣздахъ въ селенія, а также при развѣтвленіяхъ и на перекресткахъ дорогъ были поставлены столбы, и на нихъ прибиты дощечки съ названіями мѣстъ, куда ведутъ дороги; также и на избахъ старостъ, десятскихъ и др. должностныхъ лицъ обветшалыя доски съ надписями должны быть возобновлены; а въ селеніяхъ такихъ-то… гдѣ у должностныхъ лицъ совсѣмъ не оказалось таковыхъ досокъ, немедленно ихъ пріобрѣсти…

Но этими мѣропріятіями въ области внѣшняго благоустройства дѣятельность новаго барина и закончилась. Все скоро наладилось «по старому, по хорошему», и между нимъ и населеніемъ участка установились простыя, ясныя отношенія.

Брагинъ сразу и прочно засѣлъ въ городѣ и только разъ въ мѣсяцъ вызывалъ въ ближайшее отъ города волостное правленіе къ себѣ на судъ. Судилъ онъ быстро и въ одинъ день рѣшалъ столько дѣлъ, сколько теперешнему барину не рѣшить и въ три дня, хотя онъ тоже рѣшительно рѣшаетъ.

Фактически главой административной власти въ участкѣ оказался письмоводитель Брагина, Матвѣй Иванычъ Алфеевъ.

Это у насъ всѣ скоро уразумѣли, и ходили къ нему и сельскія власти, и просто просители — и въ канцелярію, и на квартиру. Зналъ онъ всю подноготную, человѣкъ былъ мягкій и добродушный; бралъ немного и до чрезвычайности умѣлъ упрощать дѣло — дѣлать изъ него выѣденное яйцо.

— Что, что?.. Скажи, пожалуйста, пустяки какіе…

— Въ приговоръ, вишь, Матвѣй Иванычъ, записали, что ежели я начтенныхъ ста съ четвертью къ Покрову не внесу, такъ предать меня суду за растрату суммъ…

— Такъ, такъ… за растрату общественныхъ суммъ больше года въ острогѣ просидѣть можешь. Шутка!

— Поправь дѣло, сдѣлай милость, — просилъ отставной староста. — Истинно говорю, Матвѣй Иванычъ, свѣта вольнаго не вижу!.. Покровъ на дворѣ, а гдѣ чего возьмешь…

— Пустяки толкуешь, парень, сущіе пустяки. — Матвѣй Иванычъ машетъ пренебрежительно своей пухлой рукой и качаетъ головой. — Развѣ можно живого человѣка, если онъ умъ въ головѣ имѣетъ, въ темницу посадить… Иди себѣ съ Богомъ домой, ничего тебѣ не будетъ. Ну, поворожу тутъ малость… Приговоръ-то полежитъ. А потомъ, пошлемъ его назадъ, — скажемъ, неправильный онъ, — они у васъ всѣ неправильны; то-есть, милый человѣкъ, какъ поглядѣть на дѣло… да, съ одной стороны выйдетъ такъ, а съ другой эдакъ… А ты поклонись міру, попроси… пусть они тебя переучтутъ. Такъ-то. А приговоръ здѣсь опять полежитъ… А ты опять поклонись, четвертную заплати, да и скажи міру: братцы, вы мнѣ платили жалованья сорокъ рублей въ годъ, а вѣдь я съ семьей проживалъ триста; такъ если бы я вашихъ суммъ не растратилъ, такъ вы бы мои растратили… простите, молъ, сдѣлайте милость, сотню! Они тогда простятъ — простынутъ; а теперь они горячи… Все пустяки, другъ, — поди съ богомъ!

А приходившимъ съ прошеніями въ судъ онъ говорилъ: — Судиться да лечиться, милый человѣкъ, нѣтъ хуже, — отъ хорошаго суда на лапти не придетъ, не выручишь!

Это время отличалось необыкновенной гармоніей между органами сельскаго самоуправленія и бюрократической канцеляріей земскаго начальника. Именно, это время извѣстно усиленіемъ власти міра и паденіемъ бумажнаго производства въ волостныхъ канцеляріяхъ. Количество исходящихъ бумагъ, превышающее въ Ивановскомъ правленіи теперь полторы тысячи номеровъ, не достигало тогда и половины этой цифры.

Міряне, нужно сказать, пользовались случаемъ и много самовольничали. Они безпрепятственно производили складки-накладки, г. е., частные уравнительные передѣлы земли въ нарушеніе закона 1893 года. Вовремя, къ сѣву, дѣлили «магазейное зерно» и успѣвали раздѣлить и рубили лѣсъ въ пору — «до сока». А общественные приговоры объ этомъ, — для разрѣшенія произвести раздѣлъ лѣса и зерна, — представлялись барину послѣ того, какъ засѣянное зерно ужъ всходило, и лѣсъ превращался въ дрова. Приговоры эти возились старшинами «заодно» вмѣстѣ съ прошеніями о разрѣшеніи волостного схода, къ тому времени уже состоявшагося. Такъ какъ отъ этого зерно всходило не хуже, а вовремя срубленныя дрова были лучше срубленныхъ не вовремя, въ чемъ мужики были убѣждены, и Матвѣй Иванычъ съ ними былъ вполнѣ согласенъ, то это и дѣлалось.

Рѣдко, но на первыхъ порахъ Брагинъ еще пытался нарушить эту тишь и гладь въ участкѣ, и тогда, случалось, къ одному изъ волостныхъ правленій внезапно бѣшено подлетала тройка съ подвязанными колокольчиками, появлялся баринъ съ грозными бровями и, что называется, накрывалъ старшину и писаря…

Но изъ этого никогда ничего не выходило: онъ всегда находилъ полный порядокъ, все въ наличности и полное устремленіе къ исполненію. Онъ не зналъ, что Матвѣй Иванычъ во-время извѣщалъ волостныхъ властей о ревизіяхъ барина.

Вспоминается мнѣ послѣднее время службы Брагина, недавнее время, — время великой смуты умовъ, шатанія и растерянности властей. Вдали бушевали бури, но надъ нашими полями стоялъ плотный и густой туманъ Долетавшія вѣсти не разсѣивали его, но тревожили, волновали умы. Баринъ первый растолковалъ мужикамъ значеніе момента. Поведеніе его въ это время весьма смущало мірянъ.

Брагинъ неожиданно сталъ проявлять странную для него торопливую дѣятельность. Собиралъ и ѣздилъ на сходы. На сходахъ говорилъ цѣлыя рѣчи. Къ общему изумленію, онъ говорилъ объ ослѣпленныхъ гордыней людяхъ, стремящихся пошатнуть вѣковые устои; о волкахъ въ овечьей шкурѣ, сѣющихъ смуту; о долгѣ и необходимости платить подати и налоги… и т. п. И если при этомъ мужики, равнодушно и молча выслушавъ, стояли, что называется, чурбанами, то онъ раздражался и начиналъ кричать:

— Я знаю, что вы думаете, но этого вамъ не придется! Знайте, что плетью обуха не перешибешь!..

Или пытался убѣдительно доказывать, что, въ сущности, правительство имъ гораздо больше даетъ, чѣмъ беретъ. Указывалъ на помощь во время голодовокъ, на врачебную помощь, обученье въ школахъ, дороги и т. п…

Въ результатѣ, міряне въ это время составляли приговоры о согласіи выселять смутьяновъ; собирались избить кое-кого изъ читающихъ книжки и… стали плохо платить подати…

Вообще, люди у насъ запоздали, и революціонные эксцессы — ничтожнаго, правда, значенія, отмѣчены уже въ періодъ всеобщаго успокоенія. Но общественное самосознаніе по пути развитія сдѣлало за это время дистанцію огромнаго размѣра. Произошелъ, какъ теперь говорятъ, большой сдвигъ общественной мысли съ тѣхъ трехъ китовъ, на которыхъ она стояла.

Теперь у насъ опять новый баринъ, его фамилія Шмидтъ.

Онъ у насъ еще недавно, но понятіе баринъ, за послѣднее время такъ обидно умалившееся въ участкѣ, до мирнаго равнодушія къ нему, при немъ много выросло и продолжаетъ расти. Можно сказать, что оно никогда не занимало такого большого мѣста, какъ теперь, и не привлекало такого безпокойнаго вниманія.

Уже его первое появленіе въ волостяхъ участка, окруженнаго толпой верховыхъ стражниковъ, заставило о себѣ говорить. Затѣмъ скоро всѣ почувствовали, что возжи, слабо болтавшіяся въ рукахъ стараго начальства, стали подбираться и натягиваться все сильнѣе и крѣпче. Міръ почувствовалъ тѣсноту, и староста его оказывался въ административной цѣпи впереди, но не съ міромъ, а противъ міра; изъ передового барана-вожака въ стадѣ онъ превращался въ злую хозяйскую собаку.

Фигура, ловко поставленная на перекресткѣ всѣхъ дорогъ мужика, пріобрѣтала грозныя очертанія, — стало ни пройти, ни проѣхать.

Производилось укрѣпленіе расшатанной власти.

III. Выборы волостныхъ судей.

Предо мной уже тянулись заборы лучшей улицы нашего уѣзднаго административнаго центра. Эта улица по внѣшнему виду мало отличалась отъ нашихъ сельскихъ улицъ, примѣчательныхъ, благодаря частымъ пожарамъ, хорошими постройками; но пріятный запахъ папиросы въ зимнемъ воздухѣ и подстриженные, ловко одѣтые люди съ суетливыми движеніями, сильно отличавшіеся отъ нашихъ бурыхъ, мохнатыхъ мужиковъ, говорили объ иномъ мірѣ, гдѣ, по пословицѣ, живутъ на болотѣ, ржи не молотятъ, а сыто живутъ.

Поставивъ лошадь на постояломъ дворѣ, я почистился, причесался, привелъ себя въ надлежащій видъ и, торопясь, уже черезъ полчаса съ почтительнымъ, но исполненнымъ собственнаго достоинства видомъ, поднимался по лѣстницѣ въ канцелярію барина.

На площадкѣ стоялъ огромный, сѣрый песъ. Я подумалъ: можетъ, не укуситъ, — и, вѣжливо обойдя его, отворилъ дверь и вошелъ въ канцелярію.

Въ канцеляріи, у самой двери, въ почтительно напряженной позѣ, стоялъ большой и очень представительный старикъ съ цѣпью и знакомъ на шеѣ. — Тоже старшина, — подумалъ я.

А за большимъ столомъ, напротивъ, размашисто писалъ знакомый помощникъ писаря изъ сосѣдней волости, и, къ великому моему удивленію, прищуривъ свои умные глазки и сложивъ пухлыя руки на животѣ, благодушно попыхивалъ папиросой все тотъ же Матвѣй Ивановичъ.

Я зналъ, что старикъ ушелъ вмѣстѣ съ Брагинымъ. Онъ, мнѣ казалось, совсѣмъ не подходилъ къ новому режиму, и я удивился, увидѣвъ его на старомъ мѣстѣ. Впослѣдствіи я узналъ, какъ это случилось, что онъ остался на прежнемъ мѣстѣ. Письмоводитель, котораго привезъ съ собой баринъ, запуталъ дѣла, и тотъ смѣнилъ одного за другимъ нѣсколькихъ писарей, которые, не обладая для этого необходимыми энциклопедическими знаніями, дѣла еще больше запутали и осложнили ихъ до того, что баринъ замучился; тогда Матвѣй Иванычъ, дожидавшійся такого момента, предложилъ свои услуги и… старый волшебникъ мигомъ наладилъ все. Хотя старикъ немного и сократился, но, безъ сомнѣнія, твердо надѣялся, что, Богъ дастъ, будетъ такъ, какъ надо, — по старому, по хорошему. А такъ какъ при новомъ режимѣ размѣры бумажнаго производства неизбѣжно должны были возрасти, то онъ потребовалъ себѣ помощника и, по приказанію барина, въ канцелярію присылали изъ волостей помощниковъ писарей, и это барину ничего не стоило.

— А-а! ваше степенство… новое степенство! — привѣтствовалъ меня Матвѣй Иванычъ. — Да-а… такъ, такъ. Ну что-жъ…

— Простите, опоздалъ я немного, Матвѣй Иванычъ. Явиться приказано было въ 8 ч. — говорилъ я, безпокойно поглядывая на дверь, изъ которой долженъ былъ появиться баринъ.

— Что, что!.. Пустяки, ваше степенство, — баринъ встаетъ въ 11 часовъ. Господа встаютъ рано только лѣтомъ на дачѣ… Да, да… Дальше, Мишуковъ… въ семидневный срокъ по полученіи сего, во исполненіе приказанія моего, примѣнительно ко второй части пункта 3, циркуляра отъ… и т. д. — диктовалъ онъ молодому писарю.

— Нѣтъ, не опоздали, — обратился онъ опять ко мнѣ. — Вотъ, возьмите присяжный листъ и сходите къ Ивану-Предтечѣ, примите тамъ присягу и приходите сюда… Да, да… Дальше пиши: съ препровожденіемъ бланка вѣдомости, форма номеръ четвертый, и циркуляра господина главноуправляющаго… главно-у-правля-юща-го…

Черезъ часъ, когда я принялъ присягу и такимъ образомъ былъ утвержденъ въ санѣ старшины и церковью, вернулся въ канцелярію и всталъ, въ ожиданіи выхода барина, на свое мѣсто у дверей въ рядъ со старикомъ-старшиной, костенѣвшимъ отъ долгаго, непривычнаго и волнующаго ожиданія, — Матвѣй Иванычъ вдругъ обратился ко мнѣ съ удивительнымъ, какъ показалось мнѣ, предложеніемъ.